Ветви пустоты

Глава 1

Разрывая тишину двора, пронеслись, оглушительно каркая и стрекоча несколько ворон и сорок, в очередной раз из-за чего-то поссорившись. Звуки достигали домов, многократно отражаясь и наслаиваясь друг на друга, наконец стихали, оставляя качающиеся деревья на едине с собой. Через мгновение по дороге поскрипывая прополз грузовик в смрадном облаке своих же выхлопных газов и пыли. Просыпался благословенный город Берданополь. Кривые крыши домов уже купались в летних лучах солнца, а мрачные дворники заканчивали свои каждодневные танцы с метлами. Не менее благословенные жители города называли его не иначе как Бредонополь, так архитектура была настолько затейливой и нелепой, что казалось город строили все самые необычные люди планеты. На самом деле в планировке существовала определенная не заметная простому не опытному взгляду структура, напоминающая Шри Янтру. Дома были столь непривычны тоже по определённой причине, которую можно было узнать в местном краеведческом музее или в архиве города. Основных архитекторов, если не считать новоделов, было трое и все были греками, опорных домов было девять, плюс все второстепенные, которые находились на пересечении условных линий, идущих между этими главными домами. И по каждому дому были написаны отдельные большие монографии, которые также хранились в том же городском музее. 

 Голуби под крышей издавали надрывные пугающие звуки, и Полина, зайдя в ванную комнату опять боязливо пригнулась. Она недавно переехала в эту квартиру на последнем этаже и до сих пор не могла привыкнуть к страшным воркованиям, больше похожим на утробные рычания демонов, взывающих к своему господарю. Взяв аккуратно зубную щетку, она выдавила на нее крупную горошину изумрудной пасты и посмотрела через нее на лампочку. Было красиво, как под водой и тут она почувствовала боль в правой части головы. Сморщившись, Полина подошла к окну и начала чистить зубы.

 Дом был не большой всего в три этажа. Из-за двух эркеров он казался пузатым и вызывал улыбку у всякого, кто его видел. Эркеры заканчивались на втором этаже, а на третьем этаже, где теперь обитала Полина, это место занимал балкон с высокими черными кованными ограждениями и вышарканными до зеркального блеска перилами из неизвестного светлого дерева.

 Выбирая эту квартиру Полина, заметила одну странность. В других квартирах она всегда сталкивалась с характерным для этого места запахом, который создавали хозяева, вещи их окружающие и прочее. Эти запахи как правило было сложно описать, они не принадлежали к разряду общепонятных. Они были неким дополнительным атмосферным слоем и вызывали либо отторжение, либо безразличие. А здесь не пахло ничем. Полина тогда перед покупкой подумала, что наверно ей предстоит создать свой жилищный аромат. И в тот же день купила большой горшок с лавандой, чтобы она стала первой нотой в домашнем уюте.  

 Утро выдалось солнечным и суетливым, Полине нужно было успеть за два часа собраться, заехать на работу чтобы написать заявление на отпуск и каким-то образом быстро добраться до вокзала, чтобы встретить Ольгу, с которой она переписывалась в течении всего прошлого года после смерти матери. Да, тогда с появления этой Ольги и начались все эти невообразимые события, которые полностью изменили и ее жизнь и ее саму.

 Мама умерла тихо во сне, а на кануне она первый раз Полине рассказала об отце правду. Оказалось, что он был вовсе не геологом, погибшем в экспедиции по разведке алмазов, а бродячим цыганом, исповедовавшим тайный культ, о котором она мало что помнила и знала, несмотря на то что он про него много ей рассказывал. Видимо множество мудрёных терминов и замысловатость повествования не смогли дать ей четкого понимания. Единственное что она точно запомнила, это то, что адепты не могли заводить семьи, кочевали всегда по одиночке и встречались только раз в году в условном месте, которое оговаривалось на последнем собрании заранее.

— Ты, Поля не ругай меня старю за ложь, сама подумай, ну, как такое расскажешь, да еще ребенку, а потом уже и не до этого было? Отец твой хороший был, ласковый, красивый, как ночь, любила я его, но за всю жизнь мы только два раза и встретились, первый раз, когда тебя зачали, а второй раз, он появился спустя, по-моему, лет через десять. Ты тогда в пионерском лагере была…

— Мам, а звали его как на самом деле, ведь не Всеволод?

— Нет, мне просто это имя нравилось, я и дала тебе такое отчество… Его звали — Марум… от него у тебя такие же темно зеленые глаза и темные волосы. Он говорил, что такие как он — это те, кто держит небо, но что это, я не знаю. Он еще много чего рассказывал, но я уже ничего не упомню….

На следующий день ее не стало. Не успев отойти от похорон, Полина получила письмо, обычное бумажное письмо какие писали в прошлом веке, написанное корявым почти детским почерком, из которого она узнала, что у нее есть сестра по отцу — Ольга. Потом они много переписывались с ней и говорили по телефону. А весной Ольга позвонила и сказала, что им нужно встретиться, так как отец умер и кое-что передал им обеим. Договорились, что обе возьмут отпуск летом и Ольга приедет к Полине.

 Автобус, немного поворчав, распахнул двери и Полина вспорхнула сразу на последнюю ступеньку, а потом уселась возле окна. Она пять сморщилась, б так как боль перекачивала в область между лопаток и видимо на долго там засела. Мимо понеслись мокрые улицы, залитые светом, деревья, облепленные без умолку галдящими птицами и размазанные лица прохожих. Ехать до вокзала было долго и Полина невольно задумалась перед встречей с сестрой: «… а может это все выдумка и она мошенница? Тогда откуда она узнала об отце? И почему отец в конце жизни остался с ней, а не со мной? И что такое оставил им Марум? Имя такое Марум, наверно что-то значит…Почему он ни разу так и не встретился со мной?» Еще множество всего вращалось у нее в голове, но когда она увидела Ольгу, то все сомнения сразу пропали. Она была точной ее копией, такая же осанистая, высокая и порывистая. А главное лицо, Полина как будто глядела в зеркало. Мужчины в минуты откровения говорили ей, что она одновременно и красива, и не красива и что чем дольше смотришь на нее, тем больше раскрывается ее красота. А после длительной дружбы ее внешность все находили совершенной. Сейчас смотреть со стороны на себя ей было не привычно, даже страшно. На ум приходили фатальные истории про двойников и все такое прочее в этом духе. Раньше, до знакомства с Ольгой она часто видела себя во сне разговаривающую и путешествующую саму с собой, но как оказалось это была ее сестра…

— Привет сестра!

— Привет! — Ольга тоже озадаченно оглядывала Полю. — Ты прям такая, как я себе представляла…ну, такая, как я. Слушай ты не голодна? Пойдем, что-нибудь съедим?

Еще немного поглазев друг на друга, они, взявшись за руки пошли в город.

— Ты знаешь, почему все правители и прочая элита всегда находятся в отдалении от большинства?

— Ты имеешь ввиду все это привилегированное положение, отдельные большие дома, редкие встречи, изысканное меню и развлечения?

— Да, но это все сейчас опошлилось стало вульгарным и обросло ненужностями, на самом деле истинный правитель всегда уединен, аскетичен и экзистенциально, и физически. Идеальный правитель даже не заводит семью…

-Да, это понятно избранность обязывает, но сейчас все по-другому…

— Сейчас люди измельчали, сейчас элитой становится тот, кто богат, а не тот, кто к этому предрасположен. Избранность, как ты выразилась, это неизбежный социальные феномен, закономерный и направленный на развитие общества. У коллективных насекомых, например у муравьев или скажем пчел королева и ее приспешники даже физическое строение имеют иное чем у прочих. У людей то же самое, их можно просто отличить по строению тела. Есть очень много признаков… А то, что мы видим сейчас это полная девиация, которая разрушает не только общество, но и в первую очередь тех, кто возомнил себя элитой. Слава Богу общество спасается отдельными течениями, которые его оздоравливают и направляют на путь истинный. Правда многие из этих течений тоже сбиваются с толку и начинают вырождаться. Например народовольцы, переросшие в революционеров… террор, а потом более семидесяти лет стагнации. Поэтому то, чем занимался папа, это очень важно. Мы с ним много беседовали по этому поводу. Мы с тобой одни из немногих наследниц того, что они называли Тодадлихо. Я не знаю, что он нам передал, но суть идеологии их, а теперь и нашего общества я знаю. Марум сказал, что как только мы откроем с тобой этот пакет, то случится посвящение и мы все-все поймем. Он сказал, что это будет подобно неописуемому наслаждению.

— А… тоже недавно думала про наслаждения, и вот заметила, что все они имеют какой-то конвульсивно убывающий характер.

— Да, ты наверно права, не думала об этом…

Расположившись в ближайшем кафе, они заказали омлет с овощами и продолжали общаться. Полина, вытянув ноги пристально посмотрела на Ольгу.

— Я сегодня странный сон видела…

— Да, сны они такие, почти всегда странные. И что там?

— Запомнила из всего множества только одно. Были какие-то геометрические образы, где вертикальное превращалось в горизонтальное и наоборот, затем был еще ряд непонятных фигур, и все это в виде картинок из комиксов, а потом в заключении появилась картинка, но я ее воспринимала как слова почему-то. И было сказано, что для того, чтобы стать совершенным, святым или пробужденным, нужно быть лишним человеком.

— Стать лишним человеком?

— Да…

— Пока не понятно…

— Иногда кажется, что истинная жизнь там, во снах, а здесь это так грубые отголоски реальности, которые как отработанная порода после добычи золота лежат и мозолят глаза.

 

 На следующее утро Ольга, выйдя на балкон увидела на асфальте перед домом рисунок, выполненный цветными мелками, на нем был изображен пузатый человечек с очень большими ушами. Рисунок мог бы показаться детским если бы не обилие деталей. Человечек был страшным, он огромными руками зажимал свои уши, и смотрел прямо на нее.

— Поля, посмотри на этот ужас!

Полина тоже вышла на балкон.

— Действительно гадкий какой, он пугает… наверно местная детвора изгалялась. Давай смотреть подарок папы?

Ольга кивнула и пошла рыться в чемодане.

— Поля, его нигде нет!

Ольга с полностью вытряхнутым содержимым сидела растерянная на полу.

— Слышишь?

Полина приставила указательный палец к пухлым губам. Так постояв немного, она махнула рукой.

— Наверно показалось.

— А что ты слышала?

— Не знаю какой-то монотонный гул, а потом он стих.

Но на следующий день этот гул слышали уже все. Он то пропадал, то возникал вновь, как будто, кто-то неуверенно пытается пробиться наружу. Еще через день этот шум стал постоянным и значительно прибавил свою громкость. Источник его был неясен, казалось, что он просачивается прямо из воздуха, из земли, отовсюду. От него нельзя было уйти, единственное что оставалось это закрыть уши. Видимо от действия этого шума все птицы больше не пели. Было странно и не привычно выходить на улицу под этот гул и видеть полное безмолвие природы. Многие стали носить беруши и объясняться жестами и короткими записками. В новостях передавали, что это происходить повсюду. А через неделю у всех выпали волосы. Некоторые стали носить парики, все возможные головные уборы, но смотреть на оставшееся лысое большинство было непривычно и страшно. Полина с Ольгой носили одинаковые платки, повязанные на голову как у бабушек и часто друг над другом смеялись.

 Однажды Ольга увидела, как Полина морщиться и обняв ее, присела с ней рядом.

— Тебе больно?

— Не обращай внимания со мной такое было всегда сколько себя помню… У меня блуждающая боль, она переходит из одной части тела в другую, меняя свой характер и интенсивность… Но иногда она становиться на долго такой тихой, что почти не беспокоит…

— У меня то же самое! Только я уже привыкла и только во время самых сильных приступов остаюсь дома и лежу… Меня папа научил делать так, что я слышу и вижу все то, что происходит внутри тела. Боль — это такая пустота, которая то увеличивается, то уменьшается. Я тебе сейчас покажу это упражнение… с помощью него можно эту пустоту уводить в относительно безопасное для тебя место, например в кости ног или рук… Смотри, упражнение простое.

 Ольга встала напротив, она была обнажена, и Полина сразу поняла, как его исполнять. Она то же встала, сомкнула свои ноги присела, как сестра, так же резко выдохнула воздух, потом медленно выпрямилась, сделала небольшой шаг влево и живот сам собой втянулся так, что казалось он сейчас прилипнет к спине.

— Поля! Сейчас закрой глаза и смотри в себя!

И тут Полина увидела себя изнутри. Направляя внимание, она проследовала по какой-то траектории и оказалась возле места, где очень болело. Это действительно была пустота, она пульсировала и казалось тоже наблюдает за своей хозяйкой.

— Поля представь, что ты сжимаешь ее руками и переносишь вниз.

Полина осторожно взяла ее воображаемыми руками и понесла вниз, к подошве правой ноги, а потом сжала ее, как только смогла и та стала маленькой как крошечный пузырек. Вынырнув из себя, она с жадностью вдохнула воздух и от слабости рухнула на пол.

— Ты привыкнешь, это поначалу возникает такая слабость, а потом сможешь это делать, не напрягаясь… Правда иногда бывает так, что ничего не получается сделать, и пустота растет и растет, не знаю почему и даже папа не смог этого объяснить… Тебе уже лучше?

— Да, спасибо… я вся вспотела, пойду в душ…

Тут внезапно Полина взахлеб разрыдалась и отвернулась.

— Ну, Поля, ты чего, все пройдет, вот увидишь, меня после этого упражнения боли почти не мучают. За год бывает раза три того, с чем я не могу справиться, но это терпимо… во время этого еще можно голову отключить и заснуть, пока все не кончиться… я тебя научу!

— … я хочу, чтобы никто не страдал, — она раскраснелась и еле выговаривала слова — мне всех жалко понимаешь? Мы все такие несчастные и многим так плохо, я не из-за своей боли…
Ольга покрепче обняла сестру.

— Успокойся, это понятно… помнишь Достоевский в «Идиоте» написал, что красота спасет мир?

Полина, утирая слезы и сопли настороженно закивала.

— Так вот Красота — это наиболее оптимальное во всех смыслах существование формы, это то, что потом может развиваться, это то, к чему стремятся. Красота — это как закон тяготения, это одно из проявлений любви! Истинная красота самодостаточна и привносит в окружение ту гармонию, которая заставляет все крутиться вокруг нее, как вихрь! Она заражает собой в хорошем смысле, облагораживает… Но есть и сдерживающие моменты, которые ее ограничивают, иначе бы все не смогло существовать. Просто сейчас этих моментов очень много, все разграничено и очерчено. Законы, деньги, техносфера, не правильное воспитание, питание…

 Обезумевшие от жары и безысходности мухи упрямо бились о стекло, карабкались вверх, упираясь о раму, съезжали вниз и все опять повторяли сначала. День развернулся небывало жарким и пронзительно ярким. Солнце как-то по-особому светило и все казалось более светлым чем обычно и необыкновенно живым. Сестры сами того не заметив, уснули.

  Гул закончился, вся стало возвращаться к привычному существованию. За окном висел непрерывный многоголосный хор птиц всех мастей и видов, а в кустах звонко трещали кузнечики. Сухой воздух носился по улицам залетал в окна и уже очутившись в квартирах безжалостно парил людей и животных. Невыносимый гул, приведший всех к облысению, стих навсегда.

 Сестры видели один и тот же сон одновременно. Маленькая девочка, лет пяти шести сначала медленно идет по лесной тропинке, а потом, услышав поодаль треск, в непроглядных дремучих зарослях, начинает быстро, что есть силы бежать. На ней длинное зеленое платье, постоянно цепляющееся за траву и вывороченные наружу корни деревьев и красный рюкзачок, из которого выглядывает рука пластиковой куклы с растопыренными пальцами. Девочка, задыхаясь бежит, а треск окружает ее, он теперь повсюду и впереди и с боков и сзади. Запнувшись о кочку, она падает, что-то кричит тонким испуганным голосом, встает и бежит дальше. И кажется, что это не закончится никогда… В дверь резко постучали. Полина встала и не одевшись пошла открывать. На пороге стояла та самая девочка, но уже в длинном темно фиолетовом платье, сшитым словно из цветов кипрея. Красный рюкзачок теперь она держала в обоих руках, прижимая к груди. Сон как будто продолжался. Подошла так же не одетая Ольга и уставилась на ребенка, который начал меняться. Она становилась с каждым мгновением больше и взрослее. Вот спала ее детская припухлость на лице, потом она вытянулась и стала неказистым подростком с неопределённым взглядом, затем еще подросла и оказалась очаровательной невинной девушкой, в позе которой виднелась и мягкая уступчивость и едва заметное упрямство одновременно. Наконец она вошла в возраст Ольги и Полины и вместе с исчезающими одеждами перед ними предстала полная их копия, с совершенным безукоризненным телом и красивым лицом, со слегка проступающими острыми скулами и впавшими щеками. Неизменным остался только рюкзачок. Она протянула его девушкам и вошла в квартиру. Все трое прошествовали в большую комнату и молча уселись на полу. Рюкзак поставили по середине и так же не произнося ни слова стали на него смотреть. Теперь метаморфозы стали происходить и с ним. Сейчас он уже напоминал большое бычье сердце, которое становилось гигантским и пунцовым, как зимний закат. Оно шевелилось, сжимаясь и разжимаясь, перекачивая только ему видимую кровь. Стволы трубок из него росли на глазах, разветвляясь и опутывая собой всю комнату. Так продолжалось наверно весь день, сестры как завороженные смотрели на это, не смея ни шевельнуться, ни что-либо произнести. Иногда переглядываясь, они неизменно вновь обращали свое внимание на сердце, которое уже стало размером с большую собаку и даже чем-то напоминало ее, только очень уродливую, стоящую на множественных тонких ножках артерий и вен. Наконец все смолкло, сердце остановилось, лианы из трубок стали утончаться и исчезать, потом сердце высохло, превратившись в большой холщовый мешок шафранового цвета. Незнакомка придвинула его к себе и извлекла из него чью-то голову, а потом произнесла: «это то, что передал нам папа…»

— А что это? Вернее, кто это?

— Это его голова, папина голова…

Все трое уставились на голову и странно было то, что она была обращена прямо на каждую из смотрящих.

— Ольга, а как же то, что передал отец тебе?

— Поля, я уже даже не знаю, может это оно и есть… правда пакетик был небольшим… — Оля обернулась к вошедшей — Ты кто?

— Меня зовут Тоня, я ваша сестра.

— Третья… интересно еще будут? — Полина улыбнулась — девочки смотрите!

Все опять посмотрели на голову. Она медленно открыла рот и произнесла звук «О», а потом стала открывать глаза, моргая, как будто пробуждаясь от долгого сна. Через некоторое время она пристально уставилась на девушек.

— Где четвертая? — шипящим голосом сказала голова.

— Ага, все-таки будет и четвертая…

 Лицо отца нахмурилось, не принимая шутку.

— Оля, сверток на дне, открой и покорми меня пожалуйста.

Ольга встала и отправилась опять рыться в своем чемодане. Спустя пять минут она вернулась. Вскрыв бумажный конверт все увидели пять кусочков чего-то темного очень похожего на хлеб, который раньше был лепешкой, а теперь разломанный почти на равные пять частей.

— Съешьте все по кусочку один дайте мне, а пятый оставьте Зосе, я вижу, она скоро придёт.

Пожевав свой кусок, голова закрыла глаза и замерла. Полина поднялась и пошла одеваться.

— Жуть какая-то девочки, вам не кажется? Кто-нибудь хочет чаю? Тоня одень вот это — она передала ей одно из своих платьев. Тоня молча взяла и одевшись пошла следом на кухню. Ольга посидела и, погладив голову отправилась следом за сестрами.

— А ты Тоня откуда?

— Я из Кемерово, сегодня только поездом приехала, папа рассказал, как вас найти. Его голос у меня в голове с самого детства, сколько себя помню…

— И как это с голосом в голове жить?

— Да нормально, пока мама была жива она даже через меня с ним разговаривала…

— Ну что сестры ждем четвертую? Наверно тоже будет похожей на нас…

Зоя как в сказках появилась через три дня и три ночи. Она действительно была похожа на остальных, но была намного красивее их всех. Если в Полине эти черты проступали робко и едва намечаясь, а в Ольге и Тоне они проступали, явно показывая себя в полной мере, то в Зое они имели законченную степень, даже превосходную. О такой красоте говорят, что она не возбуждает, не терзает, а наоборот успокаивает, заставляя созерцать себя все вновь и вновь. Девушки не закрывали дверь и спустя три дня, на следующее утро, дверь открылась и на пороге возникла Зоя, с гладким черепом в каких-то фиолетовых поношенных шароварах, больше напоминающих юбку и тонкой кофточке такого же цвета. За спиной виднелся большой туристический рюкзак. Улыбаясь, она зашла и поклонилась, потом достала из кармана небольшую дощечку и показала девочкам. На ней было красивым почерком выгравировано: «Меня зовут Зоя, я не разговариваю и не слышу.» Ольга передала табличку Тоне, а Тоня затем Полине. Зоя не переставая улыбаться скинула рюкзак на пол, в котором от удара видимо что-то разбилось и немного зазвенело и стала обнимать всех по очереди, а потом расплакалась. Девочки усадили ее на диван и напоили чаем. Зоя достала блокнот и написала, что может читать по губам и просила не отворачиваться и смотреть на нее, когда кто-нибудь будет говорить.

— Ты знала отца?

Зоя замотала головой нет. Ее улыбка расслабляла и заставляла улыбаться в ответ, поэтому все сидели и лыбилсь тоже, но это не выглядело глупым или смешным, была такая атмосфера, как будто произошло что-то хорошее и все дождались того, чего ждали. Зоя опять уткнулась в блокнот: «После двадцати одного года были сны, много снов, я все знаю, и еще потом, когда эти сны прошли, появился папин голос.»

— Во мне тоже папин голос в голове — посмотрела на нее Тоня. Зоя заулыбалась еще шире и опять стала всех обнимать. Оля, встала и ушла на кухню, затем вернулась с пакетиком и раздала всем по куску разломанной лепешки.

— Папа уже съел…— сказала Полина Зое. Все сидели и молча жевали. Вкус был похож на яблочную пастилу, к которому примешивалось что-то едва уловимое похожее на мандарин. Голова Марума открыла глаза и посмотрела на дочерей.

— Сядьте вокруг меня, так будет легче. Девушки спустились с дивана и почти так же, как в прошлый раз расселись вокруг головы, Зоя устроилась между Полей и Ольгой. Глаза Марума несколько раз моргнули, прежде чем закрыться, а затем он запел какую-то грустную песню, очень похожую на колыбельную. От нее становилось печально и клонило в сон.

 Потом откуда-то появилось множество насекомых, напоминающих майских жуков, только на очень длинных тонких лапках и стали обматывать голову каким-то желтым волокном. Марум продолжал петь, и с каждым мгновением его голос становился все глуше и глуше, пока совсем не смолк, но вместо него в воздухе повис звук «О». Девушки завороженно смотрели на происходящее. Затем кокон изнутри пробили ветвящиеся в разные стороны зеленые стебли, которые обвили замерших сестер и заполнили собой почти все пространство в комнате. Потом рост прекратился и все начало пульсировать. Девушки видели, как стебли становятся из изумрудных ярко пунцовыми и когда они уже перешли почти в невозможно темно красный цвет, все смолкло. Стебли на глазах пожухли и с хрустом падали вниз, а перед ними в кругу опять было большое живое сердце. Зоя уже не видела сидящих радом сестер, они переместились в нее сложились как колода карт, стали ее полноценной частью. Теперь она слышала и чувствовала, что может говорить. Открыв глаза, она посмотрела на Марума, но место было пустым, и только теперь она поняла, что он тоже внутри нее и это от того так двойственно бьется сердце, а вернее два сердца, временами заглушая шум, доносящийся с улицы. И еще она теперь точно знала, что ее зовут просто О.

 О прислушалась, с улицы доносился сильный шум ветра, она так давно этого не слышала, с того самого момента, когда в десять лет, на ее дне рождения в голове поселился голос папы, а все остальное пропало. Сначала пропало даже зрение, но спустя месяц, оно восстановилось, а вот слух и речь нет. Теперь она слушала и наслаждалась этими порывами ветра, которые ласкали как речи любовника, потом она вышла на балкон и вздохнув глубоко увидела, что вокруг лес. Кряжистые деревья росли повсюду между домов и улиц. В одночасье город перемешался со старым лесом, папоротник и хвощ заполонили собой все газоны, кое-где сквозь асфальт пробивались тонкие стебли каких-то неизвестных трав. О вышла на улицу, петляя между корнями и кустами малины, она пошла вперед. На некоторых стволах, тех, что были потолще, медленно ползли гигантские улитки, оставляя за собой слизистые следы, где-то виднелись отложения икры, больше напоминающие кучи живых глаз, беспрестанно озирающихся вокруг. Вдруг что-то ее остановило, что-то внутри просто закричало стоп, и она встала. После эта же невидимая сила заставила ее встать вверх ногами. О встала на руки и ногами оперлась о ближайший ствол дерева. Мир вверх ногами оказался другим, да это был все тот же город, перемешанный с древним лесом, но теперь в нем было много людей, они ходили, смеялись, держались за руки. Рядом прошла молодая пара, не обратив на нее никакого внимания. Через какое-то время руки стали болеть, но сила не отпускала ее. Затем произошло что-то странное, не меняя положение у нее голова перетекла снизу вверх, а ноги на землю. В голове зашумело, все три сестры стали бурно обсуждать происходящее. Но неведомая сила на этом не остановилась, она дала мощный импульс и О побежала, так быстро, как только могла. Аккуратно перепрыгивая ямы, холмики и корни она лавировала между деревьями, многочисленными людьми, сворачивала в какие-то переулки, где дома то сужались, то расширялись, забегала в подъезды и пробегала дальше уже по лестницам, выскакивала на крыши и неслась по ним, затем опять спускалась вниз. Город не кончался, возникало ощущение того, что бежишь по кругу, но все вокруг постоянно менялось и было разным. Наконец, когда уже солнце почти скрылось за очередным желтым домом, О почувствовала, что опустошена, что ног как будто больше нет и нет необходимости бежать. Она остановилась, сумерки уже стали заполнять собой улицы, как заварка заполняет стакан, чтобы он был кем-то выпит, а на дне остались чаинки впечатлений. О подошла к корявому дереву, чьи ветви частично опускались на землю и устроившись между ними закрыла глаза. Теперь она знала, что сила ее не оставит и что она полностью принадлежит ей. Теперь для нее полностью открылось значение происшедшего и что ей надлежит делать дальше.

Глава 2

— Майор, прошу вас будьте деликатней с ним, он очень болен… может быть совсем не стоит с ним встречаться? Ну, что он вам расскажет? Какую-нибудь религиозную чушь и только, а потом мы его неделю, а то и больше будем успокаивать… Вы знаете, кто его отец?! Поверьте, лучше все оставить…

— Антонина Михайловна, я сам не в восторге от того, что мне поручили это дело, но что поделаешь, нужно услышать как можно больше свидетелей и … это моя работа… а кто его отец?

— Это очень влиятельный человек, в тех кругах, где он вращается, деньги уже не имеют значение. Собственно Родион здесь и имеет персональных врачей только из-за него, иначе бы за его лечение никто не взялся. В общем-то, это даже не лечение, это скорее очень тщательный уход и обслуживание. Ему нельзя помочь…

— Почему?

— Во-первых, у него личностная предрасположенность к деперсонализации и потом этот случай с девушкой, которой он увлекся, Полина кажется…

— Да, Полина Всеволодовна Марум…

— С ней что-то случилось?

— Да, я расследую то, что с ней произошло, но, к сожалению, не могу вам ничего рассказать… в интересах следствия сейчас все засекречено. С вами я так откровенен, потому что вы и так от Родиона узнали многое. Теперь после всего того, что я прослушал в записи, мне нужно лично с ним поговорить и попытаться выслушать историю еще раз с наводящими вопросами, которые возможно кое-что прояснят…

— Понимаю, вас Семен Федорович, но как бы не случилось не приятностей… Вот домик, где он содержится, в прихожей, отдайте этот пропуск сиделки и, если что обращайтесь к ней, ее зовут Александра Сергеевна, очень добрая женщина. Она может его разговорить, но еще раз прошу, будьте с ним осторожны… надеюсь его родители ничего не узнают…

— Да, спасибо.

Анна Михайловна неспешно открыла дверь и поклонившись майору, поспешила обратно к главному корпусу. Семен вошел в тусклый коридор, где на софе дремала маленькая старушка и чему-то тихо улыбалась во сне. Откашлявшись, он шепотом произнёс, не узнавая свой голос: «Извините, Александра Сергеевна, мне нужно поговорить с Родионом». Старушка приоткрыла глаза не переставая улыбаться. Теперь, после пробуждения ее морщинистое лицо казалось не живой маской. Она медленно поднялась.

— Вот здесь пропуск, сказали вам отдать.

— Да, здравствуйте. — взяв уже успевший помяться листок, она долго смотрела на него не понимающим взглядом, а потом подняла глаза на Семена.

— Ты милок, надолго к нему?

— Не знаю, как получиться, а он еще спит?

— Нет, он никогда не спит, сидит и в окно смотрит, иди, раз пришел.

Семен снял пальто, шапку и положив их на свободный стул, вошел в комнату. Она оказалась очень светлой, окно, обрамленное желтыми длинными шторами, было раскрыто, напротив него стоял стул, на котором сидел не естественно прямо молодой человек. Семен закрыл дверь и остановился. Шторы медленно шевелились от ветра, а Радион неподвижно сидел и глядел немигающим взглядом в даль. Полицейский обошел его, стараясь заглянуть в глаза.

— Здравствуйте, Родион. — ответа не последовало, — меня зовут Семен Федорович, я из полиции, можете рассказать мне о Полине? Вы насколько знаю были с ней знакомы…

— Знаете, сегодня будет дождь…

За окном над парком ярко светило солнце, заливая светом дорожки с опавшими листьями, которые не успели убрать и деревья, темные стволы которых уходили высоко вверх. Казалось, что только они и держат это стеклянное голубое небо, не давая ему упасть вниз и разбиться.

— Меня считают сумасшедшим, и из-за этого папа и поселил меня сюда, поэтому я не буду вам полезен, сами понимаете бред воспаленного ума и все такое…

  Родион показался Семену очень отстраненным молодым человеком с безукоризненно правильными чертами лица. Он был красив, статен и надменно беспомощным. На бескровно бледном лице глаза его выглядели тускло и безжизненно, как у трупа, которых Семен в избытке насмотрелся за свою рабочую жизнь.

— Мне все же хотелось бы вас выслушать, просто все то, что произошло не понятно, может быть ваш рассказ хоть немного все прояснит.

— Я не буду вам рассказывать, это все очень болезненно для меня, если хотите, могу дать вам свои записи. Она для меня больше, чем земная женщина, она Сантама! Поэтому, как только ее увидел, я решил остаться с ней навсегда. Позже стал везти своего рода дневник, в котором постарался записывать все, что она говорит и делает. Думал издать это в виде книги и от того еще много писал про себя, а потом, когда это все случилось, то решил, что не стоит этого делать. Возьмете?

— Да, спасибо, был бы очень признателен…

— Возвращать не нужно, как прочитаете можете выбросить…

Родион встал, подошел к кровати и нагнувшись, долго под ней рылся, наконец вытащил оттуда запыленную кипу разно размерных бумаг и подал ее майору.

— Извините, что в таком состоянии, не думал, что это кому-нибудь понадобиться…

— Это ничего, еще раз спасибо.

Семен свернул листки трубочкой и вышел за дверь. День выдался беспокойным, ему пришлось улаживать параллельно два дела, поэтому домой он вернулся только около полуночи. Одев тапки и нацепив на нос очки, он прошаркал на кухню и устроился в высоком кресле для чтения.

«Мое человеческое бытие началось далеко от мест, в которых я сейчас пребываю. Не вижу смысла описывать эту страну, где люди были замкнуты и унылы, а погоды всегда стояли столь омерзительно холодными, что казалось Бог выбрал это место только для того, чтобы каждый кто здесь окажется мог бы в полной мере почувствовать, что такое печаль. Мои достопочтенные родители выбрали эту землю не по своей воле. Дело в том, что мой отец был послан туда для своих научных изысканий, которые находились и находятся по сей день в строгой засекреченности. Насколько понимаю матушка также ничего не знала о том, чем он занимался. Возвращался с работы отец всегда поздно, был мрачен и сильно сосредоточен на чем-то таком, что лежало по ту сторону этой реальности. Только в редкие выходные дни, мне удавалось с ним пообщаться по-семейному, разговорить на житейские темы и поделиться тем, чем я тогда жил. Зовут его Константин Георгиевич и был он надо заметить сыном Георгия Арнольдовича Коста, того самого, который открыл пустоты в земле, заполненные ранее никому не известным газом — Нурадоном, у него, если кто помнит, видны не вооруженным глазом частицы, из которых он состоит. Маменька была намного его младше и окончив индустриальный институт по какой-то экономической специальности, почти сразу же вышла за него замуж. А еще спустя некоторое время она разродилась мной где-то в двадцатипятилетнем возрасте и это случилось уже именно в этой оледенелой зимней стране, где теплых дней не бывает никогда, где совсем нет птиц, а немногочисленные виды животных прячутся глубоко в земле. Получил я образования в большей мере благодаря родителям, маменька сидела со мной, кропя над учебниками и за семь лет я успешно сдал итоговые экзамены за курс среднего образования. Еще на три года я остался с родителями и только когда пришло мне время поступать в институт я уехал в СССР. Был конец восьмидесятых, и я решил поступить на факультет философии в гуманитарном университете города Свердловск, где жила мамина сестра. Собственно, у ней я и поселился. Она была доброй бездетной дамой строгих нравов, но полюбившую меня как своего сына. Меня она постоянно баловала и была легка в общении, я отвечал ей тем же. Родители должны были вернуться на родину примерно лет через семь и потому это был единственный мне родной человек в этой стране. Родных у отца в живых никого не осталось. Кого-то замучили большевики, кто-то погиб на фронте. Обычная история для дворян, оставшихся в России до конца.

 Где-то на третьем курсе меня увлекла тема смерти, с которой я не расстаюсь и до сих пор. Все что было связано с упадком, увяданием и окончанием завораживало меня, я словно перемещался в свое детство, где были только камни, льды и шум неугомонного ветра. Туда, где произошло со мной очень страшное событие, которого я стыжусь и которым горжусь одновременно. Однажды на редкость солнечным воскресным утром отец был невероятно весел и сказал нам с матерью, что приготовил для нас замечательный сюрприз. Наспех позавтракав, мы спустились к служебной машине, которая везла нас около часа по снежным дорогам, часто петляя, заезжая и выезжая из длинных туннелей, которых в этой местности было предостаточно. Выбравшись из машины, отец оставил водителя, и мы шли пешком около получаса, постоянно поскальзываясь, по узкой дорожке, на которой могли уместиться только в один ряд. Наконец мы вошли в очередной туннель и пройдя несколько сот метров вышли к удивительной прозрачной горе. Помню, как отец, широко улыбаясь тогда повернулся к нам и сказал: «Это хрустальная скала, она полностью состоит из кварца с различными включениями. Но самое главное — она живая! Я позже покажу вам фильм, который мы снимали несколько лет. На ускоренном воспроизведении видны все процессы.» Он действительно потом несколькими днями позже показывал нам этот фильм. Оказалось, что гора — это множество кристаллов, которые образуют семьи, общаются друг с другом, ведут какой-то совершенно не понятный образ жизни, да именно жизни, по-другому эти манипуляции назвать нельзя. Мама тогда спросила у него это ли предмет его работы, он сразу изменился в лице, посерьёзнел и ответил, что нет. Еще несколько минут отец нам тогда рассказывал про эту гору, а потом он провел нас в одну из множества пещер. Было очень необычно находится внутри, свет проходил сквозь толщи стен, преломляясь и распространяясь по всюду, причудливым образом. Мать светилась от счастья, отец тоже был очень доволен прогулкой, я тогда решил их оставить и прогуляться в приглянувшееся мне ответвление. Не заметно я свернул и ушел в сторону. Еще долго слышались их голоса и смех и сквозь стены видел их темные удаляющиеся силуэты. Через несколько десятков метров я увидел большое пространство наподобие сводчатого зала правильной формы. В центре стояло серое существо размером немногим превышающим кошку. Оно стояло и смотрело на меня большими голубыми глазами, которые напоминали две капли воды среди густой шерсти. Не знаю, что на меня тогда нашло… я подошел к нему и опустившись на землю, стал его гладить, оно казалось заулыбалось и стало издавать какие-то воркующие звуки. А потом я с силой сдавил ему горло, что-то там хрустнуло и оно, обмякнув, медленно опустилось ко мне на колени. Я сидел и испытывал какое-то облегчение от случившегося, продолжая сильно сжимать мягкое тельце… Тут оно вдруг быстро стало холодным, я с ужасом откинул его в сторону и бросился бежать прочь. Но вместе со мной погнался сильный гул, который нагнал меня за первым же поворотом и поселился в голове. С тех пор он не покидает меня, иногда перерастая в рев или превращаясь в монотонную речь о разных гнусностях. Родителям я, конечно, ничего не сказал и после этого события я стал другим, плохим очень плохим человеком. Не буду рассказывать, что творил в отрочестве, лучше приступлю к описанию жизни в Свердловске. На третьем курсе в девяносто первом году Свердловск переименовали в Екатеринбург и одновременно с этим, почти тогда же двадцать третьего сентября со мной случилось совершенно страшное. Не знаю даже связанны эти события меж собой или нет… Помню стоял возле памятника Свердлову, разглядывая здание оперы и балета, и тогда почувствовал невыносимо сильную головную боль, как будто кто-то загонял в темечко кол. Подняв глаза, я увидел, что стою недалеко от правой рукой статуи, которая указательным пальцем тычет в мою сторону. Я поспешно кинулся прочь вперед, а потом оглянувшись я увидел на лице Свердлова отвратительно пугающую гримасу, рот был раскрыт для крика, который вскоре и зазвучал в моей голове. Он гнал меня по улице, до тех пор, пока я не очутился в каком-то узком и грязном дворе, скрытом полностью от посторонних глаз. Та же сила, причиняя боль погнала меня дальше, в один из подъездов, на самый верхний этаж. На лестничной площадке оказалась одна распахнутая дверь, в которую изнемогая от боли ворвался я и упав, замер, чувствуя облегчение и усталость. Боль прошла, как будто ее и не было, в голове было ясно и тихо, но то, что было недавно пугало меня своим возвращением. Подняв голову, я увидел две широко расставленные женские ноги в темных брюках и малиновых туфлях. Это была высокая девушка, она помогла мне подняться и провела в свою комнату. Мы ничего не говорили друг другу, но прекрасно понимали, что нужно делать.

 Место куда она меня привела было пустыней. Да, это была большая зала с круглым столом посередине и пятью расставленными вокруг него стульями из красного дерева, с открытыми окнами и развевающимися от сквозняка малиновыми шторами, с гигантским черным диваном, чья спинка упиралась в потолок, но все же это была бесконечная пустыня с почти белым песком, выжжеными редкими клочками какой-то травы и невыносимым адским огнем солнца, другого солнца, которое было физически ощутимо, как кипящая вода. Это было как две реальности наложенные друг на друга или вернее проникающие друг в друга и становящиеся одним. В голове бурлило и все смешалось, гул увеличился, я слышал его, как рев водопада, как вой вьюги. Мы были уже обнажены. Она подошла и обвила мою шею пальцам, поднявшись на цыпочки она поцеловала меня. Что-то во рту отделилось от нее и передалось мне. Это было похоже на острую вишню, на что-то пьянящее и темное. Я проглотил это как свой язык. Сильными руками она увлекла меня вниз на раскаленный песок, который стал казаться подо мной почему-то обжигающе ледяным. Мелькания, множество пульсаций поглотили нас в своей круговерти, с каждым мгновением становясь сильнее и быстрее. Я смотрел на нее и видел, как одно женское лицо сменяется другим, как ее тело то становится крупным с налитыми грудями, то усыхает, то вновь становится прежним. В глазах было голубое свечение. Ее звали Ава, Ава Турхен. Ее меняющиеся гримасы завораживали и мне казалось, что им не будет конца. Это длилось до тех пор, пока я под ее мускулистыми крутыми бедрами не потерял себя. Впав в беспамятство, я видимо долго провалялся в этой квартире, а очнувшись увидел себя на том самом памятном черном диване с непомерно высокой спинкой, укутанным одной из штор с недельной щетиной на впалых щеках. Комната была обыкновенной, только на полу в нескольких местах белели пятна песка, напоминая о прошедшем. На кухне, примыкавшей к этой зале, в углу стояла корзина, полная яблок и еще каких-то неизвестных мне фруктов. Я с жадностью съел наверно с десяток и того и другого и насытившись понял какие во мне произошли перемены. Гул в голове сменился осмысленной речью, вкрадчиво и медленно шепчущей мне один и тот же стих. Но как только я обратился к нему, он ответил, и я понял, что могу общаться с ним как с каким-нибудь сторонним человеком и это точно не были мои собственные мысли.

 Через несколько дней я полностью перебрался от тетушки сюда. И еще одно изменение, что потом не оставляло меня почти два года, это ненасытная похоть, страсть захватывать и обладать. В этот же день все и началось. Раньше я знал что нравлюсь, женщинам, но я был робок с ними и особо не стремился к их обществу, которое казалось мне обременительным и скучным, теперь же, что-то животное и неистребимое поселилось во мне, что влекло меня к ним, заставляло овладевать ими и их плотью. Я ходил по улицам города в поисках самых красивых женщин. Каждый день я приводил в эту квартиру с не запирающейся дверью новых своих почитательниц и соединялся с ними, после чего они становились полностью мне покорны. Иногда в день их было несколько, и квартира вновь превращалась в пустыню. Все они рожали от меня на следующий день камни и приносили их ко мне вместе со своими отсеченными мизинцами на левых руках. Когда же они приходили ко мне с этим дарами их встречала улыбающиеся Ава, принимая все это. А потом они исчезали, растворяясь в воздухе и становились моими тенями. А на следующий день я вновь, как и прежде искал новую красивую плоть. Это продолжалось около года, моя армия множилась и крепла. И вот как я понял, на что она способна. Однажды возвращаясь поздно с учебы, меня в подворотне обступила толпа гопников с обычными своими претензиями на мои деньги и вещи и тогда я просто воззвал всех тех, с кем был я и они пришли, медленно проявляясь из воздуха. Они были ужасны и совершенно не похожи на тех прекрасных дев, с которыми я так коротко был знаком. Они были голодны и злобны. Это были монстры, демоницы с огненными глазами. Тогда я только указал пальцам на сжавшихся от страха парней, и они с жадностью на них накинулись, растерзав и быстро поглотив их. Буквально через минуту на их месте было только около десятка мокрых пятен.

 Ава целыми днями в течении этого времени работала над камнями, каждый новый камень она тщательно полировала на каком-то причудливом шлифовальном станочке, который приводила в движение своими восхитительными ногами. Она шлифовала его до тех пор, пока он не становился изумительно гладким, затем проделывала в нем отверстие и нанизывала на длинную нить. Через полтора года это ожерелье стало невероятно длинным на нем разноцветные сияющие камни чередовались с замумифицированными пальцами. К этому времени я все реже и реже выбирался в город пока совсем не прекратил это делать, я охладел к женщинам и их поискам. Теперь я подолгу, забравшись на кровать с ногами сидел и смотрел на то, как Ава работает. Она стала сутулой, сильно постарела и только ее лицо еще было молодым и спокойным. Мы совсем не разговаривали меж собой, она жила так как будто меня не было рядом совсем. Лишь очень редко смотрела на меня в упор, как будто силилась что-то разглядеть ей не подвластное. Если мне становилось не выносимо скучно я разговаривал с голосом в голове или просил его что-нибудь рассказать. Я думал, что все успокоилось и теперь я смогу наконец-то закончить учебу, но это оказалось не так. Как только труд Авы был закончен она поднесла это ожерелье мне, опутав меня им словно в одежду и во мне вновь всплыло все то жуткое и отвратительное, что я думал уже похоронил в себе на всегда. Теперь я каждую ночь голый в этом ожерелье носился по городу, и в месте со мной неслась вся моя армия из одичавших демониц, разрывая и сметая всякого на своем пути. Долго бегая, я как правило останавливался на какой-нибудь улице и обессилив от усталости и скорости падал вниз, застывая и каменея. Все это время, тени несчастных носились надо мной охраняя и оберегая то, что со мной происходило. А происходило страшное, я творил злое и ужасное, от чего меня потом долго тошнило и рвало. Замерев на асфальте, я видел, как от меня отходит какая-то сила, провоцирующая многих на убийства, насилие и прочие мерзости. Это продолжалось около трех месяцев. Но однажды, когда я увидел, что стал причиной поедания людей, меня вывернуло наизнанку так сильно, что я что-то из себя вывел, что-то, что не давало мне до сих пор освободиться, в тот же миг нитка ожерелья оборвалась и мелкие бусины, и совсем уже засохшие палочки пальцев раскатились по улице. Тени с воем стали подбирать свои остатки и взмывая вверх, уже навсегда исчезали из этого мира. Обезумев, я кинулся к реке и несколько часов мылся, стирая в кровь кожу песком и ногтями, стараясь очиститься от этой скверны. Затем, видимо от холода и голода в голове прояснилось, и я тоже стал свободным. Грязный и в подобранной на какой-то помойке одежде я вернулся к тетушке, которая приняла меня приветливо и радушно, ничего не спрашивая. Всю следующую неделю я отсыпался и отходил душою от пережитого.

 Восстановившись в университете, в первый же день я познакомился с группой Богоискателей, представляющую собой около десяти тщедушных юношей с разных факультетов с первого по третий курс и примерно такое же количество девиц. Как я понял они собирались пару раз в неделю или больше и обсуждали меж собой прочитанное, пытаясь и доказать существование Бога и найти истинную религию и наконец понять свое место и предназначение в этом мире. В большинстве своем все они были люди пугливые и асоциальные. Поприсутствовав на их собрании, я высказался, что вижу во всех их речах лишь желание получить царствие Божие только для себя, отсутствие посыла к всеобщему благу. Что их теории ничем не лучше гедонизма. Кто-то, пытался спорить почему я не склоняюсь к тому, что увеличение довольствия ни есть хорошо, а уменьшение боли ни есть величайшая цель человечества, ну или одна из таковых. Мне пришлось парировать, говоря, что даже если допустить блаженство отдельных, пусть даже, к примеру их, то как они смогут жить и быть счастливыми среди прочих бедолаг. После этого на меня обратили внимание уже исключительно все и пристали со множеством вопросов, на которые пришлось также тщательно и методично отвечать. Это привело их в какой-то религиозный восторг, мне заявили, что наконец-то обрели истинное знание, которое сейчас срочно нужно оформить в виде тезисов и написать небольшую работу для дальнейшего ее распространению среди масс. Был среди них такой наиболее активный, который на себя все это и взвалил. Звали его Васенька Прокофьев. Месяц спустя из меня сделали какого-то идола, который якобы способен отыскать дорогу к Богу. Не знаю, что такого увидели они в моих словах, по-моему обычное здравое понимание сути жизни, которое есть во многих произведениях, но машина уже была запущена и видимо мне было ее уже не останавливать. Я в тот момент думал, что поступаю правильно, что это моя единственная возможность замолить свои грехи. Но на самом деле все было куда иначе, женская половина была просто очаровано мной, видимо во мне еще остались эти демонические силы, до конца не исчезнув. Они скорее всего и привлекали все новых и новых приверженец нашего движения. Возможно, этому же дьявольскому наваждению были подвержены и многие юноши. Кружок из двух десятков человек, разросся до нескольких сотен, где образовалась строгая иерархия из четырех кругов. Попасть из дальнего в более ближний круг можно было только пройдя сложную систему испытаний и ученичества у тех, кто стоял выше. По сути, это было простое рабство и использование положение. Так же были организованы денежные поборы, граничащие с вымогательством, где основным мотивом было: все для достижения Бога, все значит и деньги, и свободное время и даже если понадобится — жизнь. Я когда узнал обо всем этом, ужаснулся и попытался все упразднить, но не смог. Мне просто дали понять уже не кружковцы, с которых все началось, а какие-то взрослые криминальные лица то, что в это уже лучше не вникать иначе из меня сделают религиозного мученика, который только повысит рейтинг секты и принесет еще большие доходы. Не зная, что делать я решил навестить Аву и поговорить с ней.

 Квартира все также был не заперта, я осторожно прошел по скрипящим половицам в зал. В этот раз комната был обыкновенной, только пол был полностью устлан бело желтым песком. Стола теперь не было вместо него было большое птичье гнездо, в котором восседала Ава. Она теперь была больше похоже на курицу чем на человека. Черные большие покрытые перьями руки простирались в разные стороны, пальцы были унизаны перстнями со сверкающими камнями и вместо ногтей были крючковатые красные когти. Туловище разрослось и стало совершенно птичьим, лишь только лицо было прежним. Ава спала или находилась в глубоком забытьи. Я стал обходить комнату и с интересом ее изучать, раньше я не обращал на нее внимание, а между тем, почти все свободные стены здесь были заполнены стеллажами с занимательными книгами. Листая их, я понял, что все они написаны на известных мне языках, буквы и символы ни имели ничего общего с тем, что я когда-либо видел. Прошло полчаса и все, казалось бы, было спокойным, но потом я спиной почувствовал, что лучше уходить, быстро схватив с полки первое попавшееся, я выбежал на лестничную клетку и стал тороплив спускаться вниз. Выше начиналось что-то булькать и клокотать, подняв голову я увидел, яркие всполохи зарниц. Вниз неслись столбы света, прожигая себе дорогу, тряслись окна и трескались стены. Выбравшись на улицу, я что есть силы понесся домой. Тетушки дома не оказалось, раздевшись я ушел в свою комнату, чтобы осмотреть трофей. Оказалось, что это черная коробка, содержащая в себе две книги. Раскрыв первую, я обнаружил не понятные знаки и символы, перемежающиеся с замысловатыми картинками, которые были больше похоже на цветные узоры из различных геометрических формах и не имели каких-либо определенных сюжетов. Во второй книге были все те же буквы и картинки, только отличался шрифт и цвет его был не черным, а красным. Полистав вторую книжку, я посмотрел на раскрытую страницу первой и обнаружил, что могу понять все то, что там написано. Дальше, просматривая и читая две книги одновременно, я был посвящен в один таинственный ритуал, целью которого было полное подчинение своему влиянию большого количества людей. Я понял, что так смогу исправить все то, что творится в университете и в городе. Обряд подразумевал под собой написание собственного портрета со внесением в него определённых символов, от просмотра которого зритель становился полностью зависимым от хозяина, изображенного на портрете. Я решил все это проделать со своей фотографией и размножив ее раздать всем адептам и бандитам, которые стали во главе этого кружка. А потом, собрав их всех вместе, произнести речь о роспуске организации, об равенстве меж всеми людьми и прочем, что способствовало бы восстановлению прежнего порядка. Но что-то пошло не так, все получившие портреты, копировали их, часть рассылали прочим, а часть сжигали и употребляли этот пепел, перемешав его с солью. Кто-то распространил этот рецепт, написав, что в этом случаи наступает полное просветление и обретение Бога в себе. Но вместо этого наступали жуткие боли во всем теле и через несколько минут все заканчивалось мучительной смертью. Тогда во многих квартирах и на улицах можно было увидеть скрюченные фигуры с обтянутой черной кожей и выпавшими глазами. Я был в замешательстве и не знал, что делать. В голове опять появился гул очень похожий на зловещий хохот Авы. Забыв обо всем, я побежал из города, побежал, ничего не соображая и не разбирая пути. Сколько длился мой бег я не знаю, может день, может быть год. Глаза мои стали слепы ко всему и только когда усталость и отсутствие сил сковали мои ноги, я упал и провалился в глубокий долгий долгожданный сон.

 Проснувшись, я осмотрелся и понял, что нахожусь в незнакомом месте, а рядом со мной спит восхитительная красавица. Наше ложе представляло собой упавшее дерево с очень большим количеством маленьких веточек, с сухими круглыми, величиной с ладонь, желтыми листами, которыми густо была усеяна вся крона… девушка спала меж его корней.»

Глава 3

Полина открыла глаза и посмотрела по сторонам. Ну вот опять, опять ходила в беспамятстве… Вокруг был какой-то заброшенный парк, усеянный грязными опавшими листьями. Сама она лежала на каком-то поваленном видимо ветром дереве, а подле нее на коленях сидел бледный юноша и во все глаза на нее смотрел, беспрерывно повторяя «Сантама, Сантама…» Она встала и отряхнулась, но несколько мелких веточек упрямо зацепились за юбку и не стряхивались.

— Вы, собственно, кто такой?

— Родион, меня зовут Родион.

— Понятно, всего доброго Родион. — Полина помахала ему рукой и направилась к ближайшей скамейке. Устроившись на ней и еще раз попытавшись безуспешно, отряхнуть прилипший мусор, она раскрыла свою сумку и порывшись в ней достала свой блокнот. Долго читая, почти все с самого начала, она наконец добралась до конца, где было следующее: «Земля, та, по который ты каждый день ходишь, так же жива, как и ты. Есть одно место, где можно с ней поговорить, оно постоянно меняет свое положение и потому чтобы добраться до него тоже нужно постоянно ощущать все то, что в тебе происходит и чутко следить за всем тем, что вокруг тебя происходит, и накладывать одно на другое. Так будешь знать направление. Я знаю, что ты хочешь спросить у Земли, но лучше, когда найдешь это место, просто промолчи, помолчи так, чтобы и мыслей никаких на тот момент не было и никаких движений. А потом увидишь, что случиться.» 

 Город, в котором они оказались был малонаселенным, в некоторых кварталах, казалось, вообще никто не жил. Полина решила готовится к походу и согласно инструкции следила за всем внешним и внутренним, не чему не противясь и все принимая. Так же она приняла и Родиона, который покорно, молча чуть наклонив голову вниз, неустанно следовал всюду за ней. Зайдя в первый приглянувшийся дом, они обнаружили, что ни одна из квартир не заперта и поселились на первом этаже в больших трех комнатных апартаментах, три больших окна выходили на унылую улицу с названием Северная. Стекла дома на против, каждый день на закате наливались оранжево-красным цветом и освещали пространство вокруг себя загадочным спокойным светом, на который Родион и Полина смотрели каждый вечер до тех пор, пока он не становился тусклым. Это вошло у них в обычай, в эти минуты они молчали, но на самом деле находились в каком-то очень тесном невербальном общении, где их связь чувствовалась даже кожей, хотя Родион всегда держался от нее на расстоянии. Спал он как верный пес подле Полининой кровати на голом полу. Она пыталась поговорить с ним об этом и предлогала спать на диване в гостиной, но отвечал, что не достоин и что очень грешен, и что так он в случае чего может ее защитить. Бывало, если Полина его случайно касалось, то он вздрагивал и замирал на мгновение от наслаждения и потом долго молча улыбался этому. Он все так же, как и в первый раз неизменно называл ее Сантамой. Питались они продуктами из ближайшего магазина, работающего круглосуточно, у Родиона была платежная карта с небольшим капиталом, который ему подарила в свое время тётушка и теперь их сильно выручавшая. Однажды случилось следующее, Родион, возвращаясь из магазина, запнувшись, уронил сумку и как потом оказалось разбил несколько яиц. Полина, открыв хлипкую упаковку на двух острых защелках, от которых постоянно резались и потом протекали пакеты с молоком, увидела шесть разложенных скорлупок, которыми были накрыты словно одеялом маленькие человечки. Увидев это, она вскрикнула, Родион подошел к ней сзади и тоже удивился представившемуся.

— Это… гомункулы какие-то… может выкинем все?

Но выкинуть они забыли, наспех переложив разбитые яйца в пакет, остальное Поля сунула в холодильник, и они пошли хоронить шестерых неизвестных. Они вернулись в тот парк, где первый раз встретились и Радион раскопал шесть не глубоких ямок, Полина проложила их листвой и аккуратно опустила в каждую по человечку. Засыпав все, на холмики свежей земли водрузили камушки, потом постояли немного и вернулись домой. На следующий день Полина в холодильнике увидела, что из одного яйца вылупился живой человечек и съел все оставшиеся. Он дрожащий от холода и покрытый прозрачной слизью белка, сидел голый с раздутым животом и пристально смотрел на нее. Полина с криком выронила сковороду и на ее возглас прибежал Родион.

— Какая мерзость, давай его тоже отнесем в парк к остальным?

— Это неправильно — и тут у Полины в голове в очередной раз произошло наложение внешнего на внутреннее. Промелькнули образы дорог, большого скального массива, среди которого было маленькое озерцо с бьющим из центра родником…

Человечка назвали Васенькой, вернее назвала Полина. Рос он необычайно быстро, уже через неделю это был взрослый мужчина с лысой головой и пугающе пронзительным взглядом. Теперь он почти каждый день надолго уходил из дома и возвращался только под вечер, когда Полина и Родион уже отходили от окна налюбовавшись на закат. Говорил он мало и знал всего несколько десятков слов, из которых и строил неумело корявые фразы с неожиданными окончаниями, но вполне понятные по смыслу. Например, говоря, что уходит, он сообщал следующее: «Уход нужно долго сейчас мне без тебя.» На улице он находил местных алкашей и просиживал с ними все время, жадно ловя их слова и пристально наблюдая за тем, как они пьют. Но сам не употреблял. От всего этого он становился красным и довольным, как комар, напившийся кровью. Его всякий раз любовно принимали, приятельски постукивая по плечу и часто обращались с длинными монологами, которых он не понимал, но очень внимательно слушал. Надо заметить, что он ничего не ел и не пил, Родион Полине говорил, что он наверно питается своими экскрементами, что у него внутри это как-то зациклено и поэтому внешне ничего не видно, возможно это и было так, потому что строение тела Васька было странным и запутанным. При всей внешней благообразности, внутри было не понятно что. Эдакий биологический вечный двигатель. И засыпал он очень по чудному, он просто умирал после того, как заходило солнце, а утром с первыми лучами солнца мучительно долго оживал. Яйца после этого случая больше не покупали.

 Однажды утром Полина объявила всем, что уходит и действительно собрав немного еды и кое-какую нажитую одежду, она к полудню ушла. Родион, не собирая ничего последовал следом, Васек тоже отправился за ними, но лицо его теперь как бы окаменело и ничего не выражало.

Глава 4

Дорога серой асфальтовой полосой тянулось из города и пропадала, спустя несколько километров, в непролазной дремучей ветвистой куче леса, который покрывал все остальное пространство до самого конца Света. Трое шли уже четвертый час, небо висело над ними совсем близко, касаясь их голов причудливым выменем облаков.

 В лес зашли уже ближе к вечеру. Было душно и жарко, парило. Потные, пыльные и уставшие они первый раз за все время пути услышали шум машины. Оглянувшись и сойдя на обочину, в мокрый и грязный кювет, они увидели, что к ним приближается дребезжащий перекошенный автобус. В частично запотевшие окна были видны лица и тела, множества людей, плотно прижатых друг к другу из-за нехватки места. Задние фонари горели кроваво красным светом как будто насмехаясь. Прошумев перед ними своим старым желтым кузовом, автобус укатил вперед, разрывая сумерки, трясущимся светом фар. Стало тихо, как будто все умерли. Через два километра стало совсем темно. Полина, найдя руку Родиона вцепилась в нее и уже не отпуская пошла дальше.

— Надо где-то остановиться, переночевать и мы так ничего не поели…

— Да, наверно должна уже встретиться какая-нибудь деревня, давно уже идем…

Но и спустя еще километр им так ничего и не встретилось. Собираясь найти место для привала, Полина бросила сумку у ближайшего дерева. Васек подошел сзади и невнятно промычал: «Дым воздуха светит черный», показывая в сторону, узловатой рукой. В дали еле виднелся тусклый, видимо доживающий последний час огонек. Подняв сумку, все отправились туда. Через сто метров им открылась меленькая поляна, поросшая высокой травой с уже одеревенелыми стеблями. Из всей этой заросли виднелось светящееся окно крепкой, вросшей в землю избушки, с двускатной крышей покрытой видимо той же травой. Дверь была раскрыта. Родион вошел первым и поманил остальных. Внутри была одна большая комната, перегороженная ширмой с китайским орнаментом. Два больших дракона пожирали друг друга на фоне больших цветущих кустов алых пионов. В ближней части возле окна стоял огромный стол, занимающий две трети всего пространства, на нем горело несколько свечей, а за ширмой была большая деревянная кровать. На ней, еле прикрывшись, лежала женщина. Ее кукольное лицо было глянцевым от пота и на правой щеке виделось растянутое отражение низкого потолка. Воздух, не смотря на распахнутую дверь был спертым и влажным, откуда-то мирно капало, пахло грибами и чесноком. Последним вошел Васек и закрыл дверь. Увидев женщину, он весь затрясся и начал нервно произносить: «Ам, Ам» -, громко и затянуто, потом коротко крикнул: «Мама» — и бросился к ней. Обняв ее, он как бы сросся с ней и уже через мгновение нельзя было разобрать ни его рук, ног и туловища, только, голова еще находилась отдельно на уровне груди лежащей. Он еще раз сказал мама и потом, зарывшись в ее волосы исчез. Женщина лежала безучастная к случившемуся, как мертвая, лишь только редкое не высокое поднятие и опускание груди выдавало в ней жизнь.

 Спать пришлось под столом, подложив под головы свои куртки. Все время кто-то мирно тукал откуда-то снизу. Этот стук и усиливающаяся духота еще сильнее клонили ко сну.

— Родион, пожалуйста отвори окна и дверь, может прохладней будет.

Он встал на четвереньки и прополз к двери. Она, захлопнувшись за Васьком, теперь не отпиралась. Забравшись на стол, Родион попробовал открыть окно, но тоже без успешно.

— Полина, ничего не получается, давай утром еще раз попробую, может быть от влажности все раздалось и заклинило…

Ночь, прошла в постоянных пробуждениях и долгих утомительных засыпаниях. Сон у обоих был поверхностный, похожий больше на бред, на болезнь. Несколько раз поднималась женщина. Она медленно отрывала туловище от постели и с закрытыми глазами сидела несколько минут, а потом так же медленно опускалась назад.

 Все пробудились от сильных стуков в дверь. Женщина встала первой и как была голая, бросилась через весь стол к окну. Что-то там дав понять кому-то знаками, она вернулась назад и отодвинув ширму в угол села на кровати. Из-под стола выбрались Родион с Полиной.

— Здравствуйте, мы здесь заплутали ночью и решили у вас остановиться…

Женщина сидела и не замечала ни их, ни их обращение. Родион подошел к ней вплотную, но это ничего не изменило, она продолжала смотреть сквозь него. Все освещалось плавным утренним светом из окна. Родион попробовал вновь его открыть, но оно также не поддавалось, а дверь стала почти единым целым со стеной, выделяясь на ее фоне только ручкой и едва заменой щелью по всему периметру.

— Что будем делать? — он сел напротив Полины и погладил ее плечо.

— Может попытаться извлечь из нее Васька? Только я не знаю как, он просто пропал… ты думаешь она действительно его мать?

— Не знаю, ему виднее, сама понимаешь, Сантама, он был не совсем человеком…

Дом задрожал от сильных вибраций не понятно кем производимых, а потом ухнул вниз, сначала быстро, метров на двадцать, потом замедляясь, пока его движение не стало ровным как в вагоне поезда. Ощущалось, что дом иногда меняет свое направление, отклоняясь то вправо, то влево, а иногда двигался горизонтально. Женщина все так же безучастно сидела с открытыми глазами. Где-то после часов трех езды дом замер. С наружи послышался шум и веселые голоса. В дверь легко постучали. Женщина, очнувшись, одела что-то наподобие халата и открыла дверь.

— Привет, Семеновна, сегодня чего-то ты рано! Не ела что ли?! — на пороге стояла, улыбаясь крупная женщина с другим милым кукольным лицом. В руках она держала большой короб.

— Привет, Кузминишна, нет, дом сегодня управлял сам. Всю ночь промаялась, толком и не спала.

Оставив дверь открытой, они обе удалились. Полина и Родион, быстро соскочив с пола, последовали за ними. Выбежав наружу, они оказались среди бескрайнего поля, засаженного каким-то неизвестным им растением. В разных местах стояли такие же избы, проклюнувшиеся из земли и разбросанные по полю словно неведомо откуда взявшиеся параллелепипедные шишки. Небо было покрыто густым туманом, свет стоял черный, как под водой.

 В разных участках находились женщины и собирали в короба плоды, резко сдергивая их со стеблей, а обобранные зоны косами стригли другие. За ними же следовали третьи и собирали все в большие копны конусной формы. Полина нагнулась и посмотрела на растения. Это были ростки высотой около тридцати пятидесяти сантиметров светло зеленого цвета с большими широкими резными листьями, под которыми висели крупные, величиной с человеческий глаз ягоды. Вокруг стоял веселый шум, женщины переговаривались и смеялись. Кое где, некоторые расположившись на земле перекусывали этими же плодами. Постепенно воздух стал нагреваться и спустя примерно час он так накалился, что стало трудно двигаться и дышать. Большинство работниц вернулись в свои избы и скрылись под землей. Полина легла и ей стало казаться, что все сестры с ней рядом, а она идет и собирает плоды. Ольга следом за ней скашивала растения, а Зося и Антонина собирали все в большие скирды. Родион присел рядом, но как только он это сделал поднялся сильный ветер, усиливающийся с каждой минутой. Оставшиеся женщины в спешке, покидав корзины, забегали в избы и уходили вниз. Наконец ветер достиг такой силы, что Полю и Родиона поволокло через все поле, то отрывая от земли, то вновь прибивая к ней. Встать на ноги не удавалось, благо земля была мягкой и скрадывала сильные удары. Один порыв сменялся другим и это было похоже на морские волны. Прошло минут тридцать ужасного путешествия и их вынесло на край поля, они спешно спустились вниз, на что-то твердое и черное, где не было ветра. Теперь можно было выпрямиться и не бояться того, что тебя вновь понесет. Поля осторожно ступала не понятно, чего боясь.

— Это похоже на стекло…— Родион дотронулся до того, по чему они шли, оно было безупречно гладким и холодным.

К полю решили не возвращаться, а идти дальше пока не набредут на что-нибудь спасительное. Идти было скользко и они взялись за руки, чтобы не упасть. Но тут не ведомо откуда взявшийся ветер уронил их, сильно прижав к этой гладкой поверхности. Теперь только они увидели, что было под ними. Вдалеке на непонятном расстоянии висел гигантский глаз. Тут что-то стало опускаться, а глаз напротив стал накрываться веком. Спустя мгновение оно стало подниматься вверх. Потом они увидели, что глаз сильно приблизился, до такой степени, что стало видно только зрачок, а когда и он стал занимать собой все видимое пространство, то они увидели свои отражения. Придавленные невидимой силой они, распластавшись лежали, не имея возможности пошевелиться. Потом веко опустилось еще раз и больше не поднималось.

Сколь долго длилась эта непроглядная темнота было не ясно.

Глава 5

Темнота стала проясняться. Серый воздух, стоявший за окном, уже ввалился в комнату и заполнил своей сединой все углы. Семен Федорович, несколько раз откладывал рукопись и задремывал, потом опять просыпался и продолжал чтение. С самого начала этого следствия у него никак не выходило из головы, то какой он увидел Полину Марум… это было омерзительно чудовищным, не приемлемым для нормального человека, коим он себя считал и в крайней степени неприятным. Еще раз очнувшись из забытья, Семен поднял упавшие листки и вновь углубился в чтение: «… темнота сначала давила, а потом стало легко, я помог Полине подняться, и мы на ощупь пошли вперед. Спустя какое-то время стало светлее, видимо веко немного приоткрылось. Скользя, мы наконец вдали увидели край поля. Выбравшись на него, мы увидели только пару избушек не ушедших в землю. Зашли в ближайшую, в ней оказалось немного просторней чем у нашей бывшей хозяйки Семеновны, стояло две кровати, а между ними находился большой круглый стол с четырьмя стульями с узорчатыми спинками и сильно выгнутыми ножками. На трех окнах были цветные кружевные занавески. Полина от усталости рухнула на кровать, а я уселся за стол. Было прохладно. Дверь захлопнулась сама собой, дом задрожал, и мы ушли вниз. Через полчаса мытарств по подземным коридорам, мы оказались, как потом выяснилось в Основинском парке Екатеринбурга, прямо по середине высокого холма. Когда все замерло и дверь приоткрылась, я посмотрел на Сантаму. Она сидела и ревела, захлебываясь слезами. С ней это часто происходило, на мои вопросы из-за чего плачешь, она все время говорила, что ей всех жалко и она ничего не может с этим поделать. Наспех перекусив каких-то булок из ближайшего киоска, мы дождались такси и отправились к ней домой. Там нас ждала большая неожиданность, открыв дверь Полина увидела девушку, которая была почти полностью похожая на нее. Постояв в пороге, мы ушли и решили посмотреть, что нас ждет у моей тети. Все время меня не покидало странное чувство, которое я не мог себе описать, что-то было не так со мной. Потом, уже спустя почти час, когда мы подходили к моему дому, я понял, что совершенно не испытываю сексуального влечения. Абсолютного никакого и ни к кому. У тети то же был двойник, на этот раз мой. Я решил с ним поговорить и вошел в квартиру. Это было моей самой большой ошибкой, я навсегда потерял Сантаму. Она видимо ушла туда, куда все время хотела попасть. Потом, после всего того, что случилось, я долго ее искал, до тех пор, пока отец не отвез меня в больницу.

 Подойдя к Родиону номер два, я прямо ему сказал, что из нас должен остаться в живых только один и предложил ему решить все полюбовно, раздобыв пистолет и жеребьем выбрав, кто будет стреляться. Но он внезапно схватился за кухонный нож и … в общем пришлось его убить. Всего перепачканного в крови с обезображенным телом меня и нашли родители.»

Дальше шли долгие рассуждения о смысле жизни, об угрызениях совести и еще много о чем. Семен, немного порывшись в бумагах, что-то для себя уточняя и делая пометки у себя в блокноте, в конце концов положил их на пол и пошел спать.

Глава 6

Анатоль Павлович Шмон был низкорослым очень полным, рыхлым мужчиной с круглым лицом, издалека напоминающим лицо пожилой дамы, которая всю свою жизнь посвятила приготовлению еды и ее поглощению с двухчасовыми перерывами в день на отечественные сериалы. Это грузное мешковидное тело переносилось на удивительно тонких ножках, которые Анатоль холил и лелеял и каждый божий вечер натирал в строгой последовательности какими-то только ему ведомыми отварами и мазями. Свое детство, лет до восьми, он провел в детском доме. Потом его, как ни странно, усыновили, хотя претендентов, более благообразно выглядевших было предостаточно. В то время лицо Анатоля представляло, если так можно выразиться, не раскрывшийся бутон пиона, то есть было скомканным, комичным если не сказать уродливым. Усыновляющие были очень странной парой. Папу звали Лукой, у него не было указательных и больших пальцев на обоих руках. Причину их отсутствия никто не знал, даже его супруга — Вероника Адольфовна. У Луки было две страсти, он любил наблюдать и подглядывать за всем что бы не встретилось его взгляду в настоящий момент. Он буквально впадал в какой-то мистический ступор, неотрывно разглядывая происходящее, до тех пор, пока его кто-то или что-то не отвлекало от этого занятия или ему не начинало надоедать это зрелище. Вероника Адольфовна имела отличную от мужа фамилию Карамзина и этим обстоятельством очень гордилась. Так как фамилия Луки была не очень благозвучной, то она еще до замужества объявила ему, что ни за что не станет Вероникой Брехня и останется при всем своем. Ее же большим увлечением и делом всей ее жизни было написание романа, который она начала еще в детстве и писала всякий раз, когда была чем-нибудь вдохновлена и оказывалась свободной. А свободной она была очень часто, потому как семью содержал Лука, заведуя каким-то складом на местной овощебазе.

 Второй же страстью Луки была его собака, за которой он тщательно ухаживал и также самозабвенно наблюдал. В ее поведении его интересовало все, иногда он даже мог предугадывать ее действия. Было совершенно не понятно зачем они усыновили Анатоля, который после недели прибывания на новом месте понял, что он никому не нужен и ему придется дальше так же, как и в детдоме карабкаться самому.

 В школу его допустили после долгих тестов и собеседований и определили после завершения вышеозначенных процедур во второй класс. С этих самых пор началась его черная полоса, так как мальчишек в классе было много и почти все они были агрессивные и постоянно выясняли свое место в обществе путем драк, препирательств и наездов разного характера. Анатоля били ежедневно и уже на второй день он получил кличку Мошна, как анаграмму его неудачной фамилии, которую его приемные родители почему-то не потрудились сменить. Мошна Анатоль первый год обучения был очень огорчен таковым положением дел, он даже один раз пытался повысить свое положение в классе, наехав на тощего Степочку Куроухова. Но тот, понимая, что если сейчас проиграет ему, то дальше уже падать будет некуда, взорвался как сумасшедший и надавал Анатолю таких тумаков, своими острыми костлявыми ручками, что тот полностью признав свое поражение, больше не возобновлял попыток вырваться из этой круговерти. Не очень успешно окончив второй класс и перейдя в третий Анатолю, улыбнулась удача и вот как это случилось. Возвращаясь домой после очередных унижений с отбитой спиной, по которой топталось и прыгало трое его самых ярых угнетателей Витька Сычной, Серега Краетыров и покрупневший за летние каникулы Степочка Куроухов, он по своему обыкновению смотрел по сторонам, еле передвигая ноги в изрядно затасканных ботинках. И тут в серой стене его привлекло что-то поблескивающее, напоминающее стекло. Подойдя ближе, он увидел, что на уровне его живота в небольшом углублении цоколя дома находится большой глаз. Размером он был примерно с очень большое яблоко. Мошна уставился на него, не зная, чего ожидать. А глаз просто смотрел не мигая на него и видимо в этот-то момент что-то и произошло с Анатолем, и видимо что-то не хорошее, потому что он стал сильно нервничать, а потом взял валяющуюся рядом палку и со всей силы ткнул ее в этот самый глаз. Потом он выкинул ее и пошел домой дальше, как ни в чем не бывало. И вот с этих самых пор с ним начали происходить чудодейственные изменения, которые растянулись на несколько лет.

  На следующий день в классе никто к нему не подошел и не пихнул как это бывало обычно. Его полностью оставили в покое. Анатолю даже казалось, что его стали побаиваться, потому что при приближении к кому-либо, человек всегда как-то съёживался, отворачивался в сторону и старался как можно быстрее закончить общение и уйти. Даже учителя стали его сторониться. Уже к концу третьего класса он сидел в полном довольстве один за партой в самом дальнем ряду около окна.

 Школу Анатоль Шмон окончил почти на все тройки и не зная куда себя пристроить, поступил учиться в училище на штукатура маляра. В это время расцвели еще две его особенности. Первая состояла в том, что он стал по ночам голым бегать в местном лесопарке, пугая стаи бездомных собак и редкие парочки влюбленных. Эти его нагие забеги вдохновляли его стихи, которые он никогда не записывал и бережно хранил в голове. Иногда он вспоминал некоторые из них и к месту и не к месту цитировал шепотом, еле произнося слова. Второе его безумство, как он их называл, было воровство посылок из самых разных почтовых отделений. Каждый раз он похищал только одну коробку, которую хитроумно укрывал либо в полах своего долгополого пальто, либо в большущей сумке, сшитой самостоятельно из опять-таки украденного куска материи в магазине тканей по улице Ленина именно для этих криминальных целей. Принеся домой посылку, он медленно вскрывал ее и тщательно изучал содержимое. Почти всякий раз у него от этого кружилось голова и сбивалось дыхание. Попадались самые разнообразные вещи и во всем этом он видел таинственные знаки, данные ему для будущих великих свершений. Он мог часами сидеть и восторженно разглядывать украденное, испытывая почти сексуальное удовлетворение от этого.

 К тридцати годам, похоронив обоих своих приемных родителей, он унаследовал от них большую трехкомнатную квартиру, скромный счет в сбербанке и большую коллекцию каких-то стекляшек, на которые просто было приятно смотреть. Каждая из них хранилась в отдельной коробочке, была пронумерована и содержала описание на русском языке, но совершенно не понятное. Таких коробочек было несколько тысяч и все они хранились в отдельной комнате, в которой помимо них стоял только стол с зеленой лампой и стул, оббитый кроваво красной материей. Тайна этих стеклянных вещиц так и не была разгадана Анатолем. Еще в детстве, когда Лука забывал плотно закрыть дверь, Шмон видел сквозь щель, как тот их аккуратно берет, рассматривает в увеличительное стекло, шепчет себе под нос, а потом что-то долго записывает в толстую синюю тетрадь. После этих изыскания Лука выходил всегда очень довольный и пребывал оставшийся день в прекрасном расположении и даже иногда давал Анатолю немного карманных денег. Тетрадь эта синяя после смерти Луки Шмоном так и не была найдена, хотя на это он потратил много времени и сил, перерыв полностью всю квартиру.

 Проживая довольно спокойную жизнь, Шмон стал замечать за собой, что ему стало нравиться представлять себя мертвым. Обычно вечером, он устраивался у себя под кроватью и расслабившись начинал ни о чем не думать. В эти моменты он видел себя со стороны, видел, как бледнеют его щеки и вваливаются внутрь глаза. Ему начинало казаться, что кожа от него отслаивается и безжизненно стекает вниз. Очнувшись после этого он еще долго не мог встать, потому что не слушалось тело и ему всякий раз приходилось неимоверным усилием воли заставлять себя вновь шевелиться.

 Шло время, Шмон, закончив училище, стал ходить на работу, но в сердце своем он точно знал, что рожден не для этого и что вскоре все изменится и он станет великим и всемогущим. Надо сказать, что Анатоль действительно добился некоторых высот и спусти несколько лет стал сутенером, но не простым, а ментальным. Его услуги были засекречены и ими пользовались только проверенные люди из высшего общества и за очень большие деньги. Новых членов клуба он принимал не охотно и только по предъявлению определенных рекомендаций и как правило неофиты проходили еще долгую с ним беседу, по результатам которой он решал берт он их или нет. Несмотря на то, что денег у него было теперь очень много, Шмон все равно проживал в своей трешке, ходил в старой одежде и никоим образом не выдавал своего финансового превосходства над прочими. Его протеже были женщины, которых он выбирал все также с помощью своих таинственных знаков, полученных из краденых посылок. Например, происходило все так. Открыв коробку и увидев ней банку соленых огурцов, две пары шерстяных носков и россыпь грецких орехов, он только ему одному ведомым образом прокладывал путь по карте Екатеринбурга и находил определённый дом. Затем поздним вечером он подкрадывался к нему и подолгу заглядывал в светящиеся окна, подглядывая за жизнью людей. После этого он что-то помечал в своем блокнотике и на следующий день выходил на очередную жертву. Женщины эти были как правило либо сильно уродливы, либо бесполезно красивы, но все они, узнав о гонорарах и обязанностях, непременно соглашались и после этого, во-первых, переходили в его базу, а во-вторых, проходили небольшое обучение — посвящение, после которого становились очень и очень особенными. Это всегда замечали их близкие и родные, но они никогда не выказывали особого недовольства, потому что свалившееся на их семью богатство, смывало все возникающие вопросы по этому поводу и не приятие, которое они стали после этого посвящения вызывать. Женщины становились сканерами, они с лёгкостью читали своих клиентов и находили самые потаенные не осознанные желания, которые реализовывали, усиливая и вращая в разных умственных проекциях своих клиентов, от чего те приходили в многочасовые экстазы и потом еще несколько недель не могли отойти от произошедшего.

 Человек — это многослойная энергетическая структура, на которую воздействуют как внешние возбуждения, их природа понятна, так и внутренние. Вот последние — это продукт движения к гармонии, то есть к равновесному состоянию не бытия, которое требует отсутствия всякого движения. И для этого одни энергетические потоки текут в одном направлении, другие, чтобы их погасить должны проистекать им на встречу. Но есть множество условий, из-за которых полное гашение не происходит. Это не согласованность волн, вызвана их отклонением от траекторий и прочими модуляциями. Только волевое направление может приблизить человека к некоему подобию этого состояния. Вот эти ментальные жрицы своей волей и заставляли эти бесчисленные потоки затухать до такого состояния чтобы клиент не умер и в тоже время обрел такую компенсацию, после которой на долго был бы доволен собой и окружающим. Для них самих это были конечно не энергии, а вполне определённые образы.

 Сам Анатоль про себя называл себя либо Толиком, либо Тошей. Первым делом, что он сделал после смерти последнего своего приемного родителя, это залез в подпол, люк в который располагался в самой дальней комнате под кроватью. Там он как обычно свернулся калачиком и вновь стал представлять себя мертвым. Так он обычно делал всякий раз в конце дня, когда его особенно сильно что-нибудь потрясло. Отлежав правый бок, он повернулся на другой и больно ударился об стеллаж, заполненный пустыми запыленными стеклянными банками. И тут ему пришла в голову замечательная идея. Он решил на все оставшиеся деньги, а может быть даже украв где-нибудь еще, под своей квартирой вырыть себе место для нового дома. То есть построить дом под землей, в котором можно было бы спокойно переживать все свои странные состояния, которые только множились год от года и порой просто сводили его с ума, наслаиваясь друг на друга в совершенно невероятных сочетаниях. Подобрав по газетным объявлениям бригаду, он начал свое новое трудное дело. Используя свое чудесное умение, он заставлял рабочих трудиться до изнеможения, до смерти. Поэтому приходилось нанимать новых работников, которых ждала участь их предшественников. Почти через год под трехкомнатной квартирой у Толика вырос на костях почти целый подземный замок со множеством комнат, запутанных коридоров, лестниц, ниш, закутков, просторных залов и всего прочего. Точная карта дома была только у него в голове и только он один знал, как достичь сердца замка и как из него выйти. Теперь же он использовал это необычное строения для обслуживания своих клиентов, которые попадая туда, становились полностью подвластными ему и его сотрудницам.

 Это утро было испорчено песней, доносившейся с улицы, через едва приоткрытое окно. По напеву она походила на какой-то религиозный гимн, а содержание рассказывало о какой-то похабной истории, где бесхарактерная, слабовольная дева лет тридцати наглым образом залезла в окно к богатой соседке и украла у нее водицы, попив которой стала красавицей прекрасавицей и в последствии охмурила самого завидного жениха, обогатилась, а соседка, узнав о произошедшем сдохла от зависти.

 Сегодня Толику нужно было потрудиться, спустя полгода к нему опять обратился один из самых его состоятельных клиентов Дмитрий Петрович Краковяк, он был уже в летах, давно отошел от дел, но все еще имел большое влияние в определённых кругах и мог даже изменить направление некоторых политических веяний, если они не совпадали с его воззрениями на ситуацию. В общем он мог многое. Еще дней за десять Толик стал искать знаки, которые бы указали на то какая из сотрудниц ему на этот раз подойдет. Для этого он опять отправился на почту. Сев в метро, он уехал куда-то на Уралмаш, где до этого никогда не бывал. Где-то в полдень, расспрашивая прохожих и заглядывая во все закоулки, он отыскал на окраине почтовое отделение, в которое с удовольствием нырнул, как кот в подвальную дыру после уличного мороза. Там было как всегда тихо, в углу сидела размазанная в пространстве женщина неопределенного возраста, которая разрывала эту тишину шлепками штампа. Увидев очередного клиента, подошедшего к соседнему окошку, она громко крикнула: «Работает только одно окно! Все сюда.» Толик отошел, затаился в углу на подоконнике и стал ждать. Через час накопилась очередь человек в пятнадцать, все хотели как можно скорее покончить свои дела и уйти прочь, поэтому на него никто не обращал внимание. Наконец появилась вторая служащая и открылась вторая очередь, к этому времени людей прибавилось примерно в два раза, напротив того, что было. Толик пристроился за последней теткой с порванным пакетом, из которого выглядывал угол картонной коробки. Он как бы стал еще меньше, еще круглее, чтобы его точно никто не заметил, а руки уже напряглись, пальцы сводило от нетерпения и все зудело от тягостного ожидания. Через какое-то время с криками ввалились две бабульки в одинаковых синих пальто с собачьими воротниками и нахально стали впереди очереди. Конечно, поднялся галдеж и суета. Уставшая от угнетающей атмосферы и длительного ожидания очередь возмущалась, изменила свое прямоточное направление и вздыбилась самыми яростными противниками этого акта у окошка приемщицы. Толик, выбрав момент молниеносно метнулся в полураскрытую дверь, ведущую в недра почтамта и уже через минуту, был у груды коробок с посылками, схватив первую попавшуюся, он скорейшим образом выкатился обратно и грохнув шпингалетом выбежал на улицу. Сердце как бешенное билось, разрывая грудную клетку, норовя выпрыгнуть вон. Посылка неудобно колотилась о правое бедро, «Наверное будет синяк», — подумал он, и заулыбался, его уже отпускало и становилось легче, руки судорожно ощупывая коробку успокаивались. Глаза тоже перестали бегать по сторонам и устало уставились под ноги.

 В этот раз Толик решил заморочиться и провести обряд по полной программе. Бывало у него такое, когда особенно сильно перенервничает во время воровства, то обязательно наобещает себе и вселенной, что обряд будет по всем правилам, а не как обычно.

  Спустившись в подземный дом, он прошел в главную залу, где на полу были выбиты условные портреты всех его жриц и опустившись посередине с коробкой, начал неторопливо ее вскрывать. Для этих целей он уже давно использовал только специальный нож с очень замысловатой рукояткой в виде обнаженной женщины, у которой вместо головы был очень крупный не огранённый алмаз, внутри которого по лабиринту ползал черный червь. Липкая лента рвалась под лезвием неровно, налипала и мешала двигаться дальше. Толик от старания высунул язык, слюна капала вниз и левый глаз от напряжения стал как обычно дергаться. Наконец, определённым образом сделав все надрезы, он опустил руки вниз за содержимым и тут же с воплем вынул их обратно. Было больно, из маленьких дырочек капала кровь. «Что это!?» — он встал и силой, со всей злости пнул коробку. Из нее выкатились два круглых тёмно-зелёных кактуса полностью оторванных от корней, земля же из горшков грязным фонтаном окатила часть пола. Толик посмотрел туда, где оказались кактусы. Они оба остановились под фотографией Жмыховой Галины, как раз в том месте, где должны быть ее груди. Потирая окровавленные руки Толик, пропел счастливым голосом: «Куда, куда, куда вы удалились» и счастливый пошел искать телефон. Руки еще болели от мелких многочисленных уколов, но главное было сделано.

 Галина встретилась со Шмоном, как ей казалось, случайно, хотя он ее выслеживал около недели. На тот момент она была ужа разведена, работала в местном ЖЭКе бухгалтером, а по ночам вышивала крестиком эпические полотна, как правило эротического содержания. Однажды ее зациклило на повторении картины «Истина, выбирающаяся из колодца» некоего французского живописца Жана-Леона Жерома, так, что она вышила ее тридцать раз.

  Муж ее после развода скоропостижно скончался, как будто брак это было единственное, что его удерживало в этой жизни. Лицом она напоминала учительницу, поэтому с ней часто здоровались не знакомые люди и приветливо улыбались.

 После инициации Галина в отличие от остальных сильно изменилась внешне, расцвела что ли. Волосы сами собой стали завиваться и их пришлось уложить в прическу, которая надо заметить очень ей шла. Лицо стало очень красивым, но злым. На первые скопленные деньги она поменяла свою однушку на апартаменты в новостройке на самом верхнем восемнадцатом этаже и в лице у нее, ко всему прочему, появилось выражение легкого презрения к окружающим, которые все знакомые воспринимали как неотъемлемую часть ее нового образа. Работу в ЖЭКе она бросила и теперь помимо вышивания еще занялась сводничеством, за деньги. Но в этом ее больше интересовало не гонорары, а те процессы, которые происходили. Она была настолько вовлечена во все это, что знала намного больше, чем та пара, с которой работала. А иногда она, пользуясь своей новой приобретенной способностью, инспирировала влюбленным всякие гадости, которые те безвольно исполняли, а сама самозабвенно за этим наблюдала, смакуя и фотографируя происходящее. У нее уже накопилось несколько альбомов, которые она, иногда умиляясь прошедшему пересматривала одинокими вечерами.

 После звонка Толика она явилась очень быстро. Сняв сапоги, Галина привычно быстро засеменила в бывшую комнату Вероники Адольфовны, к заветному люку в подпол. Там дождавшись Анатоля, она робко пошла за ним. Ей не нравилось это место, было что-то не зримо пугающее во всей этой атмосфере, что давило и заставляло сильно биться сердце. Но это, как ни странно, помогало работать. Раскрутив рулетку Анатоль, определил комнату, где все произойдет, это оказалось подвальное помещение, в каком-то отдаленном крыле, в котором он сам бывал всего несколько раз.

— Анатолий Павлович, вам бы нанять какую-нибудь служанку что ли, а то в прошлый раз закончив, я пол дня просидела одна, пока клиент прибывал внутри себя. И выйти не смогла, ни поесть ни извините в туалет нормально сходить… у вас же здесь просто пропасть можно…

— Галиночка, не могу видит Бог, не могу никому все это доверить, ведь донесут завистники проклятые, и клиенты не спасут. Народ дик и неукротим, с ним нужно быть настороже, а лучше совсем избегать, что я успешно и делаю. А насчет сегодня не волнуйся, вы только вдвоем будете, остальные по другим местам разбросаны. Так что я вас сам обслужу и не забуду тебя потом извлечь. Через минут двадцать, казалось, бесконечных спусков и кружений по коридорам, они наконец таки добрались. Дверь была отперта, и они вошли в узкую комнату, сужающуюся к концу, где две стены соприкасались, образуя острый угол, в котором стояла каменная статуя дикобраза. По всему полу были разбросан подушки разных размеров, а сверху все это освещало три лампочки красного и две зеленого цвета, без плафонов и каких-либо абажуров.

— Это видишь ли — корабль, корабль дураков, помнишь у Босха?

— Босх?..

— Темная ты Галина… поплывете вы сегодня спасаться, но спастись можно будет только через жертвоприношение… но это так, не бери во внимание…

— Вы сегодня все как-то не понятно говорите, мне даже страшно становится…

— Не бойся, это я так… бывает иногда находит на меня, не обращай внимание.

 Дмитрий Петрович опоздал почти на два часа, но Толик и не ожидал от него пунктуальности, как говориться приехал сегодня и то ладно. Грузно ухнув в люк, он так же проследовал за хозяином, как и его предшественница, только громко ругаясь матом и толкая Толика то здоровенной ладонью, то пинками. На что тот только улыбался и рассыпался в любезностях. Наконец, закрыв дверь за Кроковяк, Толик освободившись вернулся на свою кухню и заварил себе имбирный чай и поставил по среди стола малиновое варенье.

 Галина, собрав себе из подушек что-то наподобие дивана, возлежала на нем скрестив руки на груди и закрыв глаза. Дмитрий Петрович подобострастно уселся у ее ног, слегка касаясь коленом подушки. Галина открыла глаза и приподнялась.

— Не молчи, раздеваясь по пояс начни мычать и сядь подальше от меня, иди к этому, к этому большому ежу…

— Это дикобраз…

 — Дикобраз это ты, а это большой еж, видно же!

Кроковяк замычал словно сирена как было приказано и пошел, задевая головой лампочки к углу комнаты.

— Что дальше?

— Снимай пиджак с рубашкой, садись и обними ежа!

Кроковяк послушно мыча разделся и, усевшись около дикобраза, тут же вырубился. Галина начала ковыряться у него в мыслях, и тут Дмитрия Петровича понесло. Бесчисленные карлики, вооруженные дубинками разной величины, сыпались на него со всех сторон, он, пытаясь от них отбиться, падал в какой-то колодец и вывихнув ногу, стал на четвереньки и как можно быстрее старался от них убежать. Но это у него не получилось, потому что дорогу ему перегородил султан в красных шароварах, развевающихся на канализационном сквозняке, как два паруса, у столкнувшихся друг с другом фрегатов… Прошел час, а Галина так и не могла прокачать Кроковяк, тот зарывался в себя все глубже и глубже. Она уже стала видеть первые признаки того, что он уходит на такой уровень, откуда его уже было почти невозможно достать. Все они знали, что если начинали попадаться меленькие разноцветные ящерки с разодранными ртами, то скорее всего клиент уже потерян. Так уже было несколько раз, но каждый раз Шмон присоединялся и все доводил сам. Галина открыла глаза и позвонила ему.

— Анатолий Павлович, он уходит…

— Жди меня, тяни его со всех сил, я скоро.

Анатоль на бегу из кухни, сбил стеллаж и несколько шариков разбилось, а остальные покатились по полу с неприятным напряженным звуком. Забираясь в люк, Шмон успел дозвониться до Аллы и вызвал ее, сказав, что путь к комнате проложит с помощью света, и чтобы она все бросила и совершенно не задерживаясь, быстро неслась сюда.

 Аллу все называли Алей или Лелей, и она была единственной кому несколько раз удалось всех собрать в квартире у Анатоля и устроить что-то в виде профессиональной вечерники, где все они наконец перезнакомились и пообщались на только им понятные темы. Ее вызывали тогда, когда совсем было плохо или когда клиент начинал высасывать энергию или когда клиентов было сразу два или когда как в этот раз клиент уходил на дно и оказывался при смерти. Только ей одной удавалось не возможное и все заканчивалось благополучно. Конечно приходилось с ней делиться половиной денег, но никто не был в претензии, все понимали, что в противном случаи все могли бы погибнуть. Даже Анатоль Шмон не обладал такими способностями как Аля. Она был своего рода самородок. Шмону даже толком не пришлось ничего делать, она если так можно выразиться сама прорвала себя. Когда Толик как обычно хотел провести посвящение Аля почему-то взяла его за шиворот и приподняла сантиметров на десять от пола и тогда-то вот с ней и произошел этот прорыв. Конечно возможно Шмон и способствовал как-то этому, но после произошедшего у него было полное впечатление, что у нее это произошло самостоятельно и самопроизвольно. Аля была очень эффектной женщиной несмотря на то, что абсолютно не красилась и не одевалась модно. Ее бешенный пронзительный красивый взгляд мог творить просто чудеса с мужчинами, про что она прекрасно знала и чем успешно пользовалась. 

 Аля начала еще в такси. Спроецировав изображение на внутреннюю сторону своих век, она увидела быстро мелькающие картинки. Это были картины великих художников, а также ей до сих пор неизвестных, проплывало множество фотографий незнакомых людей, красочных пейзажей и много чего еще. Потом показалось дно, по которому во множестве ползали ящерки с разорванными ртами, жадно хватающими воздух и пронзительно крякающих. Когда Але удалось пробраться в комнату с Дмитрием, все было уже кончено, он пронзенный иглами дикобраза и страстно обнимая его, был безвозвратно мертв. На тот момент он видел себя плывущим в гигантском бассейне с идеально чистой водой, среди множества людей в нем купающихся. Он улыбался, ему было безмятежно и хорошо. И что-то еще теперь поселилось в нем, не родное, чужеродное, но томительно притягательное и желанное.

 Анатоль, усевшись рядом с телом закрыл глаза руками и молчал, Галина — тихо всхлипывала и в пол голоса оправдывалась. Затем Шмон встал и выпрямился.

— Галина, никто тебя ни в чем не обвиняет, успокойся, так бывает… помогите мне.

Втроем они стащили тело со статуи, как могли одели и поволокли по бесконечными коридорами, куда указывал Анатоль. Во всем доме была только одна дверь наружу, задуманная Шмоном как портал в нижние миры. Она находилась на первом этаже, как и было положено. Ее никогда никто не открывал, но сейчас ему казалось, что тело Дмитрия непременно нужно унести туда, вон из замка, чтобы не случилось ничего плохого.   Спустя полчаса мытарств, они добрались до большой двух створчатой дубовой двери. Шмон не знал есть ли за ней хоть какое-то пространство или там сразу откроется стена глинозема. Повозившись с замком, он стал поспешно дергать ручку, дверь поддалась не сразу, но, когда помогла Алла, заржавевшие от сырости петли с пронзительным визгом возвестили, что проход открывается. Обе створки одновременно распахнулись внутрь и из абсолютно черного проема на них пахнуло сыростью, холодом и грибами. Они зачарованные стояли и смотрели в эту пугающую черную пустоту. Наконец Шмон взявшись за штанину потащил несчастного Дмитрия наружу, женщины принялись помогать. Пройдя метров пять они остановились, что-то сильно шумело в глубине туннеля. Анатоль достал телефон и включив фонарик посветил в даль. Темнота была такой плотной, что свету удавалось пробиться только на метра два — три, а дальше он вновь поглощался. Казалось, что темнота ест свет этого фонарика и Шмону даже показалось что он слышит тихое причмокивание. Шум приближался все быстрее и когда он стал до такой степени невыносимым, что заболели у всех уши, на расстоянии вытянутой руки перед ними предстала большая серо-зеленая гусеница или червь, широко открывший рот в предвкушении трапезы. Потыкавшись безглазой головой в разные стороны, он наконец уткнулся в Дмитрия Петровича, что-то хрустнуло и звук эхом разнесся вокруг. Затем он вместе со своей добычей медленно развернулся и громко шурша удалился прочь.

 После этого случая Шмон перестал оказывать свои услуги, не смотря на многочисленные угрозы и не менее многочисленные просьбы, приправленные самыми соблазнительными обещаниями. После созерцания гусеницы, он как-то весь скукожился, еще больше одряхлел и стал совсем старым. Почти целыми днями до глубокой ночи он слонялся по Катябургу в своем поношенном долгополом пальто и в очень дорогих ботинках, сделанных по заказу вручную на босу ногу. Во время этих скитаниях ему многое отрылось из его прошлого. Он занимался воспоминаниями не осознанно, но это, как ни странно, вызывало терапевтический эффект и ему становилось полегче. Однажды он вспенил, как только что родившись, его не удержали руки пьяной акушерки и он упал на холодный и не очень чистый пол, от которого как мячик отскочил куда-то в сторону и его долго не могли найти. Ему вспоминалось, как его уже в доме отказников пеленали в рваные пеленки, пахнущие хлоркой и еще чем-то таким непонятным, но скорее всего мочой. Этот последний запах несколько раз встречался ему в жизни и каждый раз вводил в состояние глубокой задумчивости и долго не проходящей тоски. Сейчас на улицах ему было хорошо, он был не заметен и одинок. Так прошел месяц. В начале ноября, когда дождь становиться снегом и наоборот, он набрел на какой-то двор, в котором на качелях качалась девушка с растрепанными волосами выбивающимся из-под темно рыжей шапки. Это была Полина, она уже неделю бродяжничала по городу, питаясь подачками и ночуя в свободных от домофонов подъездах. Голодная, замёрзшая и изможденная она теперь находила какое-то отдохновение от того, что ее тело безвольно двигалось то вперед, то назад. Как маятник, как гайка, привязанная к веревке, как повешенный на ветру висельник.

 Шмон сначала ее даже не увидел, а почувствовал, буквально за одно мгновение он понял, что она сможет ему помочь. Приблизившись к качелям, он взялся за одну трубу и продолжил ее движение.

— Извините, что прерываю ваше одиночество… — начал он, — но мне кажется, что мы будем очень полезны друг другу…

Полина так ослабла, что не могла повернуть к нему голову и в ответ только молча кивнула.

— Ну вот и славненько, вас как зовут?

Полина искоса посмотрела на него и едва слышно произнесла: «Сантама».

До конца ноября Шмон восстанавливал ее, поместив в одну из самых престижных частных клиник города. Истощение было серьезным, и врачи говорили, что еще немного и она бы умерла. Но славу Богу они встретились вовремя.

 После выздоровления он привез ее к себе в трешку и попытался растолковать, кто он такой и чем занимается, вернее занимался. Полина увлечено слушала и задавая некоторые вопросы кивала в знак того, что можно продолжать не стесняясь. Анатоль рассказал ей все, с самого своего детства до сегодняшнего момента.

— А теперь понимаете, мне самому нужно стать одним из своих клиентов. Но те женщины, с которыми я работал, они увы, не могут на меня так воздействовать, они как мои производные… Даже Алла. А в вас я чувствую что-то отдельное и независимое. Извините, а Сантама — это святая мать, это ведь от этого, я правильно понимаю?!

— Я точно не знаю, меня так называл один человек, который потерялся…

— Понятно, Полина, я бы хотел вам предложить пройти небольшое посвящение… о, не бойтесь ничего болезненного или неприличного, все очень чисто и быстро. А потом, после того что, вы получите, необходимо будет погрузить меня в те состояния…ну вы меня понимаете. Если что-то пойдет не так, и я не смогу выбраться, то все мое состояние достанется вам, мы все должным образом оформим, в этом будьте спокойны…

— А что там, в этих состояниях? Как это все…?

— Я точно не знаю, никто из моих клиентов так толком ничего и не смог рассказать… это что-то неописуемое, что-то, что лежит непонятно где возможно это наша истинная Родина, кто знает, кто знает… Меня раньше туда совершенно не манило, но сейчас все поменялось. Я вижу, что это единственное место куда я должен попасть. Там возможно я обрету то, что в последствии сможет мне помочь…

— Я вам помогу, не из-за денег не думайте… вы очень жалкий, простите, такое ходячее несчастье… — она улыбнулась и погладила его по голове.

Шмон, когда еще только проектировал свой подземный дом, сделал в нем комнату только для себя, в которую никогда никого не приглашал, да и сам был там всего несколько раз. Это было просторное помещение с высоким куполообразным потолком в центре которого висел светильник в виде раскаленного шара, напоминающего солнце. Вдоль стен плотно стояли деревья и кустарники, а весь пол представлял из себя зеленую поляну, усеянную цветами и ягодами. Он называл это про себя храмом Природы. Сюда то он и проводил Полину.

— Ничего не бойся, это конечно не обычно… но думаю ты справишься…

Он усадил ее на искусственную траву, сам сел подле и снял с себя рубашку. Полина посмотрела на его грудь. Ровно по центру на ней был огромный глаз, пристально за ней наблюдающий. Казалось, он что-то говорит, это даже почти ощущалось, были какие-то вибрации. А потом у нее закружилась голова и она упала в обморок.

— Это ничего, ничего, это со всеми так бывает — Шмон аккуратно укрыл ее специально принесенным пледом с перекошенными красными клетками. Глаз удовлетворенный закрылся тяжелым веком. Анатоль понял, что все закончилось и глаз уже не откроется никогда.

 Полина отходила долго, намного дольше чем другие. Только неделя ей понадобилась, чтобы прийти в себя. Шмон притащил на поляну кровать вместе с маленьким столиком и теперь комната стала более обжитой. Очнувшись, она долго смотрела вокруг и никак не могла описать все то, что видела вокруг. Слова исчезли из нее, не было и мыслей, только неясные образы проплывали, сменяя друг друга, которые тоже ничего не напоминали и были скорее всего тем, что лежит по ту сторону смысла. Полина разучилась двигаться и совершать простейшие функции, Шмону приходилось ее кормить и помогать совершать все отправления или если уже было поздно все убирать. Спустя три дня с ней случилось еще более неприятное. Все ее тело покрылось маленькими ручками. Анатомически они выглядели безупречно, у них у всех было по пять пальцев, каждый из которых имел маленький пропорциональный ровный ноготок. Все они вели себя по-разному, одни судорожно сжимали и разжимали ладони, другие вяло висели, расслабив все пальцы, третьи — усиленно жестикулировали, и пальцы принимая различные положения. Увидев это впервые, Анатоль пришел в неимоверный восторг. Полина на тот момент уже была полностью обнажена, так как руки, как только полностью окрепли просто порвали все то, во что она была облачена. Шмон теперь стал подолгу оставаться подле нее и как заворожённый смотрел на эти танцы бесчисленных рук. Однажды он очень долго смотрел и где-то в самой глубине себя понял, что он больше не вернется, что это его долгожданное погружение уже начало с ним происходить. Сначала он видел только ее, а потом все пропало и остался лишь голос, нервно напевающий какой-то мотивчик давно знакомый и страшный. А потом была пустота…

 Семену Федоровичу Бузинову это дело поручили не сразу. До него им занимался некий подполковник Лховеров Петр Яковлевич, но в силу сильной болезни его отстранили, и по его же просьбе дело передали Бузинову. Лиховеров был из старых выходцев КГБ и имел обыкновение все брать нахрапом, обычно прорываясь больше силой чем разумением. В этот раз ему это не удалось. Как говорили врачи, такое впечатление, что он был чем-то заражен, но что это было не понятно так как не попадало ни под одно нозологическое описание. Да, по всем симптомам выходило явное инфекционное заболевание, но возбудителя никак обнаружить не удавалось. Один ученый предположил, что здесь действует искаженная энергия, не из нашего мира, но его обсмеяли. В конце концов Лиховеров, проведя несколько месяцев в различных клиниках, был возвращен домой, где и скоропостижно скончался. Тело после смерти приобрело ярко зеленый цвет, поэтому пришлось хоронить его в закрытом гробу.

 На самом деле Петр Яковлевич при первой встречи с телом потерпевшей, невольно засмотрелся на него и долго наблюдая заметил, что маленькие ручки на туловище сложились в своеобразный символ, который он тщательно зарисовал и пытался в дальнейшем разгадать. Проведя несколько часов в разных библиотеках и встречаясь с различными учеными хоть как-то связанными с этой областью, он пришел к выводу что это знак и знак, данный именно ему Лиховерову Петру Яковлевечу. Он запросил изготовить его большую репродукцию и повесил ее у себя дома прямо напротив кровати. Супруга его Катерина Львовна была совершенно против этого и перестала с ним спать и каждый раз уходила в большую комнату на диван. И еще она видела в этом изображении что-то порнографическое и крайне неприличное. И действительно если смотреть издалека на эту фотографию, то можно было различить большую вагину, распахнувшуюся в ожидании соития. Однажды Петр, созерцая это впал в какой-то ненормальный ступор, из которого его еле вывела приехавшая на скорой помощи бригада врачей. Вот после этого все и началось. Появились первые симптомы заразы, а потом мытарства по больницам и как этого смерть.

 Семен Федорович насколько мог познакомился и со всеми этими событиями. Несколько раз беседовал с супругой Лиховерова, но видимо так и не проникся идеями своего коллеги, а потому его миновала участь последнего. Тот самый ученый, который выдвинул идею об искаженной энергии и в последствии назвав болезнь Лиховерова синдромом энергетической патологии на фоне не верных умозаключений, предполагал, что это заразно и что нужно тщательно засекретить этот случай. Но почему-то он не последовал своим же советам и ввязавшись в дело об исследовании таинственного знака сам серьезно заболел и вскорости умер. Симптомы были те же. Уже после этого данное дело действительно решили вести негласно и тщательно все засекретили.

 Все началось с того, что один из частых клиентов Шмона, решил, не смотря на все его отказы вести сеансы, заставить его насильно. И приехал с весьма знающими в этой области людьми в его трешку. С легкостью взломав дверь, они проникли внутрь и потом еще полдня плутали по подземному дому в поисках Шмона. Никого, не застав, они наконец набрели на комнату, где находилась Полина. И предстала она им среди обрывков ткани на пожелтевшей простыне с рассеченным пополам телом, усеянным, словно волосами безжизненными маленькими ручками. Многих от этого зрелища скрутило, и они в ужасе ринулись наружу. Самые же стойкие еще несколько часов продолжали безрезультатно искать Шмона. В результате было решено по своим каналам обо всем сообщить полиции. Дело конечно велось закрытым образом, было задействовано много лучших специалистов в разных областях, но это все равно ничего не дало. Выяснили только что это существо — Марум Полина Всеволодовна, кое как удалось узнать о ее недолгой связи с Родионом, отец которого тоже был одним из клиентов Шмона. Но куда делся Анатоль и кто убил Полину и почему она в столь ужасном виде было не ясно.

Глава 7

 

 Иногда кажется, что образы, попадающие из вне в голову, как песчинки в раковине начинают обрастать словами до тех пор пока не появится полноценная мысль, как жемчуг, как окончание процесса делания, как итог прожитого, с которым уже более ничего нельзя сделать, разве только взять и записать его на бумаге.

 Анатоль сидел на лавочке в парке под развесистой ивой. Сверху тихо капал дождь, безжизненные тучи потели и нехотя отдавали влагу земле. Он был теперь совсем другой. Он не помнил своей прежней жизни, в памяти было много светлого, печального и томительно важного. Сейчас он пребывал в том состоянии, когда кажется, что вот-вот и все откроется и станет понятным и станет просто жить, станет очевидным зачем это все и как оно устроено. Но шли минуты и ничего не происходило и от этого становилось тошно. Неудовлетворенность давила по всему телу и особенно в голове, от этого хотелось лечь и забыться в крепком сне.

 Шмон выглядел теперь статным седовласым мужчиной еще не потерявшем свою былую привлекательность. Каждое мускульное напряжение натренированного тела, приятно отзывалось в его голове уверенностью в своем положении. В этой реальности он был Каменевым Петром Васильевичем. О себе он помнил немногое: родился в семье инженеров, провел стандартное советское детство с пионерскими лагерями, поездками к бабушке в деревню по различным поводам, романтическими походами по лесам уральского края в обществе себе подобных и прочим, что присутствовало почти у каждого школьника того времени; потом закончив институт поступил на службу в одно закрытое учреждение, где занимает до сих пор должность младшего научного сотрудника. С семьей у него и здесь опять ничего не сложилось. Была первая и последняя любовь, после которой у него на руках осталась дочка Варя. И что именно случилось, что произошло он так до сих пор и не понимал. Жили душа в душу почти три года, а потом она ушла, без объяснений даже не попрощавшись. Сначала он думал, что, что-то случилось и начал было ее искать, но ее подруга Ниночка все объяснила. Петр даже не расстроился, в душе осталось только одно недоумение. Потом он долго спрашивал себя, а любил ли он ее действительно, было ли это то самое чувство или просто юношеское влечение, которое как-то затесалось в его сорокогодовалое течение жизни и вызвало эту бурю эмоций и только. 

 Лавка, где расположился Шмон стояла недалеко от пруда, в котором безмятежно кряхтя плавало множество уток, а на противоположной его стороне на такой же лавке сидел Семен Федорович. В руках он держал только что купленную книжку. Она не имела на обложке ни названия, ни имени автора. Раскрыв ее Бузинов скрестил ноги и начал читать: «Сколько себя помню, меня всегда интересовали в жизни только две темы — Пустота и Ветви. Я знаю откуда это пошло. Дело в том, что я, будучи маленьким никогда не спал на уличных прогулках в коляске. И все что мне открывалось в это время были ветви, а за ними бескрайняя бездна неба то светлая, то темная. Тогда же наверно и появились зачатки того, что потом выросло в болезненную фобию — остаться без какой-либо точки опоры. Уже где-то после тридцати со мной начало случаться что-то странное, я время от времени переставал замечать людей, хотя они были рядом, предметы, деревья, дома вся реальность пропадала, и я зависал в Пустоте. Цепенея от ужаса, я проводил это время в невообразимых муках, стараясь всеми силами найти хоть что-нибудь на что можно было встать и опереться. Но разорванное в клочья пространство целиком и то место между его клочьями, где я застревал на неопределённое время, как будто смеялись надо мной продолжая мучать до тех пор, пока я не терял сознание. После этого я просыпался всегда в разных местах и достаточно далеко от своего первоначального положения. Но однажды во сне я увидел свой путь спасения, который реализовал на следующее же утро. Было пасмурно, пахло дешевым одеколоном соседа напротив и я, быстро собравшись отправился в парк спешно спускаясь по лестничной клетке. Идти было не долго. Через десять минут я уже был на месте. Благо что была осень и порывшись в жухлой траве, я нашел то, что искал. Это был достаточно большой набухший от воды, желудь с потрескавшейся скорлупой. Я вскрыл ее и достал зеленоватое ядро. Оно едва заметно пульсировало в моей ладони, погладив его, я закрыл глаза и проглотил эту малахитовую бусину. Тепло и сила тут же растеклись в моем дрожащем теле, и я почувствовал, как желудь стал прорастать. Уже к концу дня я стал жить в двух ипостасях. В первой я был все тем же Санечкой Носовым, только теперь с удивительно прямой спиной, поднятым гордо вперед подбородком и смелым взглядом, а во второй я был гигантским дубом, корни которого проросли в той бесконечной пустоте, которая раньше так сильно пугала меня. Теперь спустя столько лет мои корни стали обретать почву, создавая ее из неоткуда, а в ветвях, которые доросли до черного воздуха, свил гнездо такой же черный ворон…» Семен Федорович закрыл книгу и немного повертев ее в руках положил рядом с собой. Ему теперь страстно захотелось пить, как будто прочтенное высушило его полностью, высосало весь раньше присутствующий в нем смысл жизни.

 

Глава 8

 

 Сегодня Варя осталось дома опять одна. Папа решил, что пора уже становиться самостоятельной и тетя Настя теперь стала приходить реже. Только тогда, когда он задерживался на работе допоздна и не кому было приготовить ужин, она заявлялась в дверях, как всегда, охая и причитая и начинала свои обычные давно заученные Варей действия. Она даже иногда играла в тетю Настю, также неуклюже вытирала ноги об истрёпанный коридорный половик, проходила в большую комнату, грозила своей кукле Люсе пальцем приговаривая: «Сегодня будь умницей и не шали, а я тебе потом к чаю конфеток дам». Обычно тетя Настя, войдя в квартиру ходила и все осматривала, а потом кое где проходилась половой тряпкой и затем уже надолго пропадала на кухне, от куда всегда доносились звуки радио и ее фальшивое подвывание популярным песням.

 Да, сегодня было тихо и спокойно. Маленькая Варя поковырялась в носу, вынув палец, немного подумала есть или нет эту козюлю, затем все таки вытерла его об подол уже короткого, но очень любимого ее платья и подошла к двери. Дотянувшись до домофонной трубки, она сняла ее. Где-то там на улице шуршали колесами машины и слышался гул поезда. Было приятно все это слушать и представлять себя в какой-то другой стране, где все не так как здесь. Вот прошли какие-то женщины, бурно что-то обсуждая на повышенных тонах, вот залаяла собака и скрипнула дверь, вот ветер поднял стаю листьев и шумно погнал их на дорогу, где кто-то громко высморкался и пошел дальше. Она могла так стоять очень долго, пока не вспоминала, что нужно учить уроки. Первый класс был для нее большим потрясением. После размеренной и сытой детсадовской жизни, где можно было спать среди бела дня, внезапно наступило это… Читать она научилась давно лет в пять наверно и теперь среди остальных ей было на многих уроках скучно. Учил читать ее папа, приходя из садика, он часто доставал большущую книгу с интересными картинками Брейгеля и предоставлял ей придумывать к ним названия, а потом их записывал крупными буквами. Варе нравилось смотреть, как он уверенно сначала выводит красным карандашом, а потом произносит эти ее названия по буквам, иногда смешно понижая голос.

 Обычно в такие дни, когда она оставалась одна становилось без причины страшно и тогда она, выключив везде свет, как будто никого нет дома, забиралась под отцовский стол и сворачивалась калачиком, чтобы ее никто не смог заметить. Как правило после этого она засыпала и Петр, печально улыбаясь доставал ее сонную оттуда и бережно укладывал в постоянно не заправленную постель.

 Варя уселась на широкий подоконник и стала разглядывать улицу с четвертого этажа. Быстро темнело и нужно было успеть написать несколько дурацких упражнений и пойти поесть, чтобы потом, когда придет папа, можно было бы вместе попить чай с чем-нибудь вкусненьким. Обычно он приносил халву в хрустящем пакете или длинные упакованные в разноцветные обертки брусочки пастилы. В доме еще не включили отопление и потому приходилось надевать на верх еще какую-нибудь кофту. Сегодня Варя надела сразу две, красную с коряво вышитым мишкой на правой половине и зеленую с затейливым греческим орнаментом, который папа называл меандр.

 Во входную дверь кто-то осторожно постучался. Сидя за столом, Варя прислушалась. Потом в след за вторым робким постукивание послышался шум, как будто кто-то поглаживал дверь, как кошку. По спине побежали мурашки, Варя выключила настольную лампу и спустилась под стол. Мурашки не проходили, а наоборот их стало больше и они поползли уже по рукам и ногам. Затем все на несколько минут смолкло, и Варя осторожно сглотнула накопившуюся слюну. Потом опять послышалось поглаживание, но уже как будто чьи-то коготки царапали поверхность и от этого раздавались очень неприятные звуки: цок-цок. Поглаживание ускорилось, кто-то за дверью нервничал от нетерпения и затем опять раздались стуки, настойчивые, торопливые, страшные. Варя зажала себе ладошками рот, боясь крикнуть. Сначала она зажмурила глазки, но от этого только стало страшнее, потому что было не понятно, что происходит рядом, и она вновь их быстро раскрыла и теперь уже таращилась, почти не мигая в темноту комнаты. Стуки смолкли. Варя осторожно, не отнимая рук ото рта медленно подошла к двери. Было тихо, она приложила ухо к холодной поверхности. Тишина продолжалась, только где-то сверху что-то скрипнуло и смолкло. Постояв так немного, она на цыпочках отошла на метр и уселось на пол перевести дыхание. Сердце как бешеное колотилось, не давая успокоиться. Послышался чье-то близкое дыхание, явно что оно еще не ушло, оно было рядом и Варя, оцепенев от ужаса совершенно не знала, что делать. Судя по часам, висевшим в коридоре и в сумерках бесшумно скользившим секундной стрелкой, папа должен прейти уже скоро. Большая стрелка была почти на девяти, а маленькая застряла на десяти. Вдруг кто-то тихо позвал. Звали ее, Варю и голос был такой знакомый, но все равно было страшно. Затем послышалось неумелое пение, которые время от времени прерывалось просьбой открыть дверь. Голос был женский. «Может быть это мама» — подумала Варя, «…может быть она наконец она вернулась, но почему так страшно, почему же так от этого страшно?!». Папа на все вопросы о маме обычно отмалчивался или отводя глаза говорил, что она уехала очень далеко и никак не может приехать. Варя тогда начинала уговаривать его поехать за ней, даже начинала собираться, укладывая вещи в свой маленький красный рюкзачок. Но папа говорил, что мы ей не нужны и лучше все оставить как есть и остаться дома. А однажды она расплакалась и даже поколотила его, за то, что у всех есть мамы, а у нее нет. Он тогда очень расстроился и ушел надолго на кухню откуда долго не выходил, а потом не пожелав спокойной ночи улегся молча спать.

 Голос не унимался, он пел песни, звал, требовал, заманивал. Варя стала просить Боженьку, чтобы все закончилось, чтобы все смолкло и поскорее пришел папа. Сначала ничего не изменилось, и Варя стала молить как можно громче, еле слышно проговаривая слова, а потом Боженька видимо услышал и все закончилось. А еще через минут пятнадцать пришел папа. Он пришел, улыбаясь с вспученной у груди курткой, из которой высовывалась морда большого камышового кота. Когда папа его высвободил и поставил на пол, он медленно подошел к Варе и ее понюхал. А пахла она, как говорил папа молоком и медом и еще чем-то что он помнил из детства, но не мог никак вспомнить.

— Теперь тебе с ним не будет одиноко. Можешь его как-нибудь назвать…

— Пап, пусть он будет Драутом!

— А что это?

— Не знаю, но ему подходит.

Драут прошел дальше в темную комнату и улегся возле окна.

— Он хороший! Где ты его взял?

— Один знакомый отдал, они переезжают и никак не могут его с собой забрать.

— А куда едут?

— Далеко, в Исландию… Да, только теперь нужно будет всегда держать открытой дверь туалета… Что у тебя нового?

— Да… в общем ничего… пойдем спать.

Следующим вечером все было спокойно, а через день, в дверь опять начало ломиться неведомое. Как только послышались громкие стуки Драут в несколько прыжков приблизился к двери и выгнув спину уверенно зарычал и сразу же все смолкло. Варя подошла к коту и погладила его по голове, а потом крепко обняла.

— Хороший мой! Спасибо тебе Драут, пойдем я тебе чего-нибудь покушать дам.

Драут мурлыканьем отозвался на это приглашение и отправился за ней следом на кухню.

 После этого оно к квартире больше не приходило. Так прошло несколько месяцев. Варя приходила со школы, учила уроки, играла с Драутом, который, как только она возвращалась, все время был рядом с ней, как привязанный. Когда Варя укладывалась спать, предварительно рассказав коту весь свой день, он тоже укладывался либо к ней в ноги, либо подле нее на полу, на котором Варя положила криво сшитую из всяких лоскутов и прочего подручного материала, пеструю теплую лежанку. Она делала ее почти неделю, долго подбирая и подгоняя один кусок ткани к другому.

 А потом Драут стал проситься за дверь. Время от времени подходил к ней и жалобно скулил. Варя подходила к нему, гладила, но он упорно продолжал проситься уйти. Но при папе этого не происходило. Наконец, после недели таких мяуканий, Варя не выдержала и сдалась.

— Драутик, только ненадолго, походишь и вернешься, ладно?

Драут не унимался, предвидя, что скоро откроют дверь. Варя отодвинула задвижку и два раза повернула ключ, на последнем замок одиноко щелкнул и дверь отварилась. Кот моментально шмыгнул за нее.

— Котя!!!

А потом Варя увидела, что сразу за их дверью начинается лес, от порога идет еле заметная тропка, по которой Драут уже успел пройти несколько метров и, судя по всему, возвращаться он не собирался.

— Котя, куда же ты? Подожди, я с тобой!!!

Видя, как Драут скрывается за деревьями, Варя пошла собираться. Она быстро схватила свой красный рюкзачок и покидав в него все, как ей казалось, самое нужное, а затем, пройдя важно по всей квартире, отправилась за котом, крепко захлопнув дверь.

 Петр пришел как обычно поздно. Слоистое небо уже давно сменилось мутным мраком, который обычно предшествует наступлению ночи. Что-то в груди его щемило и мучило. Войдя в квартиру, он, не разуваясь нервно прошел по комнатам. Вари нигде не было. Несколько раз, сам не веря в удачу, Петр громко ее позвал. Было тихо, только часики в большой комнате, с давно сломавшимися и остановившимися стрелками продолжали мирно тикать, как будто ничего не произошло.

 Затем были походы в полицию, постоянные поиски и расспросы на улицах, постоянное самобичевание и бесконечные слезы бессонными ночами. Все это продолжалось до тех пор, пока он не слег в бреду с температурой под сорок. А в это время Варя, мелькая красным рюкзачком среди темных деревьев, все еще искала Драута.

 Во время болезни между странными видениями и мучительными головными болями Петр молился. А потом ему пришло на ум, что нужно принести себя в жертву. Это как-то сразу и легко всплыло в его голове и он, ухватившись за эту единственную возможность, стал предлагать себя всем, кто приходил в его видениях, в обмен на дочь. И на следующий день произошло чудо. Отойдя от очередного забытья, он понял, что не чувствует свое тело. Да, он так же мог двигаться, говорить, видел и слышал, но этим все и ограничивалось. Дверь открылась и зашел Драут, держа в зубах какую-то неподвижную черную тварь, а за ним запыхавшись вошла Варя.

 Услышав шум, Петр прошёл в прихожую. Драут между его ног прошмыгнул дальше в комнаты. Вместо Вари Каменев увидел очень молодую девушку, да лицом она напоминала ее, но возраст. Детская округлость и припухлость щек спали и теперь это было красивое, словно выточенное умелым скульптором лицо. Варя тоже смотрела на него, но никак не могла вспомнить кто это и еще ей казалось, что она видит его не полностью. А к этому времени Петр Васильевич действительно стал пропадать. Посторонившись, Каменев пропустил Варю в большую комнату, где она, улегшись на диван тут же уснула. На следующий день Петр не выходил из маленькой комнаты, он больше не видел своих ног и рук, а к вечеру стало исчезать и туловище. Ночь же для него стала прощальной. Варя зашла к нему после двенадцати. На подушке лежала только его голова с широко открытыми глазами, Каменев улыбался.

— Извините, совершенно не помню кто вы! Я чувствую, что мы близки, но ничего увы, не всплывает в памяти. И что с вами?!

— Я твой папа. Извини, что все так произошло, из меня вышел плохой отец, я не уберег тебя и ты повзрослела без меня… мне очень жаль…

Варя погладила его по всклокоченным волосам.

— Наверно на утро меня уже не будет… пусть у тебя все будет хорошо. Люблю тебя!

Варя уже во всю плакала и продолжала гладить отца, а голова едва заметно стала постепенно исчезать. Через часа два на подушке осталась только одинокая вмятина. Разрыдавшись, Варя-Полина уткнулась в нее и ей стало легче, вновь пришел спасительный сон и обняв ее, стер все переживания.

 Утро Полина встретила под громкое мяуканье неведомо откуда взявшегося огромного кота, который беспокойно ходил из угла в угол и видимо просил есть. Она ничего не помнила, как будто кто-то обнулил ее жизнь. С трудом усевшись за стол, она раскрыла свой рюкзак и стала вытаскивать вещи и пытаться хоть что-то выудить из своей памяти. Но, к сожалению, ничего не удавалось, поэтому прошлое ей пришлось придумать, истинными остались лишь сведения из паспорта и еще почему-то в голове вертелось то, что ей обязательно нужно сегодня быть на вокзале и кого-то встретить…

Глава 9

Кое как собравшись, она добралась до вокзала, и всклокоченная уселась на первой попавшейся лавке. Зачем она здесь и кого встречает, она так и не вспомнила. Прошел час, затем еще один. Все было по-прежнему, мелькали лица и тела приезжающих, встречающих и отъезжающих, ходили серьезные служащие, раза два возле нее протирали пол сильно воняющей тряпкой, заставив поднять высоко ноги. Наконец, шум и особенная вокзальная атмосфера стали ей надоедать, и она решила выйти на перрон, а затем уже отправиться домой. Запинаясь о сумки и бесчисленные ноги Полина вышла наружу. Длинный поезд зелено-табачного цвета стоял возле первой платформы. От него шли какие-то непонятные звуки и казалось, что он весь вибрирует, вдыхая смрадный запах проснувшегося города. Посмотрев вдаль, где поезд начинался или заканчивался Полина увидела, как большая группа людей движется ей на встречу, к выходу в город. Затем, каким-то необычайным образом количество людей стало сокращаться и когда от нее до них осаливалось около десяти метров, все превратились в одного человека. Он заметно сбавил ход и даже оглядываясь остановился. Это был высокий человек, лет тридцати, с гордо поднятой головой и добродушными чертами лица. Он задумчиво сжимал в крупных руках матерчатый мешок и время от времени поглядывал вверх, как будто с чем-то сверяясь. Потом он увидел Полину и подойдя к ней заговорил.

— Меня зовут Феодор. Вы наверно меня ждете…

— Так получилось, что я ничего не помню, а почему я вас жду?

— Давайте удем отсюда, и я постараюсь вам все рассказать.

Они вышли с вокзала и пошли на лево, где начинался околок из полсотни голых берез, как кости, белеющие на фоне лазурного неба.

 — А меня зовут… — Полина задумалось, теперь она с ужасом поняла, что забыла свое имя и то, где она живет и много чего еще.

— Вас зовут Полиной…

— Да, как будто похоже… — неуверенно проговорила она. — Вы знаете Федор, только не обижайтесь, видимо со мной, что-то приключилось, и я сама не своя, но когда я смотрю на вас, то иногда вижу не одного человека, а двух и при чем второй ведет себя по-другому чем первый. То есть это не двоится у меня в глазах, а происходит, что-то другое.

— Да, не обращайте внимание, у меня такое бывает. Я не всегда могу это контролировать и обычно один из меня человек выходит и нас становится двое. А иногда, когда я нахожусь в забытьи, то их столько становиться, что мы можем заполонить собой всю землю. Несколько раз такое происходило, но длилось не долго, и все сочли это иллюзией и массовым помешательством. — Он улыбнулся и Полине показалось, что она видит вместо его лица пламя огня.

— Вы, Полина, наверно не знаете ничего про эту реальность, но здесь очень плохо. Если вы углубитесь в ее изучение, то поймете, насколько здесь страшно. Если приглядеться к каждому, то обязательно найдете в нем что-то пугающее и скверное. Этот мир, он заражен. Здесь одновременно ведется несколько войн и, судя по всему, они скоро затронут и эту страну. Возможно, вы потеряли память только потому, что страшитесь все это осознавать! Я не буду вам говорить, того, что твориться с детьми, того, как живут старики… это чудовищно! Однажды мне было видение, как это можно остановить, проснувшись, я тут же собрался и отправился в путь. Во время пути было такое ощущение, что я разговариваю с самим собой. И я сам себе поведал, то, чего раньше никогда не знал. Например, мне открылось, что наши сущности постоянно переселяются из одного тела в другое и живут различными жизнями.

— То есть реинкарнация? Переселение…

— Нет здесь другое, понимаешь, существует бесконечное количество миров в бесконечном же количестве временных линий, если так можно выразиться и во всем этом живут различные существа и человеки в том числе во всем их многообразии. Так вот наши истинные сущности, те, что скрыты в таких глубинах нашей сути, до которой никогда не добраться, они путешествуют из одной личности в другую и это может происходить и ежемгновенно и каждодневно, как им заблагорассудится. Переселяясь, они тут же становятся обладателями памяти своего носителя и им кажется, что они прожили так всю жизнь. И начинают думать о будущем и жить так как мы живем обычно. Вот моргнула ты глазом, и ты уже в другом человеке или в дереве или жабе или в каком-нибудь монстре на другой планете. И еще есть очень большое подозрение, что этих истинных сущностей не множество, а только одна и она просто удостаивает вниманием то одно, то другое воплощение. И мир оживает только в случае ее прибывания в нем, а так его просто нет на Свете. Понятно?

— Почти…

— Вот сейчас она здесь во мне или в тебе и эта реальность прорисовывается и живет… Слова в голове, как песчинки в раковине, через какое-то время оборачиваются мыслью жемчугом, а она уже влечет за собой уже новое слово и так далее.

— Так может быть нет смыла спасть этот мир, сущность уйдет отсюда и мир пропадет.

— Я тоже об этом думал, но здесь кроется еще что-то. На нашем уровне все истинное, все настоящее и боль, и страх, и позор, и неведение. Поэтому обязательно нельзя бездействовать. Так вот.

 В конце этого видения я сам себе показал, куда нужно ехать и кого искать… — тут его лицо опять стало пламенем, и он замолчал.

Они подошли к березам и уселись на засиженную голубями скамью. Солнце, раздирая облака, наконец вырвалось наружу и осветило Землю мягким белым светом. Страх проходил, что-то вырисовывалось в голове Полины, и она в ожидании продолжения с нескрываемым любопытством смотрела на Фёдора.

— Для того, чтобы попасть куда я хочу и совершить задуманное мне нужно еще женское начало…

— А-а, ну тогда это не ко мне!

— Ты не поняла, чтобы попасть в это место или точнее в это состояние или в общем, чтобы попасть туда, где мы могли бы оставить жертвенное подношение… нужно станцевать очень сложную последовательность хореографических движений, все они у меня здесь — он похлопал себя по голове, — но сначала, мне нужно очиститься перед тобой, собой и всеми остальными… Это будет что-то в виде исповеди…

— Даже не знаю, а почему я?

— Это было в моем видении… Вы согласны выслушать?

— Да, говорите.

— Сейчас многие считают меня чуть ли не святым — он улыбнулся, — а раньше я был злым человеком, законченным мизантропом. Я даже из семьи ушел, а потом и от всех остальных. Поселился я в глухом месте, в самом центре Сибири, где поблизости не было ни городов, ни даже маленьких деревень. Прожил я в таком одиночестве около пяти лет. Построил небольшой уютный теплый дом, в котором обустроил все добротно и надежно. Первый год пришлось правда два раза выбраться в село Сизые Пески (где-то в пятидесяти километрах от моего жилища), для того чтобы затариться книгами и прочим, что на тот момент мне казалось важным. Потом были месяцы тишины и покоя. Времена года менялись, и я с большим удовольствием за этим наблюдал. Чистый воздух, красивые пейзажи, все шло благополучно, и я уже думал, что здесь и встречу свои последние дни на этой Земле, но вскоре случилось такое, что изменило меня совершенно. Как потом оказалось севернее от меня была исправительная колония строгого режима и трое заключенных оттуда совершили побег. И через день пути они наткнулись на мою хижину. Дело было зимой, на стук я открыл дверь и увидев троих замученных людей, решил помочь. В результате они выгнали меня наружу. Я просто рассвирепел, подперев дверь, я отыскал в кармане самодельное огниво и поджог дом. На удивление он моментально вспыхнул, как будто охотно принимал эти три внезапно появившиеся жертвы. Они громко кричали, то угрожая, то жалобно прося о помощи, но я был не умалим. Когда крики смолкли и бревна догорели дотла, я устроился среди головешек, чтобы согреться и уснул. Если честно, думал, что больше не проснусь. Температура была около минус сорока с лишним. Но, как ни странно, проснувшись, я не почувствовал холод. Оказалось, что теперь я могу спокойно ходить босиком и мне больше не нужна теплая одежда и совершенно достаточно рубахи и штанов, которые я сшил из старых холщовых мешков, в которых раньше хранилась крупа. Но это было не все, внутри меня появилось съедающее меня сострадание и жалось ко всем живым существам, и те зэки, которых я спалил ночью в припадке бешенства, теперь до сих пор стоят перед моими глазами, напоминая мне о долге перед всеми живыми. Я сидел и плакал, было жалко себя, этих зэков, всех тех, кого я оставил в прошлом, убитых для пропитания зверей… После этого я вернулся к людям, помирился с сильно состарившимися родителями и устроился работать за гроши в местный благотворительный фонд, помогая немощным, больным и бездомным. А потом начались различные видения, откровения и прочее…

— А вы еще про танец говорили…

— Да, это случилось следующей же ночью после того, как мне открылось как можно спасти всех… шаг за шагом я сам себе показывал этот таец, как ты выразилась. Тебе нужно будет все повторять зеркально и синхронно, и тогда мы сможем оказаться вне какой-либо реальности, а там уже насколько понимаю будет понятно окончательно, что делать…

 Низкие темные облака налезали друг на друга и совершенно закрыли солнце. Долго блуждая по городу Полина, наконец вышла к своему дому вместе с Федором. Этот день они провели в беседах, по долгу рассказывая друг о друге. Под вечер Феодор устроился в углу большой комнаты и сказал, что если Полина не против, то завтра с утра они начнут заниматься. Проснулся он рано часов в пять. Прокравшись в туалет, он тихо умылся и обтерев лицо рукавом уселся напротив окна, рассматривая улицу. Так прошло два часа, он почти не двигался и не моргал, вдыхая и выдыхая примерно раз в десять минут. Что-то открывалось ему, что сложно описать, что-то важное и знакомое. Полина в начале восьмого застала его все также сидящим и смотрящим в окно.

— Привет, как поспал?

Феодор улыбнулся и повернул к ней голову.

— Спасибо, во сне видел горы и парящих над ними голубей…

Весь следующий месяц он показывал ей сложные движения, которые она с трудом заучивала. Дни проходили примерно одинаково. Просыпались они теперь почти всегда одновременно, выпивали по отвару каких-то травок, которые Феодор доставал из своей котомки, затем начинались их занятия, которые проходили почти до пяти — шести часов, затем Феодор куда-то уходил и через час два приносил какую-нибудь еду. Поев, они немного разговаривали и ложились спать. Наконец, когда Полина все освоила, Феодор сказал, что можно приступать. Для начала они нашли заброшенное здание, какого-то недостроенного цеха, в котором расчистили от мусора большую ровную бетонную площадку. Потом купили несколько пачек ватмана формата А0 и много клейкой ленты. Скидав все это в большой комнате, Феодор сел изготавливать обувь. Тщательно измерив босые ступни, Полины, он сделал трафареты и потом около недели выпиливал, резал, клеил, уходил и приходил, принося все новые и новые материалы, которые тут же пускал в ход. В четверг он преподнёс Полине чудесные туфли. Они были необычны, на носке на причудливо изогнутых усиках, висело три бубенца, а подошва представляла собой пишущую поверхность, которая изрядно испачкала собой пол в том месте, где Федор их делал.

— Вот твоя обувка для предстоящего перехода, надеюсь тебе понравится и будет удобно.

— А у тебя?

— У меня уже готовы — он похлопал ладонью по своей сумке, — давай сегодня все повторим, а завтра с утра все и начнем…

— Страшно как-то…

— Не бойся, думаю это будет одно из самых удивительных твоих путешествий…

Утром они вызвали такси и разом перевезли всю бумагу к заброшке. Водитель косо поглядывал, но они, не замечая этого выгрузили все на дорогу. Перетащив все на второй этаж, где расчищенное место уже успело покрыться пылью, они принялись склеивать лентой листы и укладывать их на пол. Через два часа перед ними предстала белоснежное полотно, готовое их принять. Они молча переобулись. Туфли были мягкие и теплые, весело звеня, Полина встала на краю поля. Сегодня она надела свое единственное синее платье со старомодным кружевным воротником, который был немного помят и имел небольшое желтое пятно на самом видном месте. Ей казалось, что в нем уместней всего будет выглядеть сегодняшний танец.

— Ну, давай все как учили, я задам темп и умолкаю, а как в уме дойдем до тридцати трех вступаем…

— Федя, ты хороший… давай…

— Раз, два, три, четыре, пять…

В уме щелкнуло тридцать три, и они начали. Синхронно двигаясь, они неотрывно смотрели друг другу в глаза, ноги точно выводили сложные па, а руки то слегка касаясь друг друга, то разлетаясь в стороны зеркально отражали движенья партнеров. Медленно словно в забытьи они продвигались то вправо, то в лево по бумажному полу, оставляя замысловатый узор похожий то ли на арабскую вязь, то ли на лабиринт, своими волшебными башмаками. Звон бубенцов перемешивался с шелестом шагов, и уже неведомо откуда неслась музыка, сопровождая этот ритуал. Странные, ранее неизвестные инструменты оглашали звуками пустую залу, в воздухе которой уже витал аромат лилий и вспышки меленьких огоньков вторили танцующим. Через час все полотно было исписано замысловатыми узорами и вместо двух уже танцевал один, приближаясь к противоположному концу бумажного полотна. Наконец все смолкло, и он посмотрел пройденный путь, который теперь горел для него четко очерченным ярко красным цветом. Он пошел обратно, уверенно ступая, но уже не танцевал, а просто шел на встречу тому, что было впереди. Пройдя к началу, он увидел трещину, зияющую звенящей черной пустотой. Смело шагнув в нее, он краем глаза где-то справа заметил высокое дерево, в ветвях, которого было большое гнездо, а потом все пропало, трещина исчезла, схлопнувшись словно ее и не было и он стал пустотой…

Глава 10

 Ночь перешагнула за половину. Скрип двери пронзил тишину коридора, и кто-то быстрой тенью вышел на улицу. Этот дом был огорожен высоким забором, за которым начинался город, туда, на волю и лежал путь убегающей. Поискав в кустах сада лестницу, заблаговременно спрятанную на дневной прогулке, девушка приставила ее к стене и забралась на верх. Она скинула вниз тяжелый рюкзак, который глухо ухнул об тротуар на той стороне и оглянулась последний раз на Училище. Здание гигантской черепахой чернело на фоне темно синего неба, кое-где отражая в бесчисленных окнах желтое пятно унылой луны. Вдруг она заметила движение возле самого большого дерева этого сада, цепляющегося ветвями за медленно скользящие лоскуты редких облаков. Из глубокой расщелины в стволе, куда когда-то попала молния, вышла нагая дрожащая девушка примерно ее возраста. Помедлив, она сделал несколько шагов и упала. Елена, посидев еще немного на верху ограды и поглядев на упавшую сумку, вновь спустилась по лестнице и подбежала к упавшей. Это оказалась ее одноклассница Ульяна. Лена подняла ее и попыталась поставить на ноги, та, открыв глаза, улыбнулась ей и попросила проводить в ее комнату. Лена покрепче обняла ее отправилась в обратный путь. Дверь опять пронзительно скрипнула, и они, стараясь не шуметь, пошли наверх по лестнице, на третий этаж, где располагались комнаты девочек.

— Ты что?! Голая ходит… как ты в это дерево проникла?

— Лен извини, я потом все расскажу, сейчас очень устала и хочется спать.

Елена решила отложить свой побег и побежала возвращать свой рюкзак теперь лежащий по ту сторону забора.

 Это Училище было закрытым заведением для девочек из очень богатых семей, куда их ссылали родители поле достижения шестнадцати лет. Здесь они получали образование, дающее возможность поступить в дальнейшем в любое учебное заведение мира. Предметы велись на семи разных языках, и музыка была неким базисом, на котором основывались остальные дисциплины, как бы произрастая из нее отдельными ветвями. Располагалось Училище в бывшей резиденции голландского посла, которая состояла из нескольких построек, где центральное цилиндрическое здание было покрыто куполообразной крышей, сверху напоминающей панцирь. Посольство было обнесено кирпичным забором с толстыми витиеватыми чугунными решетками, выкрашенными в тёмно-зелёный цвет почтового поезда прошлого века. Между зданием и изгородью располагался сад, густо засаженный деревьями и кустарниками, привезенными из различных частей света, поэтому летом он больше напоминал околок леса.

 Полина, закончив танец, провалилась в себя и очнулась только когда вышла из дерева, что-то насильно вытолкнуло ее наружу. Последним, что она увидела был одиноко танцующий Феодор с совершенно идиотской улыбкой на бледном от напряжения лице. Уже стоя возле дерева, она пыталась с трудом удержать свои воспоминания, но они бесследно уходили и вместо них пришли другие. Она была теперь Ульцер фон Фомеранг. Здесь в Училище все называли ее Ульяной, Улей.

 Род Фомерангов был известен еще со времен начала правления Каролингов. Один из сподвижников короля в период расширения германских земель имел очень сильное влияние на него так как мог точно предсказывать исходы битв и ближайшее будущее монарха. Однажды на охоте король вместе с предком Ульцер, в то время придворным лекарем Энеберхом, настигая оленя, отбились от свиты и заблудились в лесу. Проплутав пол дня они так и не смогли выйти к замку. Подстрелив двух зайцев, они расположились на ближайшей поляне чтобы их приготовить. Кони привязанные стояли недалеко, пощипывая сочную траву, небо было ясным и ничего не предвещало беды. Но не успели они закончить трапезу, как налетел сильный ветер и принес с собой сильный дождь, который нещадно хлестал путников и их лошадей. Быстро собравшись, они пошли искать наугад, какое-нибудь укрытие в близлежащих горах, но при приближении к скалам, лошади словно взбесились, вырвались и ускакали в глубь леса. Король же с Энеберхом вскарабкавшись наверх, устроились в пещере пережидать ненастье. День клонился к концу, солнце красным горящим шаром уже ушло за кроны деревьев и в пещере стало темно. Кое как разведя костер из полу мокрых ветвей, они стали сушили одежду и сами того не заметили, как уснули. А ночью королю приснилось, что из глубины пещеры появилась женщина в черном порванном во многих местах балахоне с большим капюшоном, из-за которого не было видно ее лица. Приблизившись к Энеберху она заглянула в его лицо от чего тот весь выгнулся и закрыл глаза руками, как маленький ребенок, спасаясь от чего-то страшного. Потом она стала, что-то ему шептать и он, свернувшись калачиком затих. Затем женщина резко повернулась и пошла к королю. Он, не имея возможности пошевелиться так как на него внезапно порзил паралич просто лежал с широко раскрытыми глазами и с ужасом за всем наблюдал. Она склонилась к нему, и тогда он увидел лицо старухи, из морщин которой пророс мох и еще какая-то мелкая травка. Не моргая, она смотрела на него, и король почувствовал, как силы и молодость уходят из него. Наконец его стала бить мелкая дрожь и он понял, что скоро умрет. За спиной старухи послышался шум, это был верный Энеберх, который встал и попытался откинуть старую колдунью в сторону. Завязалась кровавая драка. Не смотря на древность старуха как кошка накидывалась на Энеберха драла его своими когтистыми руками и все время пыталась его укусить. Но ему повезло, увернувшись, он протянул было руку, чтобы схватить ее за горло, но попал ей в рот по самый локоть. Схватив что было силы ее нутро, он дернул и частично вывернул ее наизнанку. Послышался истошный вопль, закончившийся хрустом костей и возле него, сложилось, что-то бесформенное и страшное. Остатки старухи сползли с его руки и присоединились к остальному. Затем эта масса, покачиваясь и шипя уползла в глубь. После этого Энеберх поспешил к королю. Но вместо молодого своего господина он увидел старика с испуганными глазами. Старик прижался к нему и попросил скорее увести его из этого проклятого места. Энеберх погладил его и лицо короля чудесным образом преобразилось, он помолодел. Они быстро выбрались из пещеры, благо на тот момент дождь закончился и быстро ушли по грязной и размытой тропке в лесную чащу.

 На утро проснувшись, они оказались не в пещере, а под кустом орешника. Энеберх сказал, что знает куда нужно идти, чтобы выбраться к замку. Потом он рассказал, что видел ночь кошмар, который судя по тому, что они оказались здесь был не совсем сном. Король признался ему что видел во сне все то же самое. После этой ночи он сильно внешне изменился, видимо рука Энеберха не смогла вернуть ему прежний возраст, теперь он выглядел пожилым мужчиной, лет сорока. А Энеберх с этих пор с помощью своей руки мог творить различные чудеса, а приложив ее к своей голове он отвечал на любые вопросы и даже предсказывал недалекое будущее. Этим же днем Энеберх вывел короля к замку и с этого момента стал ближайшим его придворным. А за спасение ему были подарены земли в восточной части Германии, и он был удостоен титулом барона. С тех пор на гербе фон Фомерангов присутствует правая рука, сжимающая черное сухое дерево, в кроне которого находится большое гнездо с сидящем в нем вороне.

 Ульяна уставшая и продрогшая от ночной сырости сада, с удовольствием растянулась в своей кровати и быстро уснула. Спала она беспокойно, сначала снилось какое-то шествие. Карлики медленно двигались длинными беспорядочными колоннами на больших черепахах по Шпалерной улице в сторону собора, затем сворачивали в Таврический сад и скрывались под водами пруда. Потом она оказалась около Исакия. Вместо колонн были вековые дубы, увенчанные новогодними игрушками. Шары блестели в лучах страшного солнца и что-то беспрерывно двигалось в ветвях. Присмотревшись, она увидела, что это маленькие змейки. Они копошились, словно черви. Выискивая бабочек, застывших по всему дереву, змейки с жадностью набрасывались на них и пожирали. Ульцер прошла внутрь, а затем как-то попала на крышу. Поскальзываясь и постоянно падая, она дошла до площадки и уселась. Небывалую тишину вдруг порвал необычайно красивый хорал, который пели статуи ангелов.

 В комнаты девочек проник утренний мраморный свет. Наступило шесть часов и Маргарита Анатольевна, заведующая хозяйственной частью Училища, как всегда, прошла звеня в стеклянный колокольчик по этажу, будя воспитанниц. Ульцер немного повалявшись встала и подошла к окну. Внизу Силуан Савельевич, местный разнорабочий, собирал скопившиеся за ночь от сильного ветра ветки и листья с брусчатой дорожки. Он был единственным мужчиной в этом заведении. Девочки поговаривали, что он кастрат. Но скорее всего это было не правда. Силуан был примерно тридцати лет, обладал сильным рослым телом, был красив и очень молчалив. Слух этот пошел видимо от того, что он совершенно не обращал внимание на воспитанниц и всегда угрюмо исполнял свои обязанности, как правило неуклонно смотря вниз перед собой, ни с кем не встречаясь взглядом. Он чинил и собирал мебель, таскал тяжелые коробки на кухню, подметал сад, отворял ворота для мусоровозов, словом, делал все то, что не смогли бы или не хотели делать женщины. Говорили, что жил он где-то здесь неподалеку в маленькой комнате коммунальной квартиры.

 Ульяна повернулась от окна и уставилась в зеркало на свое отражение и стала с интересом разглядывать его, поворачиваясь в разные стороны. Тут дверь распахнулась и к ней вбежала босая Лена.

— Привет, Улька! Рассказывай, что ты голая делала в саду?

Елена Дребезянко была дочкой какого-то чиновника и об отце всегда отзывалась дурно. Говорила, что он нарочно сослал ее в эту тюрьму, чтобы она не мешал ему развлекаться с его бабами. У Елены была очень примечательная внешность. Ее анфас совсем не соответствовал ее профилю. Есть люди, у которых это сочетается гармонично. То есть глядя на них прямо ты примерно понимаешь, как они выглядит с боку. У Лены же все было не так. Сбоку она была похожа на греческую богиню, решительно вглядывающуюся в незримое будущее, а вот спереди можно было увидеть скуластую зеленоглазую бестию с широкими ноздрями. Видимо по этим соображениям и фотографируют преступников в двух ракурсах.

— Лен, я не помню, что со мною было, видимо нашло какое-то помутнение…

— Улька, но голой лазить по парку, ты сумасшедшая… Ладно давай одеваться, у нас сегодня какой первый урок?

Ульцер подошла к столу и порывшись в стопке тетрадей, ответила.

— Похоже, что философия…

— Ну что, пошли на встречу с нашей Матроной!

После завтрака класс столпился в коридоре ожидая Матрену Адольфовну. Она появилась с первым же звоном колокола, который возвещал о началах и концах занятий. Гомон стих, ее не боялись, но отчего-то она невольно всем внушала уважение и в ее присутствие хотелось только молчать и внимать тому, что она повествует. Матрона, как ее называли ученицы, бесшумно прошла в класс как всегда в длинном обтягивающим ее крутые бедра темно бардовом, почти черном платье и остановилась возле учительского стола жестом приглашая всех проследовать к своим местам.

— Доброе утро девочки, садитесь. — класс шумно ухнул за парты скрипя и шоркая чем только можно. — В сегодняшней лекции я подытожу все то, чем мы занимались весь год, постарайтесь сделать небольшой конспект со всеми важными тезисами, чтобы мы больше к этому могли не возвращаться. 

Матрена Адольфовна была статной женщиной неопределённого возраста. Глядя на ее нельзя было точно сказать тридцать ей лет или пятьдесят. Впрочем, остальные учителя были ей под стать. Если бы не разные фамилии, то их можно было бы принять за сестер. Одинаковой комплекции тела, лица, почти не обладающие мимикой, с застывшими высокомерными выражениями, ровные и плавные движения, четкие формулировки и объяснения — все это их роднило и делало похожими. Матрона отвечала за гуманитарный блок предметов и преподносила их в очень усеченном и перемешанном виде, но несмотря на это общая по ним картина в головах учениц выстраивалась вполне ясно и понятно.

— Итак, начнем. Самоизлучение и исследование среды, в которой находишься обусловлены в первую очередь желанием хорошо ориентироваться или страхом перед возможными неправильными поступками, если хотите. Можно продолжать перечислять другие разновидности этой причины, но суть остается одна, как я сказала выше — это желание правильно, подчеркиваю, правильно организовывать свою жизнь. На понятиях правильности и порядка мы останавливаться сейчас не будем, кто запамятовал, можете посмотреть первые лекции. Основа бытия представляет из себя бесчисленные комбинации из пустоты и частиц. Где частицы — это суть бесконечного движения как в сторону микро, так и макромира, а пустота — это глобальная потенция, из которой они возникают. В отношении частиц нельзя забывать о том, что они не могут существовать без своей противоположности. То есть пустота проявляет бытие воплощаясь в мир и антимир, которые в течении времени в процессе конвергенции совмещаются до состояния первичной пустоты. Это происходит на всех уровнях, о количестве которых мы не можем говорить так как это всецело зависит от того в какой проекции находится наблюдающий все это. Еще один важный аспект пустоты — это воля. Воля — это осознанное направление, характеризующееся силой и узором реализации мира. То есть говоря о пустоте можно говорить о ней как о вместилище воли и замыслов. Пустота, манипулируя частицами и античастицами воплощает свои желания, что является жизнью в широком понимании этого слова. Среди этих понятий жизнь является не совершенной до тех пор, пока не придет к своему исходу, то есть к пустоте…

Матрона продолжала вещать, а Ульяна погрузилась в какое-то подобие дремоты с открытыми глазами. В голове почему-то опять, уже в который раз прокручивалось ее прошлое. Вот она веселая и счастливая в окружении свих родителей где-то на пляжах Гавайи, все желания исполняются, она беззаботна и ковыряется лопаткой в мягком и теплом песке. Вот ей уже десять и мама недавно скончалось после неудачных родов. Вот скитания по частным школам Европы. Три в Германии, пять в Англии, потом были Франция, Италия. Отцу почему-то все не нравилось, и он переводил ее по рекомендации своих знакомых из одного места в другое. Закончилось все авиакатастрофой. От него осталось только оторванная голова с крепко зажмуренными глазами. Из родственников была только тетка из России, двоюродная сестра отца, с которой он никогда не общался. Она быстро организовала продажу всех его заводов и забрала Ульцер к себе в Петербург. На тот момент ей только исполнилось тринадцать. Три года она проболталась, привыкая к городу и новому языку, посещая местную школу по прописке, а в шестнадцать тетка определила ее в это Училище.

 Ульцер похлопала по плечу Лену.

— А что ты ночью делала в парке?

Лена как-то съежилась и долго не отвечала. Они не были подругами, единственное, что их сближало был тот памятный случай в первые дни их учебы в Училище. Как это водится в подростковых учреждениях старшие прописывали вновь прибывших. Случилось это так. Ночью, когда все учителя уходили по домам и в Училище заведовали только старосты от трех старших классов. Всех новеньких подняли с постелей и спустили в подвал. Они сонные в пижамах и босиком спотыкаясь и ничего не понимая пришли в обширную залу по середине, которой находился огромный аквариум. Длиной он был около пятнадцати метров, а шириной около четырех — пяти. Толстые стекла, обрамленные позеленевшей от патины решеткой, упирались в высокий серый потолок. Кто-то включил тусклые светильники по периметру, расположенные на уровне вытянутой руки. Две старшеклассницы сказали, что все они должны разбиться на пары и начать драться. Те, кто выигрывают вновь спаррингуются друг с другом до тех пор, пока не останется один победитель. Ее, победительницу в дальнейшем все должны будут выбрать старостой до конца срока обучения. Тех, кто отказывался вступить в схватку, жестоко избивали девушки из средних классов. Ульцер и Лена были единственные в потоке, кто отказались принять эти условия. К ним подступили, чтобы наказать, но они, не сговариваясь кинулись на тех двоих, кто объявлял им правила посвящения и в запале сильно их потрепали, разбив носы и повыдергивав волосы. После этого их обходили стороной, и никто в дальнейшем не трогал.

— Улька, мы здесь почти год провели, и ты до сих пор ничего не заметила?

— Нет… а что?

— Валить отсюда надо… я хотела убежать, но потом, когда тебя увидела, решила немного повременить… Давай я к тебе приду после отбоя и мы поговорим?

— Да, конечно…

День прошел, как и все прочие. Классные комнаты сменялись библиотекой, библиотека столовой, столовая вновь классными комнатами. В этот день спортивные занятия завершали учебу. Гимнастические упражнения в этот раз давались на редкость сложно. Ульцер вспотела и обессилила. Приняв душ у себя в комнате, она оделась и пошла на ужин.

— Тоже устала?

— Да, Лен, сегодня было что-то ужасное…

— В общем слушай, наши учителя и некоторые из учениц — мертвецы…

— Да, ладно сочинять. Преподы, конечно, странные, но я их столько перевидала за свою жизнь, бывали и такие же, у тебя просто паранойя.

— Может ты конечно и права, но только как объяснить то, что они пьют воду из этого чертова аквариума. Я это случайно на днях заметила, решила отвлечься вечером и порисовать с натуры рыб, спустилась в подвал, а там у них попойка. Видела что на обратной стороне внизу есть несколько кранов?

— Я там не была.

— Не любопытная ты! Я сначала не поняла, что они делают, хотела к ним спуститься, а потом откуда-то из каменного грота выплыла рыба. Не просто рыба, а что-то напоминающее подводного монстра, как в фильмах ужасов. Все что были возле аквариума замерли и склонились перед ним, а потом я испугалась и убежала. На следующий вечер я прокралась пораньше в подвал и спряталась среди старых ящиков в дальнем углу, там, где теперь лежат порванные маты из спортзала. Оттуда очень хорошо видно тыльную часть этого бассейна. Прождала примерно полчаса. И вот отворилась дверь и начали входить все те же, кого я видела вчера. Пока сидела и все это наблюдала, я записала их имена в блокнот.

— И что там было?

— Они так же дождались, когда это бестия выплывет из своего убежища, склонились перед ним, потом учителя что-то долго гундосили и когда тварь уплыла обратно, они по очереди прошли к кранам и пили эту мерзкую воду…

— А дальше?

— Все, попили и ушли наверх…

— Ну может это у них терапия такая, может вода лечебная?

— Говорят, что это вода напрямую поступают сюда из Невы. Какая она к черту лечебная, а этот монстр?

— И что делать?

— Пока не знаю. Я наблюдала за всеми, кого записала в блокнот… ну, вроде бы они, как и все, но что-то в них не так, даже не знаю что. Решила пожить еще, тебе вот все рассказала. Если совсем припрет убегу, если хочешь побежим со мной.

— Давай завтра утром сходим в подвал? Еще раз все посмотрим, ты меня очень заинтересовала этим. Какой-то религиозный культ, это же интересно!

 — Как хочешь, только давай в выходные, в выходные там точно никого нет, я проверяла.

 В субботу, после того как все ученицы ушли в город, Ульцер зашла за Еленой.

— Привет, что возьмем с собой?

— Ты думаешь мы там надолго?

— Мне кажется, надо задержаться подольше. Давай дождемся, когда эта рыба выплывет из своего убежища… Я тут заготовила бутерброды.

Они молча спустились вниз. В аквариуме, казалось, вода была прозрачней чем обычно. Множество разных рыб всех цветов и размеров беспечно носилось среди буро зеленых водорослей, монотонно гундосили насосы выкачивая и закачивая воду из Невы. Девочки обошли бассейн, осмотрели все трубы, увидели те самые краны, потом стащили старый спортивный мат

и устроились ждать. Несколько раз в воде появлялись змееподобные создания, откуда-то справа выплывали тритоны и долго плыли к противоположной стене. Все это завораживало, гипнотизировало, заставляло смотреть безотрывно. Прошло наверно часа два и вдруг скрипнула дверь и в залу вошла одна из старшеклассниц.

 — А вы почему не в городе? Что вы здесь делаете?

Глава 11

Аркаша рос послушным и спокойным мальчиком. В свои десять лет он имел одну странную манию. Его занимали сны. Каждое утро он вставал и быстро записывал ускользающие воспоминания об увиденном. Он также расспрашивал своих родителей и сверстников, о том, что они видят по ночам. И их рассказы он тоже тщательно записывал, но уже в другие, отличные от своих тетради. Единственное, что как-то его радовало в состоянии бодрствования — был телевизор. Он запоем смотрел редкие мультфильмы и экранизированные сказки. Повзрослев до шестнадцати лет, он не оставил своего увлечения, но преобразовал его в желание создать машину, способную записывать, а потом и транслировать сны. Аркаша серьезно занялся электроникой, потому как в этом видел единственную возможность реализовать задуманное. Все это в дальнейшем имело продолжение и он успешно поступил в электротехнический университет на факультет информационно-измерительных и биотехнических систем, который успешно закончил и поступил работать согласно своей специальности в исследовательский институт, где было все, что он только мог себе вообразить для воплощения задуманного. Но, к сожалению, ничего не получалось. Попутно со своими изысканиями он получил множество патентов, написал кандидатскую по низкочастотному излучению, но был все еще только в начале своего пути. Однажды его посетила идея об аккумуляции волн от живых организмов в водной среде и дальнейшем их преобразовании в стойкие сигналы. Буквально за ночь он смог придумать хитроумные датчики, которые могли бы собирать такие сигналы. В последующем он сконструировал на работе их несколько десятков и расставил по различным каналам и рекам Петербурга. После этого он стал видеть очень странные сны. Он проникал в подводные обители к каким-то странным рыбообразным существам, общался с ними, путешествовал в совершенно невероятные миры, где было такое количество цветов и форм, которые он никогда ранее не встречал. Спустя месяц Аркаше удалось сконструировать приемник, который принимал сигналы от многочисленных датчиков. В компьютере он вывел несколько экранов и смог обозревать фантасмагорические картины подводных пейзажей, которые полностью перекликались с тем, что он видел в своих снах. Спустя несколько недель наблюдений и фиксаций в журнале увиденного, Аркадий стал замечать, что время от времени в видеоряд вкраплялись сцены из совершенно других жизней. Продолжая наблюдать, он понял, что это наиболее активные проявления снов петербуржцев. Покопавшись в схемах настройки датчиков он смог настроить четкий видеоряд какого-либо из сновидцев. Потом он со своими сотрудниками сконструировал блок очень тонкой настройки, что позволило влезать в сон любого человека проживающего в радиусе до пятисот метров от какого-нибудь из датчиков. Заведующий, ознакомившись с работами Аркаши, предложил связаться с отделением психологии РАН и предложить им эту разработку для возможного психического оздоровления населения. Но этому не дано было случиться, потому что Аркадий возвращаясь домой одним прекрасным вечером решил прогуляться. Где-то в районе канала Грибоедова он запнулся и очень сильно вывихнул ногу. Растянувшись на асфальте, он оторопел от боли и не мог ничего вымолвить, а вокруг как на зло никого не было. Потом он видимо потерял сознание. Очнулся Аркадий уже в вонючей подворотне, где над его ногой колдовал какой-то старик бомжеватого вида.

— Что это вы, господин хороший, падаете, где ни попади. Хорошо, что я рядом проходил…

— Спасибо, а что там у меня сильно все плохо?

— Да нет, вы как-то неудачно вывихнули ступню, но это я уже выправил, осталось растяжение небольшое, но это уже со временем продет, можете не волноваться.

— Еще раз спасибо вам. Как вас зовут?

— Иннокентием Степанычем звать. Я в прошлом врачом на скорой помощи работал, поэтому будьте покойны, со всем тем, что сотворил с вами. Я здесь живу недалеко, если хотите можем пройти ко мне почаёвничать.

— Мне бы хотелось вас отблагодарить, Иннокентий Степанович, давайте зайдем в какой-нибудь магазин, накупим снеди, а потом уже и к вам с удовольствием.

Старик помог подняться Аркадию, и они поковыляли к ближайшему продуктовому. Аркаша, не поскупившись набрал два полных пакета превосходных продуктов, взял, предварительно спросив разрешения у Иннокентия Степановича, бутылку молодого вина, которое сам недавно пробовал и нашел его превосходным.

 Старик обитал действительно не далеко. Свернув с улицы Гражданской, они проплутали до грязного дворика, окруженного стенами трех высоких зданий, полностью лишенных окон. Иннокентий Степанович пояснил, что все окна находятся только с другой стороны. На момент входа в парадную, украшенную некогда роскошной лепниной, нога Аркадия почти прошла и лишь небольшие покалывания напоминали ему о происшедшем. Квартира располагалась на пятом этаже. Они вошли в залитую фонарным светом прихожую, которая только условно была отделена от основной большой просторной комнаты. В ней посередине стоял огромный круглый стол, заваленный книгами. Напротив одного из стульев стоял работающий ноутбук, тихо шелестя вентилятором кулера.

— Вот тут значится я и обитаю, милости просим! Как вас величать?

— Аркадий…

— А по батюшке?

— Аркадий Ильич.

— Ну вот и славно, познакомились. Я сейчас приберусь немного, а вы располагайтесь, где сочтете удобным. Рекомендую это кресло! Очень удобно и многие находят его почему-то лечебным, но это все вздор, просто самовнушение, кресло как кресло, удобное, да и только.

После почти получасовой уборки, которую Аркадий провел в рекомендованном кресле, развлекая себя рассматриванием картинок из книжки «Гаргантюа и Пантагрюэль», они наконец-то уселись за стол.

— А вы, собственно, Аркадий Ильич, чем занимаетесь?

— Я ученый, сейчас проводим исследования, связанные с визуализацией снов…

— Очень интересно! И как получается?

— Да, мы во многом продвинулись.

— Сны — это превосходно, скажу я вам. Если любопытно, могу рассказать одну прелюбопытную историю, произошедшую с вашим покорным слугой.

— О, было замечательно, я за свою жизнь пересмотрел и узнал уже так много и своих, и чужих снов и нахожу всякий раз что-то новое и необычное.

— В таком случаи слушайте. Он действительно необычен, потому как имел свое продолжение в последующем, когда я находился уже в бодрствующем состоянии… — Иннокентий Степанович мечтательно замолчал, посмотрел в потолок, как будто что-то припоминая и продолжил — Я тогда юношей совершенным был и учился то ли на первом то ли на втором курсе медицинского института и был влюблен в одну очень достойную и божественно красивую особу. Звали ее Ниночкой. Но к моему сожалению все это было не взаимно. Уж как только я не ухаживал за ней, в силу своих возможностей. Стихи, понимаете писал и все такое, но, увы, все было тщетно. Зато я познакомился и крепко подружился с ее отцом. Он во мне души не чаял, мы подолгу беседовали, гуляли. Представьте себе он был знаком с Владимиром Михайловичем Бехтеревым! Да, очень занятный и образованный был человек, царство ему небесное! Так вот, стало быть, о сне. Дело было на кануне какого-то важного для меня экзамена я почти всю ночь по учебникам глазами водил и заснул только под утро и проспал-то по часам немного, а как бы во сне почти пол жизни прожил…

Он разлил по бронзовым чашам вино и продолжил.

— Вижу я, что нахожусь как бы в совершенном прошлом и что как бы я и не Иннокентий никакой вовсе, а некий сын побочный какого-то князя и живу в какой-то избе с мамкой, и еще кучей непонятного народа. Это вроде как деревня, да не деревня, уж больно большая была, да и дома некоторые были в два, да и в три этажа попадались. Живу я там значит, и все со мной хорошо, но вот одна напасть случилась со мной, как в возраст входить стал, начало меня тянуть к походам всяким, то на несколько часов куда уйду, а то и на несколько дней. Бродяжничал в общем, но всегда неизменно возвращался домой. Отец-то редко к нам захаживал, а вот матушку я очень уважал. Говорила она со мной об этих моих скитаниях, чтоб остепенился, да осел уже. А ей никак объяснить не мог, что тянет меня, сил нет как тянет. Вот так посижу, бывало, недельку другую, а потом и ухожу. И вот однажды порешил я уйти, значит насовсем. Поцеловал, помню, матушку и отправился куда глаза глядят. Долго странствовал, во сне это интересно было и прелюбопытно все было наблюдать. Я и Сибирь всю прошел, на Алтае был, знакомился со всеми, с кем встречался. А потом и в Индии очутился. Страна ослепительная, не страна — сказка. Все такое яркое, необузданное, древнее, таинственное. Но сами понимаете, Аркадий Ильич, сон он и есть сон. Наяву-то я там и не бывал никогда. Так вот, наведался там всего и пошел дальше. А вот где-то на границе с Чинаем я наконец-таки остановился. И понимаете мой дорогой, видимо любовь моя к Ниночке возымело действие в сюжете, остановился опять-таки потому, что влюбился, да там во сне по уши влюбился. А дело так было. Иду по склону, где была дорога проезжая, по которой все передвигались на местный рынок, но это про рынок я потом узнал. Ступаю себе осторожненько и вижу навстречу шагает красавица, очень на мою Ниночку похожая. Статная пригожая и лицом, и походкой. Я не будь дурак решил познакомиться. Но она в ответ рассмеялась и дальше пошла. Оглядел я себя, что не так, гляжу, а я уже и старик совсем глубокий. Опечалился я тогда очень и расплакавшись в конец, удалился в местные леса. Сижу, печалюсь под каким-то раскидистым высоким деревом, наверху как сейчас помню, каркала то ли ворона, то ли ворон, прям как у нас в городах. Потом стал было уходить, иду и вижу, что с другой стороны под этим деревом сидит юноша с закрытыми глазами и видимо медитирует, как принято у тамошнего монашества, заместо наших молитв значит. Я чтобы не мешать бочком так бочком и уйти хотел было, а он тут раскрывает глаза, улыбается и к себе приглашает. Ну, что я, делать нечего подошел. Начал он меня расспрашивать, что мол да, как, что кручинюсь и прочее, и прочее. Я и рассказал ему все, всю жизнь свою почитай до сего момента. А он все так хорошо улыбался и внимательно слушал. И смотрю, а он вроде, как и славянин совсем и вроде разговариваем мы по-русски. Вот и говорит он мне после моего рассказа, помогу тебе, научу тебя как стать молодым опять. Дело говорит не хитрое, но и не простое одновременно. Я ему, говори, батюшка, что нужно-то делать, я мол на все согласен. Так уж хотел помолодеть и той девушке понравиться. Он мне все и рассказал. Оказалось, надо-то всего что не проглатывать свою слюну до тех пор, пока она не превратиться в таблеточку такую, которую потом тщательно сжевать нужно и скушать, после чего и помолодеть можно будет. Но сказал, что если все-таки проглочу свою слюну раньше времени, то все почитай насмарку будет, а то и совсем помереть можно. Я поблагодарил его и обнявшись распрощались мы с ним. Ушел он. А я давай этой практикой заниматься. Испил воды как можно больше, как он мне наказывал, испражнился значит, извините не к столу будет сказано и уселся все под тем же деревом. День то значит я сдюжил, вытерпел. Текло иногда через край, насекомые опять-таки. В общем, на вторые сутки не в терпёж уже стало, но тоже вытерпел, а потом как по маслу пошло. Неделя прошла другая, я уже как в некой дреме нахожусь и все сижу. Не знаю сколько там по времени сновидения прошло, но видимо долго, но стал я чувствовать на языке что-то твердое и ощутимое. Вот думаю, эта таблетка бессмертия и омоложения стала проявляется. Обрадовался очень, дальше сижу. И вот не знаю пора или не пора глотать-то ее… Думал еще посидеть, да передумал, не утерпел и проглотил! Э, славное винцо, давай еще по одной.

Аркадий разлил остатки из бутылки и нетерпеливо вперился взглядом в старика.

— Ну и что дальше-то?

— А дальше умер я, совершеннейшим образом. Меня там даже по их обычаю сожгли. Видимо раньше нужного проглотил. Но вот вам продолжение, милостивый государь! Просыпаюсь, значит, сдаю успешно экзамен и приспичило меня пойти в тот же день в гости к Павлу Анатольевичу, к отцу Ниночке. В гостях у Полуниных, это такая фамилия была Павла Анатольевича, был его давний друг некий Федор Рудольфович Безлицин. Федор Рудольфович был очень известным в определённых кругах востоковедом в то время. И что вы думаете, Аркадий Ильич, уселись мы пообедать и за столом этот самый друг, Федор Рудольфович рассказывает все то, что я давеча ночью видел. Как он потом пояснил, все это он недавно узнал, разбирая один из архивов в доме бывшего купца Евлампия Утинова. Только концовка была другая. Концовка у Безлицина была такова. После того как бродячий княжич проглотил преждевременно эту пилюлю, он не умер, а превратился в монстра, который мог жить только в воде. Вот значит, проглотив и превратившись в черте че он каким-то образом добрался до ближайшей реки и исчез из тех земель, чтобы пробраться домой. Пробирался реками подземными и наземными и добрался до своего места, где рожден был. А на том месте сейчас Петербург наш стоит. И говорят поселился он в Неве и там обитать стал. Собственно все…

— Да, очень занятная история, спасибо вам и за нее, и за исцеление свое, никакой боли уже совсем не чувствую.

Они еще некоторое время провели вместе, общаясь, а после Аркадий отправился к себе. И эта история очень сильно засела в него. Порешил он отыскать этого княжича водяного, так как увидел в этом какую-то связь его с миром снов.

 В институте, он сконструировал еще большее количество тех самых датчиков, но настроил их таким образом, что можно было визуально отслеживать жизнедеятельность в водоемах. Потом он со своим коллегой долго искал места, где можно было бы их расположить, учитывая то, где могло бы вольготно обитать подобное существо. Аркадий Ильич, видел в нем некоего сверх человека, которые помимо своего необычного вида еще и прожил так долго, а значит и имеет тот опыт, который ему и не снился. За месяц с лишним, ему удалось провернуть эту операцию, и он принялся каждодневно выслеживать рыбу-княжича по своим мониторам. Шли недели, но все было тщетно. Самое крупное что наблюдал Аркадий это был сом килограммов эдак под сорок.

 Но вот спустя еще месяц это свершилось. Аркаша совершенно один сидел перед монитором и уже через полчаса собирался уходить домой, как увидел активность в районе Крюкова канала. Он сделал картинку на весь экран и застыл. Сначала кто-то белесо-розовый и складчатый медленно отдалялся, а потом, как будто почуяв, что за ним наблюдают, повернулся и вперился взглядом на датчик. Аркадий видел вроде как человеческое лицо, но в то же время это была морда рыбы, все как описывал незабвенный Иннокентий Степанович. Чудо-юдо, продолжало неотрывно смотреть, гипнотизируя Аркашу, а он уже не помнил себя. В голове неслись чужие мысли и воспоминания. Так прошла вся ночь. На утро его все в той же позе что оставила, застала Зина, младший научный сотрудник лаборатории.

— Аркадий Ильич, здравствуйте. Аркадий Ильииич!!!

Но Аркаша был безучастен к окружающему, полностью погруженный в себя. Зиночка подошла ближе и постаралась заглянуть ему в глаза. Потом она потолкала его и наконец, поняв, что с ним что-то не так, расплакавшись, начала звонит в скорую помощь.

 Продержали его в больнице не долго, пару дней. Сделав МРТ и прочие анализы, врачи не выявили каких-то отклонений и отправили его домой, сказав, что у него был кататонический ступор на фоне повышенного умственного переутомления на работе. Сказали, чтобы побольше отдыхал, не задерживался на работе и вообще лучше взять отпуск и уехать на юг.

 Аркаша после этого очень изменился. Теперь он во снах каждую ночь видел этого монстра. Он плавал с ним, разговаривал, а порой и сам им становился. Проснувшись в больнице в то первое утро после ночного происшествия, он четко понял, что княжич хочет через него воплотить свое пребывание на суше и отмолить грехи. Аркадий Ильич не мог теперь противостоять этому, его сущность, сознание теперь ему не принадлежали полностью, как раньше. Он не был в полном понимании слова куклой, но в то же время и собой он тоже не был. После выписки он, сойдя с автобуса, медленно продвигался по улице, иногда заглядывая в грязную воду попадающихся по пути каналов. Что-то выкрикивая, он то грозил пальцем, то складывал молитвенно ладони и начинал улыбаться. В каком-то дворе он нашел груду старых ржавых цепей, вытянул из нее несколько и раздевшись обмотал этими веригами свое тощее лучезарно белое тело. Домой он пришел затемно, почти весь день промыкавшись по городу, пугая и веселя своим видом прохожих. Дома он отошел, собрался и даже на следующее утро пошел на работу, но вериг своих не снял, аккуратно одев поверх них рубашку и засаленный пиджак, с протертыми на локтях рукавами. Но проходил он так не долго, через неделю, он решил туда больше не возвращаться и домой тоже. Теперь он стал обитать на улицах Петербурга, ночуя в нишах домов, подвалах и питаясь мусорными отходами. Теперь он все время только молчал. Его стали подкармливать, на что он только светло улыбался в ответ. Кто-то из соседей или прошлых знакомых как-то заметил, что это Аркадий Ильич и так окружающие узнали Его имя. Теперь дети подзывали Его, как собаку, громко крича на всю улицу: «Аркашка, Аркашка, поди сюда, что дам!». Теперь для него все изменилось, но прежде всего то, что было внутри него.

 Несмотря на то, что он не мылся и лишь изредка заходил в Неву по пояс и для чего-то подолгу там стоял, от него не воняло. Наоборот те, кто бывали с ним рядом говорили, что от него пахнет цветами и медом. По вечерам, когда садилось солнце, в серых питерских сумерках, можно было увидеть, как Аркаша светиться. Иногда он не спал по несколько суток, медленно переходя с одной улицы на другую, мирно звеня цепями, как какой-нибудь призрак.

 Его стали почитать за святого. Он мог беспрепятственного заходить в дома и квартиры. Говорили, что его появление исцеляло болящих, унимало страждущих и приносило успокоение.

Глава 12

В след за вошедшей старшеклассницей, вошли еще три, с теми же вопросами. Ульцер и Лена насторожились, потому что за этими вопросами крылась не скрываемая угроза. Это были Настя, две Натальи и Валерия. Походив вокруг аквариума, они откуда-то достали палки и двинулись на девочек.

— А ну пошли отсюда! И чтобы больше вас здесь никогда не было!

— Девочки, давайте их поколотим, чтобы уж точно наверняка сюда больше не приходили!

Валерия резко опустила палку на голову Лене, та вскрикнула и отстранилась, а потом прыгнула на напавшую. Ульцер тоже не стала дожидаться удара и схватив какой-то каменный обломок кинулась на старшеклассниц… Дрались жестоко и неумело. После минутной схватки все были окровавлены. Вдруг, неожиданно в проеме появился Аркаша.

— Знаете барышни к чему приводит не умелое обращение со своими желаниями? — это было первое, что он промолвил после своего долгого молчания.

Девочки остановились. Кровь, пропитавшая разорванную одежду, капала на бетонный пол, и они почти синхронно повернули к Нему разбитые лица.

В аквариуме началась доселе небывалая активность. Все его обитатели прильнули к прозрачной стенке, обращенной к Аркаше и к дерущимся. Даже белый монстр человеко-рыба, распихав для себя обзор корявыми руками смотрел на происходящее. Аркадий светился, а воздух в подвальной зале пропитался прекрасным цветочно-медовым ароматом и закрыв глаза можно было запросто представить себя на солнечном лугу освещенным ярким солнцем. Помолчав, он продолжил.

— Есть истинные желания те, что для многих срыты и не осознаются. Они есть суть веления Бога то, что Он хочет сотворить через вас. Обычно они всплывают по ночам во снах в виде непонятных символов и запутанных странных сюжетов, которые на утро либо забываются, либо воспринимаются как нечто совершенно фантастическое и не относящееся к этой жизни. А есть то, что вы жаждете приобрести и иметь из-за похоти души не очищенной то, что кажется желанным. Но даже в эти моменты тихие едва заметные фибры истины пробиваются наружу в виде смутных образов, призрачно мелькающих перед взором, которые очень скоро глушатся устоявшимся мыслительным порядком. Пусть сейчас произойдёт то, что спасет собравшихся здесь и направит их в дальнейшем в нужном направлении.

С последними его словами пол начал лопаться как лед на луже под натиском тяжелого сапога и сквозь большие трещины зал стал наполняться водой. Аркадий спустился вниз и стал вместе с остальными. Когда застывших от изумления девочек вода залила по пояс из-за угла с заброшенными матами показалась человеко-рыба, но несравненно больших размеров. Его перламутровая кожа светилась так же, как и Аркадий и теперь это были единственные источники света, так как лампочки на стенах полопавшись погасли. Приблизившись, монстр увеличился еще больше и стал всех заглатывать целиком. Потом, когда никого не осталось, он погрузился в мутные воды Невы и уплыл. Ульцер все время крепко держала Лену за руку и очутившись внутри рыбы она все также продолжала сжимать ее похолодевшую ладонь. Когда все смолкло они, оглядевшись увидели, что находятся в коридоре, освещенным тусклым свечением, исходившим от стен, потолка и пола. Этот коридор больше напоминал пещеру. Они встали и запинаясь о выступы внизу не уверенно пошли. Прикасаться к стенам было приятно, на ощупь они оказались бархатистыми и очень теплыми. Туннель петлял, раздваивался дополнительными проходами и длился на непонятное расстояние. Где-то вдалеке слышались испуганные голоса остальных девочек.

— Видимо рано или поздно все оказываются в чреве рыбы… — Лена присела и устало откинулась на стену головой, закрыв глаза.

Сейчас перед ними открывалось два поворота один вел на лево, другой на право.

— Куда пойдем на этот раз?

— В прошлый раз было налево, давай сейчас на право?

— Хорошо, пока ты сидишь, пойду посмотрю, что все-таки слева, а потом вернусь, ты никуда не уходи!

— Ладно, давай, жду тебя.

Ульцер скрылась в проходе. Немного поплутав, она вернулась назад, но Лены на месте не застала. Осмотревшись, она поняла, что рельеф стен и величина проходов здесь другие и решила, что где-то свернула не в том месте. Он сначала не громко, а потом сильнее позвала. Но никто не откликался, и голоса остальных тоже уже не были слышны. Мрачная напряженная тишина окружала ее, лишь только изредка, что-то капало сверху вниз, разбавляя молчание пещеры гулким хлюпаньем. Ульцер пошла направо. Освещение становилось тусклее, и вместе с ним уменьшались размеры прохода. Когда идти стоя стало совсем невозможно она поползла на коленях и за очередным поворотом увидела яркий почти дневной свет в конце пещеры. Добравшись до проема, оказалось, что он очень мал для нее. Снаружи ярко светило солнце, ослепляя ее так, что кроме света Ульцер ничего больше не видела. Она попыталась надавить на стены и расширить проход. Они поддались, оказавшись эластичными как резина. Превозмогая боль, она сначала вытащила наружу голову, затем помогая всем телом и отталкиваясь ногами протиснула правую руку, потом -левую. Выбравшись на половину, Ульцер, вся вспотевшая, немного передохнула, а потом выскользнула вся, оттолкнувшись руками. Она упала на песок. Оглядевшись и проморгавшись Ульцер, поняла, что она на каком-то пляже и забывшись упала в обморок.

Глава 13

«Хорошо, что сегодня выбралась на реку. Конечно, дома много уборки и прочего, но я бы там спеклась, такая жара. И с Толиком, наверно придется распрощаться, он хороший и все такое, но это ни к чему не приведет, я от него тупею, и он душный. Катька давно на него запала, вот пусть и забирает. Толик, конечно, красивый, сильный, даже в чем-то добрый, но он не мой, да, пусть забирает. Пусть…» — у меня уже от солнца начинали плавиться мозги, а я все крутила и крутила в голове свои отношения с последним ухажёром, пока наконец глаза не смежал сон.

 Сначала было просто темно, а потом я оказалась в каком-то африканском племени. Вокруг меня ходили высокие люди, бликуя глянцевыми от пота эбеновыми тощими телами, словно выточенными из камня. Некоторые мужчины были в белых масках, украшенных перьями и затейливым орнаментом, а женщины среди них, и я сидели концентрическими кругами вокруг большой площадки из когда-то утоптанной и застывшей на солнце глины, а сегодня в честь праздника выкрашенной в яркий красный цвет. Откуда-то сзади загремели барабаны, мужчины в масках протискиваясь среди сидящих женщин в танце стали выходит в середину. Солнце на удивление быстро заходило за горизонт. К ритму барабанов прибавились голоса поющих. Я невольно тоже запела со всеми, слова были простыми, мы просили мать Землю дать хороший урожай, а отца Небо пролить на посаженные семена много дождя. Песня заставляла двигаться в такт зазывающим стукам. Низ моего живота напрягся и потеплел, возникло сильное вожделение, которое я не могла никак реализовать. Судя по всему, это происходило со всеми женщинами нашего племени. В центре мужчины состязались в силе, палками колошматя друг друга что есть мочи. Я сидела в первом кругу и до меня доносились и пот, и кровь воинов, каплями падая на оголенную грудь, живот, лицо и медленно сползая вниз, обрастая пылью. Прошло время и на плацу остался только один. Мужчины без масок бережно оттаскивали проигравших за пределы ринга и оставляли их между сидящими. Песня все повторялась и повторялась. Некоторые, изможденные этим пением, уставшие засыпали на своих местах. Тем временем выигравшей битву, снял маску, и все увидели, что это был Маута. Он ходил между женщин и пристально вглядываясь, выискивал себе пару. Не понятно откуда появился наш шаман. У него было три особенности. Во-первых, он был альбиносом, во-вторых, у него не было имени. В племени говорили, что имя на самом деле у него есть, просто он его никому не говорит, потому как если он его кому-нибудь расскажет, то у него пропадет сила. А силен он был неимоверно. Он даже мог бы запросто вызвать этот долгожданный дождь сам, но в силу своей скромности он решил, что нужно провести ритуал и все сделать так как это делали предки. В-третьих, он был гермафродитом. К тому же он был на сносях и должен был родить нового маленького шамана от самого себя, поэтому не стремился растрачивать себя понапрасну. Маута тем временем нашел девушку из семьи Томи да Томи и, крепко сжав от возбуждения ей руку своей окровавленной ладонью, потащил на арену. Девушку звали Када, она покорно легла на солому, которую постелил ей шаман и раздвинув ноги оперлась сзади на руки, бесстрашно глядя в глаза Маута. А тот уже сдёрнул, набедренную повязку из цветной циновки, которая уже задралась от эрегированного пениса и встал перед ней на колени. Потом он долго смотрел на нее и затем, когда начались хлопки собравшихся, вошел в нее. Ритуальное соитие продолжалось не долго. Когда он кончил, все смолкло. Тишина была не только среди нас, но и вокруг. К тому времени уже наступила глубокая ночь, но и она никак не проявляла себя обычными звуками ночных животных и птиц. Все замерло в напряжении, как будто ожидая что-то важное.

 Я проснулась, возле моего полотенца присоседился какой-то наглый тип, попивающий пиво и заедая его вонючими сухариками. Он сидел прямо на песке в цветастых то ли трусах, то ли шортах и смотрел на меня.

— А проснулась! Давай знакомиться? Я — Витек.

Он протянул мне руку, облепленную крошками, криво улыбался и видимо совершенно не сомневался в своей неотразимости. Я встала, накинула платье, сунула ноги в шлепки и собрав полотенце, ушла. Хотелось на прощанье испортить ему воздух, за то, что он испортил мне сон, но увы, не получилось. Эта беспардонная гопота была по всюду в нашем районе. Как только начинало теплеть, они тут же усеивали все лавки во дворах неизменно попивая пиво и чем-то все время похрустывали. По ночам их довольный гогот разносился в воздухе, как надоедливое брачное пенье коростелей.

 Завтра уже нужно было идти на работу, выходные закончились, а я даже не успела выполнить и половины задуманного. Прежде всего уборка, она откладывалась уже вторую неделю, ограничиваясь недолгой работой пылесоса и накрыванием нескольких куч старым постельным бельем, в котором из живописных дырок все равно было много что видно. Но придя домой, я все равно не стала убираться. Усевшись за стол, я занялась тем, что составляло мой второй заработок. Это на первый взгляд странное увлечение, случайно мной открытое, приносило мне не только удовольствие, но иногда и неплохие деньги, которые я могла тратить без зазрения совести на все что угодно. Так в моей квартире появилась электрогитара с гигантским комбо усилителем, два аквариума с разными цихлидами, винтажное кресло из покоев французских королей, как мне утверждал старьевщик и еще много чего еще. Про книги я вообще молчу. Они грудами лежали по всюду, так как все полки давно уже были плотно ими забиты. Так получилось, что, фотографируя себя, я поняла, что мое тело — это личная карта, грамотно разобравшись в которой можно путешествовать по жизни в более комфортных условиях, предусмотрительно сворачивая с опасных путей и выбирая себе интересную компанию в попутчики. Год назад Толик был идеальной для меня парой, но теперь стоило пересмотреть карту, так как она постоянно меняется и иногда так радикально, что диву даешься. Так вот разобравшись со своим телом, я поделилась этим своим открытием со Светой. Мы с ней дружим еще с детсада, как говорится сидели на одном горшке. И вполне может быть это даже не фигуральная фраза. Поговаривали, что наша нянечка было не очень чистоплотна и ленива, поэтому горшки мылись не регулярно и ей ничего не оставалось, как садить для справления нужды, спинами детей на один. Жуткое было время, помню все там жили только ожиданием того, что вечером их заберут домой. По утрам десяток детских голов, покоились на широком подоконнике, обдуваемых сквозняком от оконных щелей, провожая своих родителей и наблюдая как ведут в это заведение их соседей и друзей по несчастью, большинство которых плакало и упиралось маленькими ножками в землю. Да уж, а завтра на работу. В голове я уже так же капризничаю и упираюсь ногами в порог выходной двери подъезда.

 Светка после моего исследования ее тела и того, что я ей в этой связи наговорила, сразу смекнула, что это может приносить неплохие деньги. И тут же занялась моим продвижением. У меня перебывали все ее подруги и сослуживцы, которые были склонны к тому, чтобы не брать ответственность за свои решения, а получать их из вне. На самом деле сарафанное радио распространилось почти по всему городу и заявок было много, и я для того, чтобы все успеть просто очень сильно повысила цену. Да, этим можно было бы полностью себя обеспечивать, но я боялась оставить основную работу и к тому же моя карта все время упрямо говорила, что в этом отношении лучше ничего не менять. Среди моих клиентов были и мужчины, но таковых было меньшинство. Во-первых, они как правило любят управлять своей жизнью сами, во-вторых, не смотря на отзывы и результаты, все равно, наверное, считают это полной чушью, и в-третьих, есть одна деликатная особенность, на которую не все соглашаются.

 Обычно ко мне приходят женщины, раздеваются до гола, и я их исследую, записывая у себя в блокнотике топографию телес и потом, когда они уходят я все анализирую и по емэйлу высылаю результаты, почти как в поликлинике. Близким подружками просто все сообщаю по телефону или при личной встрече, потому что им всегда хочется узнать что-нибудь еще. Но иногда мне высылают фотографии частей тела, которые я соединяю и на основании этого составляю карты. В последнее время я дошла до того, что мне достаточно такого набора: лицо, там очень много чего написано, уши, граница волос на голове, кисти обоих рук с обоих сторон, соски и форма грудей, пупок, его я вообще называю лицом сущности данного воплощения, формы ягодиц, гениталии и ступни и их подошвы. Еще, конечно, хорошо бы посмотреть на походку, но и этого мне стало достаточным для более-менее точного прогноза.

  Я сидела и разбирала очередное фотографии, почти высунув язык помечала особенности. На этот раз был очень интересный разбор. Клиентка не написала своего имени, хотя странно я ведь и так полностью вижу кто она, и получалось, что если она будет вести свою дальнейшую жизнь так же, как и обычно, то она должна в скорости умереть. Похоже, что она и сама это чувствовала, потому что в письме, к которому прилагались фото, вскользь, очень скомкано об этом было написано. Уже заканчивая резюме по работе, я боковым зрением увидела, что с провисшего электрошнура, тянущегося от нелепо расположенной выше уровня стола розетки, до настольной лампы, что-то капает. Я первым делом поставила под него стакан, с остатками недопитого чая, заваренного еще с утра. Посмотрела немного, но ничего больше не происходило. Затем я вновь углубилась в работу. Через некоторое время, я опять увидела боком, как в стакан что-то капает. Посмотрев прямо, течи не увидела. Тогда, повернув голову прямо перед собой стала боковым зрением наблюдать как примерно с разницей в минуту — полторы с провода набегает крупная капля, которая с едва заметным шлепком падает на дно поставленного мной стакана. От этого зрелища мне почему-то стало не по себе. Я сходила на кухню взяла чистый высокий стакан для коктейлей и подставила его. Потом решила на это не смотреть и не закончив описание для клиентки, пошла спать.

 Наскоро почистив зубы и сходив туалет, я улеглась на кровать около настежь распахнутого окна. Легкий ветерок смешно пузырил полупрозрачные шторы и в такт ему позвякивали металлические стерженьки музыки ветра. Все располагало к чтению, я взяла было томик с Замком Кафки, как вспомнила, что вчера, в субботу, с таким трудом скачала одно интересное приложение для телефона. Так получилось, что Светка выслал мне ссылку и как оказалось не верную. Она еще потом звонила и спрашивала посмотрела ли я на картины Лопушинского. Пройдя по ссылке, я оказалась на сайте разработчиков и продавцов различного программного обеспечения и ради любопытства пробежалась по каталогу. И вот тогда меня зацепило название: «Визуализация снов». Войдя в описание, прочла, что это простое платное приложение, позволяющая с помощью своего телефона записать наиболее яркие фрагменты из ночных сновидений. Дальше вкратце описывался принцип работы, но я ничего не поняла. Купить его оказалось сложновато. Сначала меня закинуло на еще один сайт, но и этим не кончилось. Там пришлось пройти тест и только затем открылась возможность оплаты. Скачала его через компьютер и потом закинула в телефон. Но с субботу на воскресение мне не удалось его попробовать, так как приехала моя тетя Настя, с которой пришлось провести весь вечер и полночи в обсуждениях ее неурядиц, а потом я просто забыла. Но сегодня, слава Богу, я про него вспомнила. У телефона требовалось отключить передачу данных, вай фай, передачу геолокации, блютус и все остальное прочее и положить под подушку. В описании говорилось, что это вредно и позволялось производить запись своих снов не чаще одного раза в месяц. Поправив подушку, я еще немного почитала, пока не пропала четкость во взгляде, а потом благополучно уснула.

 Будильник из-за подушки я не услышала, а скорее почувствовала. Сонной рукой проведя у себя под головой я выудила телефон и выключила бодрый бубенцовый перезвон. Да, я опять забыла выключить светильник после чтения! Это повторяется уже в который раз, и с этим надо было что-то делать. Скорее всего просто куплю розетку с таймером, вместо робота пылесоса, а пол буду мыть сама, так как это полезно для фигуры. Промыв глаза холодной водой, я помчалась в спальню смотреть, что у меня получилось записать. Недолго поискав, наконец нашла долгожданное видео и нажала на воспроизведение. Сначала была красноватая рябь и послышалось бормотание ребенка под городской шум, потом изображение прояснилось, и я увидела лавочку что возле моего подъезда с сидящей на ней высокой фигурой в красном колпаке. Она позвала меня к себе, указывая на край лавки. Я приблизилась и села, оказалось, что это качели и мы начали качаться. Потом опять изображение пропало и экран стал черно синим, но зато отчетливо был слышен чей-то разговор, быстро сменившийся песенкой про несчастье принца на белом коне. Затем опять пошла рябь и показалась огромная рыба. Одна откуда-то приближалась и рядом с ней плыл аквалангист. Приблизившись, я увидела, что это не совсем рыба, скорее всего какой-то монстр, с жутким человеческим лицом и рукоподобными плавниками. Рыба что-то пыталась сказать, но слышалось только бульканье и мычание. Потом она выплюнула камень и резко развернувшись удалилась вниз. На этом видео заканчивалось.

 Более основательней умывшись, почистив зубы, я пошла готовить себе завтрак, попутно одеваясь на работу. Решила одеть вчерашнее длинное платье, а чтобы не пялились на мою грудь сверху накинула легкую клетчатую рубашку, которую мне давно подарил папа. На завтрак я съела полтора бутерброда с сыром, запив все медовым чаем и засунув телефон в стоящую распахнутую сумку пошла на автобусную остановку. Солнце уже светило во всю, даря безвозмездно столько радости, что хотелось петь, но вместо меня пели птицы, заливаясь так громко, что этот гомон покрывал собою все городские шумы. Я жила на окраине и ехать каждый раз приходилось около получаса. Иногда, опаздывая, я добиралась на такси, но сегодня по времени я успевала.

 Не знаю, может быть предвестником стал просмотренный сон, но приближаясь к месту работы мне становилось все более и более тревожней. Зайдя в офис, я как обычно включила комп и стлала копаться в отчете не оконченным на прошлой неделе. К столу подошел Геннадий Андреевич.

— Александра, здравствуйте, как освободитесь, зайдите пожалуйста ко мне, есть небольшой разговор.

В ответ я тоже промямлила приветствие, понимая, что предчувствие меня не обмануло. Прождав для приличия пятнадцать минут, я направилась в кабинет к начальнику. Там, как всегда, пахло розами и было холодно от кондиционера.

— Александра, как мне не приятно это тебе сообщать, но придется тебя уволить.

— И в чем причина Геннадий Андреевич?

— Как бы вам сказать… ну вы же и так все понимаете… — он замялся видимо не зная, как продолжить, — в общем тебе будет лучше написать увольнение по собственному желанию…

— Понятно. Хорошо, я могу не отрабатывать две недели.

— Да, наверно это будет правильным. В бухгалтерии тебя рассчитают, я там написал, чтобы тебе премию выдали, так что извини если можешь. — Он уже смотрел не на меня, а в сторону.

Так и думала, что к этому приведет. Неделю назад на корпоративе, ко мне подкатывал генеральный директор. Вроде и выпил то он немного, но вел себя по-хамски, свинья похотливая, я его и отшила матами. Вот теперь его месть и состоялась, он мне тогда еще угрожал, но я в серьез это не приняла, думала все по пьяной лавочке, а оказалось обиделся очень, ушлепок толстопузый. Да, нужно срочно пересматривать свою карту, запустила я это дело, поменялось очень многое наверно. Засунув в сумку книгу, кружку с улиткой, несшей на себе густой лес и несколько ручек, я отправилась домой.

 В квартире было жарко, я забыла закрыть шторы и солнце успело натопить по полной. Я прошлась и все по задергивала и уселась за стол. Под проводом от лампы все так же стоял стакан, но уже заполненный какой-то перламутровой жидкостью. Я, почему-то не задумываясь взяла и это выпила ее. После этого меня замутило, закружилась голова и я легла на кровать.

 Что-то чудное стало происходить с моим телом. Язык как совершенно отдельное существо, червем вывалился наружу изо рта. Сосочки рецепторов стали необыкновенно большими и шевелились в разные стороны зондирую окружающую среду. Я попыталась втянуть язык обратно, но он совершенно меня не слушался. Поворочавшись снаружи, он сам вернулся обратно и резко ринулся внутрь глотки вниз, увлекая затем и ее за собой, а потом и пищевод, и желудок. Все это выворачиваясь на изнанку тянулось за ним как за поездом все дальше и дальше. Достигнув кишечника, язык вошел в него и продолжил свое упрямое движение и уже через несколько минут выходил из заднего прохода, вытягивая за собой все мою пищеварительную цепочку. Одновременно с этим развязался пуп и из образовавшегося отверстие выскользнули оставшиеся потроха, поочередно выскочили почки, протиснулась печень, легкие, сердце и остальное. Когда это закончилось, то полились все мои соки и жидкости из носа, ушей и вагины. Тело полностью опустошалось. Как ни странно, но я одновременно могла смотреть на происходящее и снаружи, и изнутри. Когда все вышло и остался один скелет, обтянутый мышцами и кожей, то он подошёл к столу, на котором стоял вновь наполненный электрическим соком стакан и выпил его. Пил он его долго, казалось, что перламутровая жидкость каким-то чудодейственным образом в нем появляется вновь и вновь. Теперь спустя несколько минут я чувствовала, что полностью заполнена ею до самых краев. Глаза поменяли свой цвет на ослепительно голубой и оторопело таращились, не видя перед собой ничего. А между тем возле самого рта из воздуха образовалась нора, и из нее поспешно вылез маленький человечек. Кожа у него была апельсинового цвета, а лица почему-то не было вовсе. Вместо него было несколько, я точно не запомнила, отверстий постоянно сжимающихся и разжимающихся. Гомункул коснулся губ и стал с усилием открывать рот. Наконец, ухватившись ручками за края зубов, он откинул нижнюю челюсть вниз и быстро юркнул внутрь. Я даже услышала, как хлюпнула перламутровая жижа после его прыжка. На мгновение все успокоилось. Но не успела я опомниться, как внутри моего тела гомункулус стал расти. Постепенно, впитывая и насыщаясь жидкостью, он очень скоро увеличивался в размерах пока не достиг границ, после чего я вскрикнула и открыла глаза.

 Рядом со мной сидела Светлана.

— Привет, глупышка, ты почему дверь не закрыла? И что такое с тобой происходит.

Она ласково, как мать, вновь обретшая своего ребенка, гладила меня по голове.

— Свет, я не знаю, что со мной?

— Утром мне позвонила Ольга, с твоей работы и сказала, что тебя уволили. Я тебе звонила, звонила весь день, а ты не отвечала. Я после работы приехала к тебе и как оказалось дверь была открыта. Прошла к тебе, а ты лежишь и посапываешь на кровати… Что сильно переживаешь?

На столе прозвучал сигнал сообщения в телефоне.

— Свет, подай пожалуйста, а то я что-то не очень. Боюсь вырвет если встану.

Светка подала телефон и я прочитала.

— Это генеральный пишет, вот ушлепок и ведь номер телефона узнал…

— Это он тебя уволил?

— Да, козлиный хрен недоделанный, говна кусок, помнишь я тебе рассказывала, что он домогался меня на последнем корпоративе?

— Да, ты не расстраивайся, найдешь что-нибудь.

— Не, никуда больше устраиваться не буду, только картами заниматься буду. Так небольшие сбережения есть на первое время, а потом придется просто больше человек принимать. Да, еще нужно обязательно свою карту вновь составить, а то столько всего происходит, а я совсем не предупреждена и не могу никуда свернуть.

— Что пишет?

— Пишет, что жить без меня не может и всякую чушь в этом роде.

Телефон еще раз брякнул. Это опять был генеральный.

— А теперь пишет, что сейчас приедет ко мне! Этот псих наверно опять пьяный. Он же и дверь может выломать!

— Сашка, собирайся, пошли ко мне.

Телефон показал еще одно сообщение.

— А это Геннадий Андреевич, извиняется, что дал мой адрес, мол пришлось, а не то его бы тоже уволили…

— Собирайся, я пойду газ выключу.

Я быстро скидала в сумку несколько вещей и ноутбук. Побрякивающий от бесчисленных сообщений телефон, я выключила и тоже сунула туда же. Заперев дверь на два замка и выключив все автоматы около электросчетчика, мы быстро спустились вниз и оказались на улице, в окружении плотного тумана.

— Может полицию вызовем?

— Не знаю, что-то не верится, что они помогут, да и он откупится, этим все и закончится…

— Ладно переночуешь пока у меня, а потом разберемся.

Туман не приятными влажными каплями осаждался на лице руках и ногах. Эта влага была горячая, как дыхание собаки и пахла так же. Я провела ладонью по лицу и стерла эту жижу.

— А Берта уже спит?

— Не знаю, она сегодня отпросилась ночевать к подруге.

— Ты хоть знаешь куда она пошла?

— Конечно! Я звонила этой Жене, да ты ее знаешь, такая светленькая невысокая, она часто зависает у нас…

Светлана родила очень рано, залетев от одногруппника на одной из студенческих вечеринок. Узнав о беременности, Альберт перестал с ней встречаться и полностью игнорировал весь оставшийся год до выпуска. Были, конечно, слезы и сопли, я все время проводила с нею, успокаивала, мы много болтали. Решили все-таки рожать. И так получилось, что она, успешно закончив матфак, через месяц родила Берту. Несмотря ни на что, Света дала отчество отца. А потом она с помощью родителей растила Раеву Берту Альбертовну и дорастила до тринадцати лет.

 На всем пути нам встретились всего несколько горящих фонарей, поэтому добирались мы, часто запинаясь и чертыхаясь по этому поводу. Светлана уже где-то лет пять как съехала от родителей и снимала квартиру в том же районе, что и я. Добравшись до двери, мы быстро вошли и умывшись отправились на кухню.

— Сашка, пожалуйста посмотри меня, расскажи, что изменилось?

— Света, я и так очень часто тебе составляю карты. Понимаешь, если делать это так регулярно, то будет происходить эффект программирования, а в жизни прежде всего необходимо некое свободное плавание души. Я же рассказываю только наиболее вероятные пути развития, которые стоит или прожить или избежать. А так с временем, ты станешь воспринимать их как указания. Давай повременим хотя бы полгодика? Лучше пофотографируй меня, а то я уже год наверно, как не корректировала свою жизнь, совсем все запустила.

— Сашка, ну пожалуйста последний разочек?

Светка скорчила умоляющую гримасу и сложила перед собой ладошки.

— Хорошо, раздевайся.

Она обрадованная живо скинула платье и сняла нижнее белье. Тело у нее было ладное, слегка загорелое в открытых солнцу местах. Я медленно водила по нему пальцем, от чего она вздрагивала и покрывалась мурашками.

— Знаешь, похоже твой Альберт к тебе вернется, только тебе нужно будет для этого, если сама это хочешь, сменить прическу и что-то с ногами подожди… наверно обувь купить новую, да, другая обувь нужна.

— А если он мне не нужен?

— Ну можешь все оставить как есть или вот что-то про запад… А переехать куда-то в западном направлении нужно. Ну все, давай теперь я, держи телефон, я тебе буду показывать, а ты фотографируй.

— Сашка, какая же ты красивая! Так бы и съела!

После того как Светлана сделал снимки, я взяла у нее телефон. В нем было такое количество сообщений, что казалось, его сейчас от этого разорвет.

 — Смотри, этот козел сколько написал.

— Что пишет?

— О, он не только пишет н, но еще и фотки выложил, красавчик…

— Дай посмотрю.

Я повернула к ней телефон.

— А он наверно, когда помоложе был, наверно был ничего.

— Да, брось, смотри какой он противный! Давай спать, завтра нужно еще подумать, что делать.

Света, постелила мне в комнате дочери, которая была переделана из двух кладовок и поэтому не имела окна. В нее вмещалась только кровать и узкая тумбочка, сделанная специально на заказ. Мы посидели и поболтали еще немного в этом склепе, потом она ушла к себе, а я притворила дверь и выключила свет. На кухне послышался шум воды и позвякивание чашек. Через минуты пять все смолкло. Дверь как-то сама захлопнулась, и я оказалась в полной темноте. Тишина была тоже такая, что в ушах слышался монотонный звон. Я поерзала в постели, чтобы создать хоть каик-то звуки. Потом приподнялась, подобрала под себя ноги и села. Тишина и темнота все так же давили на меня. Я почесала голову и придвинулась спиной к стене. Стало немного не по себе, ощущалось чье-то присутствие. Что-то незримое сгущалось и уплотнялось рядом со мной. Я вытянула левую руку и осторожно пощупала. Вроде ничего не было, но ощущение чужого присутствия не пропадало. Наоборот, я почти точно была уверенна в том, что здесь кто-то есть помимо меня. Я начала усиленно быстро моргать, стараясь так сбросить с себя пелену незрячести. Я где-то читала, что так можно увидеть, то, что обычно не видно. И действительно, быстро моргая, боковым зрением, я увидела фигуру старичка с длинными космами, сидевшего поодаль слева от меня.

— Ты кто дядя!? — прошептала я.

— Если для тебя важно как-то меня называть, то называй Тилопа и я твой возлюбленный, которого ты потеряла очень и очень давно. Я пришел передать тебе нашептывание, после которого ты обретешь покой в своем беспокойном сердце.

Я перестала моргать и повернула к нему голову. Передо мной сидел светящийся хорошо сложенный молодой человек в оранжевой набедренной повязке и только.

— Ты готова выслушать меня?

Я молча кивнула. Тилопа встал на колени, нагнулся над моим ухом и прошептал несколько совершенно не понятных для меня фраз. Потом он отстранился и улыбаясь сел на прежнее место. Я удивленно смотрела на него и тоже почему-то стала улыбаться. Со мной явно что-то творилась. Да умом я не поняла ничего из того, что он произнес, но где-то в глубине меня, как зеленый росток пробивало себе путь знание, которое раньше мной было утеряно, а теперь обреталось вновь. Я закрыла глаза и в полном блаженстве смотрела внутрь себя, а когда открыла глаза, я уже не видела разницы между тем, что было внутри и тем, что было снаружи. Тилопы рядом со мной уже не было. Ночь вскоре взяла свое и я, улегшись, крепко заснула.

 На утро я точно поняла, что мне бояться нечего и, проводив Светлану до остановки на работу, я смело пошла домой. Уже сейчас солнце так припекало, что было душно.

 Дверь в мою квартиру была открыта, я осторожно пробралась внутрь и исследовала комнаты. Кое где были раскиданы вещи и опрокинута мебель, а в большой комнате по середине на боку лежало толстое тело Тараса Маратовича. Оно было на половину раздето и пузырь живота вываливавшись из испачканных чем-то белым брюк мирно вздымалось и опускалось во время дыхания. Я подошла и качнула его ногой, он недовольно покряхтел, выругался и улегся на спину. Набрав чайник холодной воды, я вернулась и все вылила на него, поливая так как это делают мультипликационные герои, когда поливают грядки с растениями. Тарас встрепенулся, нехотя открыл глаза и громко матерясь попытался встать, но без успешно. Какое-то время он так и продолжал, ругаясь лежать на спине и как жук старался перевернуться, а я, смеясь во всю все так же его поливала, сходив за очередной порцией воды. Когда вода закончилась после второго полива, он наконец разглядел, что перед ним стою именно я и заткнулся. Сначала он просто молчал оторопело, а потом сподобился и все-таки поднялся и сел передо мной на колени.

— Александра, богиня моя, простите ради Бога, что я здесь натворил, я все компенсирую.

Он порылся в валяющимся рядом портфеле и извлек оттуда толстую пачку купюр и осторожно положил рядом со мной.

— Не знаю, что на меня нашло, бес попутал, я все исправлю.

Он еще сильней напрягся, лицо его перекосилось от усилия, и затем, опираясь о колени он наконец-то смог встать. Я молча подала ему портфель, понимая, что нагнуться за ним он уже наверно не сможет. Тарас Маратович опять там порылся, достал телефон и позвонив кому-то грубо сказал, чтобы за ним заехали. А потом он все время смущенно оглядываясь удалился. Через час, когда я сидела на кухне и думала начинать уборку или нет, ко мне без стука зашли двое рабочих и принялись все расставлять по местам и мыть пол. Закончили они быстро. Видимо старший из них подошел, попросил расписаться о проделанных работах, вручил конверт с извинениями, и они удалились. В конверте была еще одна толста пачка банкнот. Прикинув, я поняла, что обеспеченна примерно на года два и могу заниматься чем угодно.

Глава 14

Для развлечения я взяла несколько запросов и стала их обрабатывать. В течении двух недель я почти не выходила из дома и исследуя тела составляла карты клиентам. Самое интересное было в том, что все эти люди были меж собой знакомы и это четко отражалось в их телах. Судьбы были удивительным образом переплетены и для всех складывалось все благополучно, кроме одной девушки, которая в письме просила о личной встрече. Звали ее Вероника. Я решила с ней все-таки встретиться и поговорить. Договорились встретиться у нее дома. На следующий день вечером, взяв такси, я быстро до нее добралась. Увидев ее очно, я была удивлена тем, что лицо совсем не было похожим на то, которое было на присланных фото.

— Здравствуйте…

— Привет! Давай на ты? Но, прости, это же не твое фото было в письме!

— Да, давай на ты. Нет это была я, просто у меня есть одна удивительная особенность, я на фото и видео всегда получаюсь разной. Не знаю с чем это связано, может быть с моим состоянием на данный момент или с тем окружением, в котором нахожусь…

— Да, действительно удивительное дело. Можно я тебя сейчас пофотографирую.

Она с застенчивой улыбкой кивнула в знак согласия. В этот раз я взяла с собой серьезную камеру, с хорошим разрешением и принялась ее снимать. Она все также продолжала улыбаться, а я устраивалась с разных сторон так чтобы как можно больше света падало на нее. На снимках было совершенно другое лицо. Милое, очень похожее на детское личико смотрела на меня с экрана в тех же ракурсах, в которых я и снимала.

— Такое со мной в первый раз… и давно ты такая?

— Лет с десяти примерно. Сначала в детстве не много было отклонений, то прическа другая, то разрез глаз. А потом, чем старше становилась, тем сильнее были видны изменения, пока наконец я сама себя перестала узнавать. Но меня это уже не беспокоит привыкла. Иногда мне кажется, что я — это все существа мира.

Она звонко засмеялась, я не вольно вовлеклась в этот смех тоже.

— Я вот и смотрю, что у тебя столько возможностей и столько исходов и смертей, и каких-то непонятных происшествий и всего прочего и что это существует одновременно и последовательно, в общем так все напутано. А чем ты занимаешься?

— Да ничем, собственно, просто живу. Иногда правда не понимаю, где сон, а где явь. Вот сейчас например…

— Ну хочешь я тебя ущипну?

— Это не поможет…

В дверь кто-то постучал, и она пошла открывать. Через минуту послышались голоса и в комнату вошла она и высокий юноша в свободной белой рубашке и расклешенных джинсах.

— Знакомься, это мой брат Иван. Иван, это Александра. Я пойду поставлю чай, скоро буду.

Вероника ушла и в комнате повисло немного напряженное молчание, мы изучающе смотрели друг на друга. Наконец Иван заговорил.

— Вы давно знакомы с Вероникой? Я просто знаю всех ее друзей, а вас вижу в первый раз.

— Нет, она мой клиент, сегодня только в первый раз ее увидела. Я занимаюсь составление особого рода карт жизни, и она мне заказала такую.

— Что за карты?

— Изучая тело в целом или некоторые его части я даю заключение по тому, что нужно изменить в жизни для достижения задуманного. Это если вкратце.

— Занимательно!

— А вы чем занимаетесь?

— Музыкой. У нас с Вероникой проект, который мы назвали «Медовый человек». Слышали что-нибудь об этом?

— Нет расскажите.

— В прошлом, но поговаривают, что и сейчас это тоже происходит, искали добровольцев, которые могли бы пожертвовать собой для изготовления особого лекарства. То есть их тело должно стать таковым. Их в течении длительного времени кормили только медом, и при всем при том, этот страдалец должен был принимать медовые ванны, чтобы как можно сильнее еще и снаружи пропитаться.

— Жуть!

Вошла Вероника.

— А потом, когда бедолага умирал. Его погружали в медовую ванну на век, по истечении которого гробницу открывали и достав мумию, продавали от нее кусочки страждущим.

— А от чего это помогало?

— Говорят от всего…

— А как же можно питаться только медом?

— Скорее всего он еще, помимо этого, принимал наркотические вещества и был от этого всегда в приподнятом настроении.

— И почему вы решили так назвать проект?

— Здесь прежде всего медовый человек выступает как символ жертвоприношения. Одно это восхищает.

— Но наверно на это шли из-за денег прежде всего, нужда и все такое…

— Говорят, не только, были и бескорыстные добровольцы. Здесь прежде всего важно жертвоприношение. Мы в свою очередь тоже на каждом своем концерте своего рода приносим жертву. Мы именно так рассматриваем Звукоизвлечение. Если хотите, приходите на наш концерт. Ника, когда у нас ближайший планируется?

— Примерно через месяц. Да, приходи, думаю тебе понравится.

— С удовольствием, а можно еще послушать записи?

— Мы не делаем записей, мы с Иваном считаем, что только живые концерты на живых инструментах способны донести все то, что мы закладываем в свою музыку.

— Да, она, кстати, профессиональный композитор, консу закончила, знает, что говорит.

— У нас был на кафедре очень замечательный профессор, от которого я много чему научилась… Саша, а что ты можешь все-таки сказать по тому, что увидела на моем теле?

— Вероника, я в полной растерянности. Скорее всего ничего не нужно менять, пусть все идет как идет. Тебя же все в жизни устраивает?

— Да, просто думала, что узнаю что-то новое… Понятно, спасибо, что я тебе должна?

— Да, ничего, хотя нет, билет на ваш концерт.

Она рассмеялась и написала дату и адрес.

— Вот придешь на пятнадцать минут пораньше, и мы тебя проведем.

Этой ночью мне все время снился медовый человек. Он медленно вставал из своей каменной ванны и, садясь на ее край, что-то мне говорил. С него капала янтарная тягучая жидкость, а слова доносились плохо, многие звуки тонули в меде и не выговаривались. Из всего я поняла только, что он счастлив и горит желанием всем помочь. Он что-то советовал, но что именно было не понятно. Потом из этой же ванны поднимался еще один медовый человек и обнимал первого. Встав, они долго о чем-то говорили, а затем взявшись за руки ушли на встречу заходящему солнцу.

 До концерта я с ними виделась еще три раза. Первый раз, позвонила Вероника и пригласила меня пойти с ними в планетарий. Хозяином его был их дядя, и они решили мне провести небольшую экскурсию. И это было завораживающее зрелище. Создавалось такое ощущение, что ты некий гигант и стоящий среди звезд, планет и прочих небесных объектов. Иван как демиург свободно вращал ими, увеличивал и уменьшал и все время рассказывал и рассказывал.

— На самом деле ничего этого нет. Есть только пустота, в которую глядит Бог бесчисленными глазами живых существ, достигших возможности осознавать себя. И они в отражении пустоты видят только себя. Но и пустота — это тоже тот же Бог, который стал зеркалом для того, чтобы такое стало возможным. Вернее, он не стал им, он был им всегда. А вот небесная механика очень занимательна. Существам необходимо что-то видеть, и они видят различные миры, которые одновременно и творят. Получается, что все возможно, все допустимо и все прекрасно. Вот смотри, это не понятное пугающее пятно — черная дыра. Они все время насыщаются космическими объектами притягивая и поглощая их. Это происходит до тех пор, пока не настанет некая критическое значение, после чего дыра либо взрывается от пресыщения и становится основой для множества будущих звезд, либо взрыв заходит так далеко, что прорывается пространство и возникают бесчисленные множество новых, в которых появляются новые вселенные. То, из чего состояла дыра все время делится на части, эти части в свою очередь тоже делятся на части и так далее до бесконечности. Миры возникают, гибнут и опять возникают. Цикличность по всюду.

 Он еще много что говорил, было очень интересно и поучительно. Я астрономию плохо помню, но скорее всего то, что он вещал не соответствовало современным представлениям в науке. Потом они проводили меня домой, а я пригласила их в гости, и мы допоздна пили чай и болтали. Уже перед самым уходом мы договорились, что сходим в цирк. Я сначала отнекивалась, говорила, что ненавижу цирк, но они убедили меня сходить только из-за одного номера.

 День, на который выдалось представления был ненастным. Лило стеной, я хотела вызвать такси, но Иван позвонил и сказал, что они сейчас за мной заедут. Пришлось одеться не так как я планировала. Не то чтобы мне нравился Иван, просто хотелось выглядеть красиво. Вместо платья в горох, пришлось одеть штаны и легкую футболку с изображением Стоунхенджа. Внутри цирка пахло животными, попкорном и горелым сахаром от аппаратов, делающих сладкую вату. Ко всему этому примешивались запахи духов посетительниц и запахи всех оттенков пота. Зациклено играла какая-то дурашливо веселая музыка, которую иногда перекрывал крик детей со всех сторон и надрывный гомон взрослых. Было жарко, влажно и душно. Я посмотрела на Ивана.

— Может все-таки уйдем? Это отвратительно все!

— Потерпи, тебе понравится, вот увидишь, ради этого стоит все это пережить и потерпеть. Мы уже несколько раз это видели. — Вероника согласно покивала. — а потом сразу уйдем.

Он еще, что-то попытался сказать, но его от нас оттеснила толпа, жадно ринувшаяся в зал, так как был сигнал к началу представления. Мы с Вероникой с трудом протиснулись на свои места и застали уже сидящего там и улыбающегося как ребенок или как дебил Ивана. Когда шум немного смолк, заиграл оркестр и два работника сцены в ярких костюмах демонстративно убрали чехол, которым был покрыт манеж. Затем была скукотища из номеров не смешных клоунов, выступающих еще и в роли ведущих, замученных животных от собак до бегемота, жонглёров, фокусников, воздушных гимнастов, в общем всего того, что составляет обычные цирковые программы. А потом Иван похлопал меня по плечу и воодушевленно сказал: «Смотри, сейчас начнется!»

 Что это было я так и не поняла. На арену выкатилось или выползло какое-то месиво. Оно было неестественно ярких цветов, которые постоянно менялись. Рыжий клоун всем объявил, что это гигантская клетка и стал описывать ее строение, показывая указкой на ее части. Клетка слушалась его, становилась прозрачной, чтобы можно было увидеть все эти митохондрии, вакуоли и лизосомы. В нетерпении она выпячивала свои ложноножки, порываясь уйти, но жестокий рыжий клоун не давал ей это сделать и жестоко хлестал ее указкой. Это было и ужасно и необычно и как во сне. Я посмотрела на Ивана и Валерию. Они, просто не отрываясь смотрели на все это и по-дурацки хлопали в ладоши при каждом выпаде клоуна.

— Интересно, она сегодня будет делиться?!

Видимо клоун и добивался этого. После того как он рассказал все что только мог, к нему подошли еще два клоуна: один белый мим в красном берете, на котором горела желтая лампочка и второй клоун в зеленом парике, на котором нелепо возвышалась тюремная шапочка. Он был в тесном обтягивающем костюме телесного цвета и от того казался голым. Втроем они стали толкать бедную клетку и бить веревками. Толпа на трибунах подбадривая улюлюкала и верещала. Дети визжали от восторга и кидали в них пакетиками от еды, которые все равно не долетали и падали на головы впереди сидящих, что вызывало у них сильное негодование и еще больше шума в зале. Так продолжалось минут десять, но мне они показались бесконечными. Чтобы как-то сгладить происходящее заиграл оркестр и на манеж вышли девушки в откровенных купальниках с неимоверно длинными перьями в прическах, которые нервно подергивали при каждом их движении. Они окружили клоунов и клетку, и стали танцевать. Не знаю почему на это представление пускают детей или почему этот номер включили в программу, где присутствуют дети, но танец был, мягко говоря, не пристойным. Они сладострастно выгибались лезли друг на дружку, показывали не приличные жесты, облизывая друг друга, одновременно умудрялись поднимать высоко ноги и прочее и прочее в том же духе. Спустя минут выбежали еще и гимнасты, они встали перед танцовщицами и начали перекидываться карликом, который в воздухе делал смешные выпады. Потом по периметру арены поехал не понятно откуда взявшийся паровоз. Причем это был настоящий паровоз, так как из него валил такой дым, что застлал собой половину зрительного зала, видимо из-за того, что вентиляция работала именно в эту сторону. Апогеем всего стала песня. Сверху на лонже спустилась на выросший по середине постамент певица в блестящем длинном платье, шлейф которого еще долго спускался в след за ней, укрывая происходящее на арене. Запела она еще в воздухе. Думаю, что так все таки не было задумано. Она пела о дальних странах, о не сбыточных мечтах, о каком-то одиноком матросе, увлекшим за собой портовую шлюху и бросивший ее в море в знак уважения и преданности морскому Богу и что-то там еще, всего я не упомнила. Песня была долгой и нудной. Но потом кто-то из середины что-то громко выкрикнул и все стали убирать подол платья и вместе с ним удаляться за кулисы, оставляя по середине только рыжего клоуна и клетку. Я поняла, что сейчас она будет делиться. Так оно и вышло. Меня почему-то стало тошнить, я прикрыла рот и отвернувшись больше не смотрела вперед, до тех пор, пока не раздались яростные возгласы браво и громкие аплодисменты. Да, теперь на сцене было две клетки. Вторая чуть-чуть поменьше первой как-то не уверенно стояла и шаталась. Потом она погасла и размазалась по арене черным бесформенным пятном. Зал ликовал, он уже был не управляем. Адские звуки неслись со всех сторон, перемежаясь с чавканьем и хрустом. Я поднялась и стала протискиваться к выходу. Мои спутники сначала не заметили этого. Но уже у дверей меня все-таки нагнали Вероника с Иваном.

— Ну как?! Тебе понравилось?!

— Мерзко! Вы больные ребята, если вам такое нравится!

Я резко открыла дверь и ушла. На улице уже прошел дождь и было спокойно. Я медленно пошла на автобусную остановку, перебирая в голове все только что увиденное. Ждать пришлось на удивление не долго. Автобус не хотя открыл двери, впуская меня и я отправилась домой.

 На следующий день мы помирились. Они оба заявились ко мне, извинялись, говорили, что не думали, что у меня такая тонкая и ранимая психика, что хотели показать такое рождение, что ничто не возникает из нечего и у всего есть своя подоплека и все такое прочее.

— А что это такое было? Не ужели на самом деле живая клетка?

Они посмотрели на меня и серьезно почти синхронно кивнули, а потом через секунду рассмеялись.

— На самом деле мы не знаем, но очень натурально у них получается. Это представление уже второй сезон проходит, мы его в прошлом году в первый раз увидели.

Примерившись, я накормила их яичницей, и Иван позвал всех к себе домой. Это было наше третье последнее свидание до их знаменательного концерта.

 Усевшись в пузатую машину Ивана, очень похожую на старые послевоенные модели, мы пересекли почти весь город и остановились у одиноко стоявшего четырехэтажного панельного жилого дома. Мы сидели с Вероникой на заднем сиденье и всю дорогу болтали. Когда машина остановилась Вероника показала пальцем на этот ничем не приметный дом и сказала, что он весь принадлежит Ивану.

 Выйдя из машины, я осмотрелась. Дом был не приятным, от него веяло чем-то не живым и холодным не смотря на жаркую погоду. По периметру он был обнесен высоким забором из металлической сетки, натянутой на ржавый трубы, врытые в землю. Мы прошли в первый из четырех подъездов. Все было как в обычных домах такого толка, только поржала идеальная чистота и ковровые дорожки на лестницах.

— Каждый день я выбираю новую квартиру для времени препровождения. Каждая из них устроена по-своему и имеет свое неповторимое настроение.

— И сколько здесь квартир?

— Получается тридцать две. Сегодня мы будем гостить в восьмой.

Эта квартира была выполнена в виде пещеры. За обычной дверью начинался расширяющийся лаз с неровными каменными стенами. Внизу были маленькие наросты сталагмитов, о которые мы постоянно запинались пробираясь вперед. Туннель разветвлялся и уходил проходами в разные комнаты, мы же прошли вперед и вошли в залу с каменными креслами, покрытыми звериными шкурами и шерстяными накидками. Где-то что-то занудно капало. Попив чаек и поболтав о разном, я сними распрощалась и отпарилась домой.

 Прошло три дня. И сегодня должен был быть концерт. Ночью мне много чего снилось, но я ничего не запомнила и проснулась рано от ругани каркающих ворон и еще каких-то птиц. Посмотрев в телефон, я увидела напоминание от Ивана. Поковырявшись в интернете, прочитала, что нашли собаку с тремя головами на острове Покопрок, что женщина из деревни на юге Польши не мылась всю жизнь и теперь решившись, и выполнив это — умерла, что пришельцы опять кого-то поймав, отпустили и дали ему сакральные знания и наконец то, что сегодня будет ясно и без осадков. Концерт начинался в пять в рок клубе «Яйцо», и добираться до него было достаточно долго, так как это было здание бывшего подшипникового завода, располагающегося на окраине города, среди замордованных китайскими теплицами полей. Часа три поработав над заказами, я переоделась и стала потихоньку выдвигаться, предполагая еще немного погулять в городе. Приехав в центр, я позвонила Вероники и спросила можно ли пригласить подругу, та ответила, что, да и тогда я позвонила Свете и позвала ее. Она сначала долго отнекивалась, но потом согласилась и мы договорились, что я ее дождусь в центре, а потом мы вместе поедем в рок клуб. Все складывалось замечательно, Света приехала и мы, погуляв, зашли пообедать в кафе, расположенное в подвале, где была прохладно и свежо.

— А ты давно их знаешь?

— Не очень.

— Мутные они какие-то.

— Да не, странноватые, конечно, но в целом нормальные. Только мне кажется, что она ему не сестра.

— Это ты по телу поняла?

— С ним вообще все странно!

— Что она страшная уродина?

— Не с этим все нормально, просто я читаю ее и ее как будто нет, не должно быть…

— Ты точно это видела?

— Слушай не первый год этим занимаюсь, знаешь сколько всего я пересмотрела… Давай заказывай, я уже сильно проголодалась.

Пообедав, мы сели в метро и добрались до конечной станции, откуда планировали дойти пешком, так как было не очень далеко. Приближаясь, мы услышали гул и непонятное бульканье, перемежающее с громким бормотанием. Подойдя ближе, мы увидели в небе источник звука, это было десятка два коптеров, оснащённых колонками и парящих в небе над зданием клуба. Вокруг толпился шумный народ. Кто-то курил, кто-то играл на гитаре в окружении распивающих пиво, кто-то сидел, кто-то лежал на земле и просто смотрел вверх. Я позвонила Вероники, и она скоро вышла. Дверь в клубе была примечательная. Она была выполнена в виде половины яйца с растрескавшейся в нескольких местах скорлупе, а ручка в виде куриной ноги, натертой до блеска множеством рук.

— Привет, уже скоро начнем всех пускать.

— Привет, это Светлана, Света — это Вероника.

Она провела через охрану нас в зал и предложила выбрать любые места. Я знала, что лучше всего расположиться рядом со звукорежиссёром. Он находился по середине и немного подремывал за микшерским пультом, видимо что-то слушая в своих большущих наушниках.

 Зал тоже напоминал контуры яйца, но уже изнутри. Стены и потолок представляли собой гладкую ровную белую поверхность, на которую проецировались с непонятно, где скрытых проекторов, различные подвижные узоры, разноцветные пятна и точки. Кое где стены были перфорированы, но это было скрыто и представлено, как трещины на скорлупе. Скорее всего там прятались акустические системы. Оглядывая зал, мы увидели, что начали прибывать посетители. Сначала открылась одна дверь по середине, а потом разом распахнулись и две крайних. Народ шумно вваливался, галдел, бубнил и смеялся. Чуть заметно в воздухе возникла фоновая музыка. Первыми зашли высокие девушки, видимо баскетболистки или волейболистки. Их было так много, и мы побоялись, что они сядут рядом с нами и мы ничего не увидим. Но они, размахивая руками прошли к заднему ряду и рассадились там по крайним местам. По мимо прочих еще зашла группа коротко стриженных серьезных дядечек в строгих костюмах, и я вспомнила, что владельцем клуба является бывший авторитет одной из ОПГ прошлого, который очень любит рок музыку и посему организовал это заведение. Наверно он был среди них. Но это никого не смущало, народ весело прибывал и улюлюкал. Людей набилось много, были заняты все сидячие места и даже было не протолкнуться в проходах.

 Резко погас свет. Это продолжалось немного долго, потому что чувствовалось, что одних это напрягло, а другим стало надоедать. Потом в темноте среди гула стала нарастать музыка, а вместе с ней и появлялся все сильнее и сильнее свет. На просторной сцене, освещенной так ярко, как только можно лежала в бутафорской кровати гигантская свинья, дикого алого цвета. Через мгновение она зашевелилась и открыв глаза, завизжала. Живот ее стал набухать, что продолжалось под все нарастающую громкость музыки. Живот увеличился так, что за собой скрыл свинью, потом он с громкостью разорвался и изнутри стали выходить музыканты. Одеты они были очень странно и не понятно, думаю их одежда была как-то связанна с внутренними органами, потому что кто-то был обмотан, как будто кишечником, у кого-то на голове красовался невообразимой формы головной убор, напоминающий сердце. И все в таком духе. На потолке и стенах показывались сцены из скотобойни и различные кровавые пятна. Я уже начала подумывать о том, чтобы уйти. Музыкантов было достаточно много, наверно около человек тридцати. Они разошлись по своим местам и достали свои инструменты. Зал притих. Инструменты оказались тоже не совсем обычными. Это были какие-то уродливые аналоги духовой группы, струнной и ударной, а посередине возникло что-то напоминающее одновременно и осьминога, и орган. Его щупальца, которых надо заметить было значительно больше, расползлись по всей сцене и некоторые из них даже с нее вывалились. Проекции сменились на психоделические узоры и оркестр заиграл. Какофонические созвучия перемежались со строго выверенными партиями. Это завораживало, каждую минуту было не понятно, что прозвучит. Необычность музыки цепляла и буквально заставляла себя слушать. Все провалились, в какую-то нервную сказку с неопределённым и от того пугающим сюжетом. Я видела, как цепенели мои соседи, как восхищенно и заторможенно они взирают на сцену. Первая пьеса плавно перетекла во вторую. Она был безупречно красивой. Сначала несколько голосов, я насчитала четыре, но возможно их было и больше, каноном выводили чарующую мелодию, хватающую за сердце. У меня возник комок в горле и захотелось разрыдаться. Рядом многие уже не сдерживались и молча плакали. Потом музыка стала отрывистой и откровенно уродливой, как будто за музыкальные инструменты пустили поиграть умственно отсталых детишек из специального детского сада и они, руководствуясь своими возможностями, неумело извлекали звуки всеми доступными им способами. Я престала смотреть на сцену и уставилась в потолок. Там почему-то было голубое небо, светило яркое летнее солнце и плыли безмятежные комья белых облаков. Пьесы резко сменяли друг друга, не давая зрителям передышки. Все они были в высшей степени необычны и странны. Не знаю сколько прошло времени, наверное, часа два, но концерт не был скучным это точно. В конце на экранах стали показывать дождь. Вверху громыхало и полыхали молнии. Музыка этому совсем не соответствовала. Звуки, отдаленно напоминающие фортепианные под стройный хор остальных инструментов и чьих-то голосов, выводили что-то не ясное и мучительное. Создавалось такое впечатление, что кто-то попал в большую беду, а все вокруг ходят и стараются этого не замечать, хотя все очевидно и на виду. Концерт закончился громким хлопком, больше похожим на взрыв и массовым разрушением инструментов, на которых играли музыканты. Для этой цели на сцену вышли в греческих тогах культуристы. Они грубо отбирали инструменты и разрывали их на части, которые в последствии со всей силы кидали на пол сцены и топтали ногами. Когда все закончилось, зал сначала молчал, потом раздались жидкие аплодисменты, переросшие в оглушительные авиации под слова молодцы, браво и еще. Мы в спешке, чтобы не оказаться раздавленными, выбрались на улицу.

— Ну как тебе, Свет?

— Да они точно больные на всю голову ребята. Но было здорово, мне понравилось. — она улыбнулась -спасибо, что пригласила. Ты сейчас домой?

— Надо дождаться Ивана с Вероникой, попрощаться, а то как-то неудобно.

Мы еще немного постояли и зазвонил мой телефон. Это был Иван, и он сообщил, что они сейчас к нам выдут, и чтобы мы были около главного входа и не уходили. Минут через пять открылась дверь яйцо, и они с сестрой сияющие вышли к нам.

— Ну как девушки, вам надеюсь понравилось?

Мы поблагодарили за концерт и сказали, что все было восхитительно и необычно. Иван всех пригласил к себе, но Света отказалась, сказав, что нужно заниматься с дочерью английским. Поэтому мы завезли ее домой, а я решила продолжить вечер у них.

 На этот раз мы прошли в квартиру под номером пять. Она была в барочном стиле, даже в туалете непрерывно играл Телеман и Альбионе. Мы много веселились, Иван рассказывал занимательные истории из своей жизни, а потом Вероника пела свои арии под аккомпанемент Ивана на большом концертном рояле. Затем мы что-то ели, смотрели уморительные видео ролики, а потом я почувствовала, что не могу двигаться и засыпаю.

 В голове звучало одно слово: «Опустошенность, опустошённость». Затем увидела сон как я иду по улице и чувствую, что мне больно от теней деревьев, которые резко были проявлены на тротуаре. Они вонзались во что-то тайное, скрытое во мне. Я решила зайти в большую тень от дома и таки образом спрятаться от них. Когда я сделала это, то сразу проснулась.

 Комната была другой. Я была полностью раздета и находилась в ванной. Пошевелиться я не могла, но по запаху я поняла, что ванна наполнена медом. Оглядевшись, еле поворачивая головой, увидела в тусклом свете, что окон нигде нет и что не очень большая комната, почти вся заставлена аппаратурой. Огоньки каких-то индикаторов и два монитора выглядели зловеще, от них исходил ровный шелестящий шум, видимо от охлаждающих систему кулеров. Так я просидела долго, наверное, часа два или три, по крайней мере мне так показалось. Потом зашел Иван.

— Привет, Александра, ну, вот все и случилось…— Я не могла ничего ответить, язык видимо все еще был скован токсином, которым они меня накормили — ты наверно много что хочешь спросить, но я и так тебе все расскажу. Ты, конечно, гадаешь, но тебе следовало бы почаще гадать себе. Есть такие моменты в жизни, когда события становятся не управляемыми и ты не можешь соскочить с того, что предназначено, но ты наверно это и без меня знаешь. Ну давай по порядку. Наш род был основателем изготовления этого лекарства из медового человека. Где-то лет пятьсот назад мой отец ввел несколько изменений в его приготовлении и оказалось, что оно может помимо полного оздоровления еще и бесконечно продлевать жизнь, с неизбежным условием время от времени употреблять медовую плоть мумий. Теперь мы продлеваем жизнь как себе, так и нескольким очень влиятельным людям и потому безбедно живем. Но если кто-то нам платит больше, то лекарство быстро становится ядом. Понимаешь, политика и все такое. Наверно твой второй вопрос почему ты. У нас тоже есть своя система гаданий. Есть книга, наподобие книги перемен, написанная очень давно одним нашим предком, но она заточена только под наше семейство и то, чем оно занимается. Так вот с помощью нее мы определяем того, кто будет следующим. Сначала мы и не думали на тебя, просто с тобой было интересно общаться, а потом оказалось, что именно с тобой придется это произвести. Вероника запала на тебя, ну да ладно. Третий твой вопрос наверно о том почему я тебе обо все этом рассказываю, а не просто мумифицирую? А здесь все в нашей древней традиции. Раньше наши предки, еще до того, как было открыто бессмертие просто приглашали добровольцев и все им рассказывали, то есть все этапы того, что с ними будет и в конце читали им один уникальный стишок. Вот мне и приходится делать тоже. Сейчас все изменилось, и мы настроили уникальную систему, которая все делает сама, без нашего участия. То есть все автоматизировано. Ты была полностью раздета, обрита и тщательно вымыта. Потом тебе промыли весь пищеварительный тракт и конечно кишечник. Ты оказывается обладаешь очень здоровым и сравнительно чистым телом. Мне даже не терпится тебя попробовать… Затем тебе на выводящую систему прикрепили специальный отсасывающий аппарат, так что можешь смело мочиться и испражняться, не боясь изгадить ванну. Этот аппарат имеет множество анализаторов, которые передают информацию о том готово или нет твое тело для окончательного умерщвления. Вот здесь сверху видишь? Это такая кормилка-поилка. В зависимости от анализов тебя будут кормить с определённой выверенной периодичностью медом и поить очень чистой водой. Тебе повезло правильное питание и все такое! В воде есть вещество, которое препятствует росту волос и ногтей, так что все будет очень красиво. А потом, когда подойдет срок, тебе тот же аппарат по отсасыванию и анализу данных заменит кровь и лимфу на мед и поилка-кормилка зальет в тебя по горлышко все тот же мед. Смешно получилось, по горлышко, прям как в бутылку. Твое уже не живое, но восхитительно вкусное тело погрузят в ванну из нефрита и законсервируют. Раньше приходилось ждать сто лет, пока лекарство созреет, а теперь есть способы все ускорить. Наука не стоит на месте. У нас свои пасеки, будь покойна, мед восхитительного качества. Например, тот в котором ты сейчас находишься алтайский, там аура такая, что петь хочется. Вот, собственно, и все, ах да, еще стишок нужно прочесть. Ты наверно еще спросишь зачем столько театральности? Скучно, скучно голуба! Ты знаешь сколько мне лет?! Надо просто себя развлекать, другие делают это очень плохо, приходиться все самому. В общем слушай, это адаптированный русский вариант.

Безмолвно все и пустота съедает пустоту,

Невыполнимое манит к себе и игры страшны,

Рисуешь в голове узоры и приходят сны,

В которых роют норы желтые собаки.

 

— Дальше мои русскоязычные предки не рифмовали, поэтому не удивляйся, будет просто почти дословный перевод.

 

Садишься так как удобно и становится спокойно,

Невольно взгляд останавливается на стене

И мысли уходят, как стая испуганных уток.

То, что осталось хрупко и не подвижно,

Теперь в этом можно найти отражение.

Мед рядом, он слышит страдания и ждет.

Его ожидание подобно голодной собаке

И наступит час, когда он возьмет свое.

Скоро не сможешь смотреть, а только слышать.

А потом не сможешь слышать, а только чувствовать прикосновение,

Что смениться только восприятием вкуса.

Но и оно пропадет и останется только запах.

Когда сделаешь последний выдох,

Его заберет себе небо, и ты спасешься.

Тело больше не принадлежит тебе.

 

 Ну как-то так. Понравилось? Прощаться не буду, завтра зайду еще.

Я пораженная, испуганная, голая еще оказывается и лысая сидела в меду и не знала, что делать. Я не могла до конца поверить в происходящее, это все казалось продолжением их концерта, чем-то не реальным, шуткой. Видимо от всего пережитого я уснула. Сколько проспала не знаю, проснулась от того, что меня трясла Вероника.

— Саша просыпайся! Саша, надо спешить.

Я открыла глаза. Язык уже стал слушаться, и я могла говорить.

— Тварь же ты последняя, кусок грязного говна, вы маньяки, что со мной наделали ушлепки вонючие!

— Не кричи, я тебе помогу уйти.

— Ты же…

— Саш, я не совсем человек… как бы тебе объяснить? Я сама толком не знаю как, но я это часть Ивана. Он смог свою женскую сущность отделить от себя и материализовать. Это давно уже было, он лет сто назад занимался алхимией и случайно с опытами над собой открыл такую возможность и решил ею воспользоваться. Он мне даже как-то пытался все объяснить, но я ничего не поняла, наверно мне просто не передались его умственные способности. То, что я могу это только писать музыку. Давай помогай, нужно выбираться.

— А с тобой что будет?

— Я могу принимать любой облик, мое тело очень податливо и аморфно на самом деле. Перекинусь в тебя и залезу в ванну, а потом все по его плану.

— Ты уверенна? Может лучше вместе убежим? Сдадим его в полицию.

— Ты не знаешь кто за ним стоит. Полиция и прочие ему не страшны. Может если он съест сам себя, тогда что-то измениться… не знаю нужно попробовать. Я не чувствую физической боли и не буду страдать, можешь по этому поводу не переживать.

Вероника долго ковырялась, отстёгивая меня от кандалов и аппарата. Потом мы прошли в соседнюю комнату, где я кое как отмылась и переоделась в ее одежды. Я посмотрела на нее и увидела, что передо мной уже стою я, лысая, испуганная и голая. Она попросила меня погрузить ее в ванну и пристегнуть все то, к чему была пристегнута я.

— Ключи там на столике, потом оставишь их у входа в подъезд. Это подвал, поднимешься по лестнице и сразу направо, потом по коридору дойдешь до лестничной клетки, а там уже все понятно будет, прощай.

— Может все-таки со мной?

— Я уже все решила, пока.

Отвернувшись, я ушла. Добравшись до дома, я собрала все необходимое, взяла всю наличность и спешно уехала на такси в аэропорт. Нужно было где-то скрыться и как-то дальше жить.

 Уже в самолете по пути в Аргентину, засыпая я увидела себя древней старухой в заношенном старом платье и телогрейке, мирно сидящей на занозистой лавке около перекошенного низкого домика.

Глава 15

Эта деревня не имела названия. Везде она была обозначена как железнодорожная станция «Дальняя», так как находилась аккурат возле нее. Здание станции было одноэтажное, выкрашенное в вызывающий желтый цвет, с несколькими треснутыми грязными оконцами и большущей красной трубой, из которой в холодное время валил черный смоляной дым. Заведовал всем дед Вахрипий, единственный представитель мужеского пола в этом населенном пункте. Когда-то станция имела значение и молодой тогда Вахрипий Степанович Уткин, деловито справлял свои не хитрые обязанности. А было это потому, что рядом со станцией открыли месторождение какого-то очень редкого металла, Тузобния. Понаехало куча народа, вырыли карьер, построили несколько пятиэтажек, начли активно добычу. Но через год разработка обеднела. Приехали специалисты из Москвы, чего-то выясняли и порешили сделать в самом карьере еще и шахту, так как посчитали на основе своих изысканий, что нужно копать глубже. Вырыли, машинами, которые по частям доставили по железной дороге, народу еще поприбавилось, от того еще построили несколько домов. Рабочие и инженеры называли свое поселение Тузобней, значит в честь этого металла. Но прошло несколько годков и все захирело совсем. Штольню углубили на два с лишним километра, отвалов понасыпали вокруг, на горы швейцарские похожие, только поменьше, а Тузобний возьми, да и закончись. А времена тогда были — середина восьмидесятых, у правительства уже другие планы случились, ну и забросили все.

 Деревня и тогда была маленькой и малочисленной, а после всего и вовсе обезлюдила. Осталось шесть дворов, да и только. Раз в неделю приезжал автобус с пенсией, продуктами и очень редкими письмами. Спустя год, как Тузобня загнулась еще и электричество отключили, в общем настало все как прежде было. И жилось спокойно и мирно, пока про эту шахту с карьером не узнали диггеры, которые группками стали появляться время от времени в деревне. Говорят, что пропадало их много, не смогли те значит вернуться назад, из той штольни. Но несмотря на это все новые и новые юнцы приходили и штурмовали подземелье.

 Баба Варя или точнее Варвара Васильевна, уставшая неподвижно сидела на лавке около своего дома. Всю ночь с тридцатого апреля по первое мая она провела в поисках и сборах травы алтанай и прочих травок, которых должно собирать в это время. Многое росло у нее в огороде, за домом, который был больше похож на лесную полянку. Пришлось ей еще и в лес сходить, да еще и с лесенкой, чтобы набрать березовых почек и той крапивы, которая под ними растет. Как рассветать стало, успела вернуться и все это добро обработать, что-то развесив на чердаке, а что-то и схоронив в подвальчике. Варвара Васильевна успешно лечила всех пять оставшихся жителей деревни без имени и к тому же о ней и в городе много хорошего говорили. А по сему и оттуда с хворями своими ехали к ней и в ноги бросались и осыпали деньгами и всяческими подарками. Был один богатей, так он даже ее к себе в работницы звал, золотые горы сулил, но Варвара Васильевна птица свободная не поддалась на уговоры и осталась в своем доме.

 Сидела она значит и думала, что надобно все-таки на днях в город-то выбраться, прикупить кое чего и проведать Ефимку, свою дальнюю родственницу, лет которой было не сосчитать. Варвара Васильевна зналась с ней с самого детства. И надо заметить, что Ефима с того самого времени и до сей поры совершенно не менялась внешне. Сколько баба Варя ее помнила, она всегда была такой ладной осанистой пожилой женщиной неопределённого возраста, с красивым добрым лицом, располагающим к сердечной беседе. А сзади ежели на нее посмотреть, когда она шла куда-нибудь, то запросто можно было бы признать в ней молодую девушку, да еще и в волосах ни одного седого волоса. Она Варю с детства наказала называть ее Ефимкой и никак более, но только ей одной, остальные вежливо величали ее Ефимой Авдотьевной. Чем жила, Бог ее знает, да только в доме ее всегда были съестные изыски разные, одевалась она дорого и изящно и водила машину. Варвара обычно гостила у нее около месяца, а то и меньше. По вечерам Ефимка много чего рассказывала, да показывала фотографии и прочее. Жила она одиноко, мужики ее боялись, хотя до сих пор и заглядывались.

 Посидела баба Варя и решившись все же поехать, пошла собираться. Прежде всего алтынай пока не повял укутала как младенчика в пеленки и положила на дно рюкзака, туда же положила несколько глиняных кувшинчиков запечатанных и десятка два небольших свертков из самодельной березовой бумаги, которой ее снабжал Вахрипий. Потом прошлась по соседям и спросила кому что в городе нужно. Путь был не близкий, сначала нужно было пешком добраться до села Сизые пески, там дождаться автобуса, на нем протрястись до городка Каменка, а там уже сесть на поезд, который шел до Екатеринбурга. Переодевшись и вытащив из-за печки кулек с деньгами, поглядела на дом, и накинув на плечи рюкзак отправилась в путь.

  В поезде, почти за десять минут до прибытия, ее укачало и она благополучно заснула под мирный стук колес. А приснилось ей такое. Открывает она дверь своего дома и видит, что стоит он в лесу дремучем на красивой полянке. И от самой двери ее тянется стол длиннющий, уходящий не ведомо куда. Смотрит, а за столом народу сидит уйма и все ей знакомы. Пошла она справа от стола и все смотрит. А они ее знакомые все празднуют что-то, смеются, переговариваются, едят яства разные. Вот Зинка подружка ее детства наливает себе в кубок медный компотик, вот Славик, что-то шепчет на ухо Витальке, а вот и Арсений Иванович, которого и на свете уже лет пятьдесят как нет. Идет все и дивится этому, а потом посмотрела на ноги свои, а они босы и идет она оказывается по щиколотку в теплой прозрачной воде. Рыбки всякие цветастые сверкают и щекочутся при каждом шаге и все очень и приятно, и замечательно. Идет она идет и долго так продолжается, и не кончается ни стол, ни сидящие за ним. Затем видит, что стали замечать ее, махать руками, зазывать, слова приветствия говорить. А она все так же идет и молчит. Поляна уже кончилась и стол меж деревьев в лесу стал тянуться, а где и прям стволы прорастали по среди столешницы. И пошли уже больше просто знакомые, да встречные-поперечные. Наконец дошла она до конца стола, устала вся запыхалась. Видит, стоит на торце его стул пустой и видимо для нее, думает Варвара. Садится и все отдышаться не может. Подле нее на столе ничего нет. А рядом по соседству, сидят едят, ложками да вилками стучат. Тут поезд резко остановился, и Варвара Васильевна проснулась.

 В вагоне уже никого не было. Накинув рюкзак и взяв сумку, она спустилась на перрон. Ефима жила почти в центре города и Варвара всегда добиралась от вокзала до нее пешком. Не торопясь, она плелась по улице и оглядывалась, не привычная к такому шуму и обилию людей. Всю дорогу до самого перекрестка, где ей нужно было перейти дорогу за ней шел какой-то молодой человек и громко говорил, видимо сам с собой злобным пугающим голосом неприличные ругательства и всякую околесицу. Пару раз баба Варя останавливалась, пытаясь его пропустить вперед, но без успешно, тот так же останавливался и дожидался, когда она вновь пойдет. Возле перехода, на перекрестке дождавшись зеленого сигнала светофора Варвара поправив на плечах рюкзак, начала переходить длинный переход, но тут на большой скорости почти прямо перед ней резко затормозил черный дорогой автомобиль. Спустя мгновение из него высунулась коротко стриженная голова.

— Ты старая, совсем ослепла!

Баба Варя, посмотрела прямо в его глаза и тот скукожившись и поменявшись в лице, залез обратно и поднял затонированное стекло.

Добравшись до ТЮЗа, Варвара Васильевна с удивлением обнаружила, что обладатель стриженной головы покорно следует за ней. Она погрозила ему пальцем, на что тот смущенно потупился, но не ушел. Посмотрев на него немного, она пошла дальше. Уже через полчаса Варвара добралась до дома Ефимы и прошмыгнув в след за вошедшим жильцом за железную дверь, снабженную домофоном, стала подниматься на последний этаж.

— Ба, а вот и ты моя голуба, так и знала, что сегодня приедешь! Вот пирогов тебе наготовила, ждала, ждала. Проходи милая! А кто это за тобой все время шел-то?

— Да, Бог его знает.

— Пойдем на балкон посмотрим на него повнимательней.

Женщины вышли наружу и посмотрели вниз. А там возле подъезда, скромно на лавочке сидел недавний хамоватый молодой человек.

— А, понятно, это тебе судьба помощника подкинула, ну вот теперь не одна будешь и мне спокойней будет.

— Фима кто это?

— Варя, так иногда бывает в нашем роде по женской линии. Когда в лета входишь определенные, то вырисовывается тот, кто подсоблять будет. От этого не отвертеться, ты его не гони. Мало-помалу привыкнешь к нему и будешь пользоваться им как слугой, а ему только и в радость будет услужить тебе. Все что захочешь сделает. У меня был такой, да пережила я его, а другого после и не наметилось. Я вот тебе что приготовила, помимо пирожков. Давно ты у меня не была…

Ефима вытащила из шкафа книжку, завернутую в серую тряпицу.

— Вот, держи. Да. Не стесняйся, бери говорю! Мне это уже не нужно, а тебе в самый раз, гляди, уже разваливаться стала. Эта книжонка тебе очень с телом поможет. Садись, что дальше скажу. Инструкция значит такая. Садишься перед сном открываешь первую страницу, а дальше не ты книгу читать будешь, а она тебя.

— Как это?

— А вот так, она будет выуживать из тебя все что есть и срамное, и благостное, все при все. Ты сама поймешь, когда перелистнуть страницу нужно будет, а там другое о тебе книга читать будет. И так с месяцок другой, проведешь с ней, а там и результаты появятся. Сначала тело омолодится, а потом и в голове порядок настанет. А то боюсь запущено там все уже за столько годков-то! Сегодня не открывай, а как к себе приедешь, так и начни.

— Спасибо Ефимка…

— Ты алтынай привезла?

— Конечно, май же, держи матушка.

Варвара Васильевна, порывшись в рюкзаке и вынув предварительно разные горшочки и разгрузив остальное, протянула Фиме сверток.

— Ну вот и ладно, сегодня и приготовим.

В эту ночь они вдвоем часа два варили эту травку в молоке, монотонно читая стихи. тихо напевая песни и все время помешивая варево. Около трех — четырех закончили и пошли спать, поставив кастрюлю остужаться на балкон. Варвара в сон провалилась быстро, как с моста в воду упала. И опять во сне увидела тот же стол подле дома и что за столом опять люди сидят и пируют, но люди все эти уже не знакомые, ни одного лица припомнить не может. Опять дошла до конца столешницы, опять увидела пустое место на торце, на которое вновь уселась. Но на этот раз и для нее было приготовлено угощение. Но только она собралась есть, как проснулась.

— А вот и ты глазоньки открыла, хорошая моя. Умойся, да пойдем, уже все наши собрались поди.

Было часов шесть, как они вышли из дому. Проходя мимо лавки, увидели на ней спящего юнца.

— Ничего такой, хорошенький. Видно, сильно ты его задела! Да ладно, свыкнетесь. Смотри как одет, при деньгах значит, вот и тебя содержать богато будет. Да, не смущайся ты!

Фима посадила Варвару на заднее сиденье своего автомобиля, и они укатили на край города.

 Это были закрытые места, огороженные высоким забором, находящиеся почти в непроходимой сосновой чаще леса. Машину они оставили в небольшом загончике и дальше пошли пешком. Спустя минут пятнадцать они дошли до забора и открыли в нем маленькую неприметную дверь, через которую проникли за ограду. Варвара бывала тут почти каждый год в мае. И все ждали ее как единственную собирательницу алтыная. За забором вновь шел лес, только вот деревья были совсем не привычные. И цвет листьев и их форма и все прочее было причудливым, удивительным. Казалось, что каждый листочек что-то говорит, колыхаясь на ветру, что-то шепчет. Как прошли эти деревья, открылась им большая поляна, посреди которой стоял огромный камень почти идеальной яйцевидной формы, со множеством отверстий, каждое из которых почти в человеческий рост. В один из таких проемов, с отшлифованных до блеска краями, они и вошли. А войдя, оказались опять в лесу, но совершенно другом. Лес был маленький, как игрушечный. Деревья едва доходили им до пояса. Их встречали женщины в долгополых белых рубахах и приветственно улыбаясь кивали. Они кивали в ответ.

— Пойдем сюда в сторонку, и мы переоденемся.

Они свернули к каменистой кочке, куда Фима поставила свой туесок и достала оттуда две такие же белые рубахи, как и у остальных. Раздевшись до нага, они не спешно в них облачились и пошли дальше, к центральному озеру, над которым клубился густой туман. Прочие женщины тоже понемногу все подходили и опускались на колени возле берега оборотясь к воде. Когда все шушуканья смолкли, Ефима обвела взглядом собравшихся и достала из котомки, что до этого висела за плечами молочный отвар алтыная в маленькой склянке.

— Ну что сестрицы труженицы, давайте и в этот год как сможем очистим Землю матушку, давайте, заголосим и поможем ей страдалице.

Все женщины разом запели что-то уныло красивое и поднявшись с колен зашли по пояс в воду. Ефима пела с остальными. Потом разом все смолкли, и она вылила содержимое в озеро. Вода как бы немного вскипела от этого и понесла бело перламутровый отвар к середине озера, где тут же образовался водоворот, уносящий воды резко вниз. Что-то ухнуло, завыло и эхом отозвалось со всех сторон. Женщины одновременно опять стали протяжно петь прерванную песню, потихоньку возвращаясь задом на берег. Потом все разбрелись по лесу и устроились каждая в отдельном месте. Все начали опять громко петь. Так продолжалось несколько часов, потом песня стала понемногу стихать и женщины погружались в глубокие внутренние состояния откуда молились о здоровье земли и всех человеков. Во все это время, а длилось это около недели, никто из них не вставал с места и почти не двигался.

 Когда все закончилось Варвара с Ефимой вернулись домой и возле подъезда вновь встретили стриженную голову. Он смирно сидел и улыбался. Баба Варя подошла к нему ближе.

— А ты что сердешный, так все здесь и сидишь, нас ждешь? Как звать-то тебя?

— Артур…

— Фу, ты, но что за имечко-то такое, теперь тебя Мироном звать будут, запомнил? Иди сходи поешь чего, скоро в дорогу нужно будет собираться.

Улыбающийся Мирон закивал, а потом сорвавшись с места, убежал.

— Ну, Варя, пойдем домой.

— Пойдем, поживу у тебя последний денечек, да уезжать уже нужно.

— Может еще задержишься, сходим, погуляем…

— Благодарю Фима, но право пора мне, скоро еще кой какие травки собирать нужно будет.

На следующее утро Варвара Васильевна, обнявшись с Ефимой, одела на плечи рюкзак полный гостинцев и спустилась вниз. На лавке сидел Мирон, а неподалеку от него стояла его черная машина.

— Поехали горемычный, буду тебе дорогу показывать. Только сначала по магазинам нужно поездить. Вези, где у вас художественные принадлежности продают.

Обратно добрались достаточно быстро. Машину оставили в заброшенном шахтерском городке, так как Варвара сказала, что нечего ей делать в деревне, а до дому дошли медленно пешком. Про приезд бабы Вари все очень скоро узнали и собрались в ее хижине. Как полагается накрыли на стол, из того что принесли, Варвара достала гостинцы и с поклоном отдала, каждому то что кому назначалось.

— Вот тебе Лизавета Григорьевна, два платка, один для красных дней, а второй теплый для холодных. Это тебе баба Нура, тортик и пряники, какие просила. Вот и про тебя Алевтина Николаевна не забыла, прими пожалуйста краски и кисти, все как ты велела нашла. А вот и тебе Авдотья Степановна с поклоном очки новые, согласно рецепту. Вахрипий, хороший мой, ты хоть ничего не просил, а тебе все равно вон, что привезла, прими пожалуйста.

Она достала из рюкзака большущий географический атлас, лежащий на самом дне.

Все также с поклоном принимали подарки и благодарили.

— Вот, все Мирон купил, знакомитесь, теперь с нами будет жить, помогать всем. Ну, давайте теперь все к столу.

С шутками и с тихим гомоном все уселись и стали трапезничать.

 С того момент прошел почти год, а то и больше. За это время умерли баба Нюра и почти следом за ней ушла и Лизавета. Варвара упорно каждый вечер занималась с книгой и действительно за полгода так омолодилась, что с виду можно было ей дать не больше лет тридцати. Бабки на нее дивились, но никто не завидовал. Каждому свое говорили они. Мирон же несколько раз ездил в город, накупил стройматериалов и отстроил заново сарай, в котором и поселился. А также всем остальным в деревне справил крыши и помогал, когда просили и деньгами, и своими руками.

  К началу лета в деревне объявились какие-то молодые люди, которые поселились по соседству через дом от Варвары Васильевны. Два парня на одно лицо и с ними было еще три девицы. Одна, Алена, иногда ее звали Лалой, была более статная чем другие, ходила всегда в комбинезонах разных, то зеленый, то оранжевый, а то и белый напялит. Вторая была небольшого росточка и звали ее все там Женькой. Третья была томной красавицей с плавными движениями и такой же походкой и ее кликали Ритой.

 Начло лета выдалась жарким и дождливым. Так и получалось, день другой напарит, а потом почитай почти по пол неделе дождь беспрерывно идет не остановишь. Мирон неустанно был при Варваре и помогал варить какие-то мази чудодейственные и бывало, что соберутся у них все сельчане и до полуночи все разговоры говорят, прошлое вспоминают. Так и в этот раз случилось, запер всех дождь непрерывный и сидят значит все по лавкам, кто что делают и говорят понемногу. Вахрипий полез свою сумку разбирать, да на стол кушанья выкладывать.

— А ты, Мирон, с новыми-то общаешься или как?

— Да бывает, дядя Вахрип, не то, чтобы очень так понемногу.

— И что говорят, зачем поселились здесь?

— Не спрашивал… может быть природу любят…

— А мне кажется, что до них кое какие слухи дошли, вот что.

Алевтина Николаевна оторвалась от своего мольберта.

— Это ты про пещеру?

— Про нее самую. Она то всех и сгубила из-за нее и закрыли все разработки. А как все начиналось-то!

Авдотья Степановна тоже подключилась к разговору.

— Так вроде Тузобний закончился из-за того все и упразднилось…

— Голуба, не знаешь ты ничего. Сколько народу-то пропало…

— Да уехали просто все вот и все!

— Не знаешь не говори, если хотите все расскажу, только не перебивайте.

— Ну говори коли не лень, нам то все равно делать нечего, только вот не ври.

— Не ври, когда я врал-то!

Варвара посмотрела, улыбаясь на Вахрипия.

— Рассказывай, не томи уже.

— Ладно, слушайте. Я тогда за тобой ухаживал, Варвара, если помнишь, а ты меня все отшивала, не нравился я тебе…

— Ну, что опять начал-то…

-Не перебивай! Я мучался тогда ужасно, но дело прошлое. Жил я один, матушку родимую, наверно год иль два как схоронил. Приходит ко мне в дом молодой человек, я его раньше никогда не видел. Постояли мы покурили и рассказал он мне, что его сюда с института на практику отправили преддипломную. В общежитии он как-то не ужился с коллегами и узнал, что у меня можно остановиться за небольшую оплату. Я лишним деньгам в то время только рад был, потому как на мотоцикл копил… Пустил его пожить у себя, а звали его Коля. Коля был примерный жилец и платил вовремя, и помогал, когда в том необходимость была, дрова там наколоть, огород вскопать и все такое. Прожил у меня он так три месяца, а потом защитившись вновь вернулся сюда и уже на постоянную работу устроился. Ну и значит опять ко мне. Шло все вроде бы гладко и вот однажды приходит он с работы сам не свой. Желтый такой, глаза выпученные и все молчит. Неделю почти молчал, я не лез, конечно, с распорами, его дело, захочет сам все расскажет. Так и случилось. Начал он помаленьку отходить. Сначала есть побольше стал, а потом и из избы выходить недалеко начал. Пару раз местный врач приходил, но ничего понять не мог, говорил мол, трудовое перенапряжение. Вот как-то вечером за чаем, он все-таки и разговорился. Говорит, что в его бригаде рассказали ему про то, что из какого-то штрека можно пройти в такую пещеру, где происходят всякие невероятные явления. Например, люди пропадают или превращаются в разных животных, а некоторые в ангелов… и улетают. А еще там желания выполняются…, и он оказывается тоже там побывал. Вот только ему не повезло, и он там увидел нечто такое, что описать не может, но отчего он заболел вот этой желтой болезнью. Я тогда и подумал тоже попробовать, загадал что как найду ее, эту пещеру попрошу, то попрошу любви Варвары. Но попасть туда было невозможно, режимное предприятие… Как Николай оклемался совсем, стал я его упрашивать меня туда сводить. Но он, конечно, ни в какую и вообще уезжать засобирался. Но я не отставал, и тогда он меня познакомил кое с кем. Все деньги тогда на взятку истратил и все-таки в шахту попал. Согласно схеме, которую нарисовал мне Коля, я пришел на то самое место, но, к сожалению, ничего не нашел и ничего со мной не произошло. Вот только была одна странность… Как только я подошел к указанному пункту мне совсем расхотелось дышать. Так вот и простоял там около получаса совсем без вздоха и выдоха. Пробовал желание свое произнести, но ничего не случилось, как видите, Варвара за меня не вышла…

— Да, дядя Вахрипий, печальная у тебя история вышла. Надо правда будет поспрашивать приезжих зачем они здесь…

Глава 16

Приезжая молодежь жила по соседству довольно тихо. Но вот как у них все начиналось.

 Однояйцевые близнецы Алексей и Олег Орловы переехали с родителями в дом, где жила вся компания примерно года два, но несмотря на это их приняли. Все дружили с самого детства и многие даже семьями. Дом был старый, шестиэтажный и выходил четырьмя угрюмыми подъездами на небольшую детскую площадку, со старыми облезлыми качелями, которые во время сильного ветра своим скрипом навевали уныние во всей округе. И как всегда там присутствовала полуразвалившаяся песочница под мухоморным навесом, несколько турников и два непонятного вида сооружения из изогнутых труб, на которых обычно просто лазают малыши. Площадка упиралась в забор детского сада, переоборудованного под склады. На этом просторе компания обычно и проводило все свое свободное от школы и кружков время. Было их около двадцати человек, примерно одного возраста. К закату школы многие перевлюблялись друг в друга и ходили уже на общие сборища парочками, застенчиво прижимаясь и держась за руки. Потом, когда большинство поступило в различные институты к их компании прибавилось еще народу, все яркие, восторженные не познавшие ответственности и экзистенциального разочарования. Одним таким вечером, Максим пересказал, свой разговор со своим весьма пьяным отцом, который в свое время работал горным инженером на разработках Тузобния. Поведал он всем о той самой загадочной пещере и кое кто из парней загорелся идеей туда попасть. И двое Максим и его друг Михаил это осуществили, но Михаил не вернулся. Было довольно долгое разбирательство об исчезновении, но так ни к чему не пришедшее. Михаил был парнем Алены. Она не то, чтобы его любила, скорее позволяла это делать ему, ну ко всему прочему это было не очень престижно не иметь парня на пятом курсе института. А Михаил был и лицом мил и телом крепок, к тому же добрый как медведь из детского мультика. Когда это случилось, Михаил заканчивал учится на археолога и имел довольно занятную коллекцию исторических редкостей, самостоятельно найденных в разных точках страны. Началось у него все с того, что он в лет тринадцать по схеме из журнала «Юный техник» собрал металлоискатель. И излазил с ним все местные леса и пляжи. Попадались в основном современные кольца, сережки, монеты. Все это его воодушевляло и, начитавшись различных исторических книг, он уже больше ни о чем не мечтал, как только стать исследователем прошлого. На каникулах он уезжал с родителями, которые оба были геологами разведчиками, в различные экспедиции, где предавался полностью своему увлечению. Прежде чем куда-либо отправится, он штудировал книги и статьи про эту местность и намечал особый план своего там пребывания. А к осени, родители привозили его в город и сдавали бабушке, души, не чаявшей в своем единственном внуке. Баловала она его, как только могла и пекла вкусности и покупала что ни попросит, как сыр в масле катался. Когда Михаил сошелся с Аленой у него появилась одна прелюбопытная статуэтка. Он ее выменял с огромной доплатой у местного коллекционера, который пошел на это только ради денег. Статуэтка представляла из себя непонятное человекообразное существо, выполненное очень искусно, с проработкой мельчайших деталей, из какого-то неизвестного металла. Под разным углом она переливалась радужными разводами и не смотря на свои скромные размеры, сантиметров шесть семь, была ощутимо весомой. Человечек стоял в неудобной позе и улыбался. Создавалось такое ощущение, что он только что разогнулся и радуется освобождению. Лицо фигурки напоминало человеческое, но что-то неуловимое все же говорило, что это не человек. Михаилу пришлось за нее отдать всю свою коллекцию золотых и серебряных монет, да еще и приплатить. Но он жалел. Неизменно он таскал эту статуэтку всегда с собой и часто они с Аленой просто лежали у кого-нибудь из них в комнате и просто смотрели на нее. Они назвали почему-то его Прощанцем. Она часто снилась им и все те сны были одинаковыми. Существо сначала показывалось им сзади в скрюченной форме, а потом медленно почти на протяжении всего сна, оно разворачивалось к ним лицом и одновременно распрямлялось.

 Конечно же в пещеру Михаил пошел с этой фигуркой. Отправляясь в Тузобню Алена прежде всего хотела отыскать Прощанца, да, ей было жаль пропавшего и наверно погибшего Михаила, но больше всего ее манил Прощанец. Он стал чаще ей сниться и даже уже заговаривал с ней, правда, о чем были эти разговоры она не помнила. Когда она сообщила свое решение отправиться на поиски Михаила своим подругам, то они решили поехать с ней. Институты были закончены, а устраиваться на работу никому не хотелось и все так и висели на шее своих родителей. Близнецы были оба влюблены в Марго и тоже быстро согласились поехать. Так получилось, что, собственно, на протяжении всего времени они всех и содержали. Их родители были бывшими проворовавшимися дипломатами, открывшими в городе сеть продуктовых магазинов, поэтому сыновья всегда имели деньги с избытком и никогда ни в чем не нуждались. Узнав о пещере, они оживились и тоже решили исполнить свои желания и это было дополнительной причиной их отъезда.

 Приехав в Тузобню, они сначала поселились в одной из пятиэтажек горного городка, но прожив там неделю, решили переселиться в деревню, потому что пустой город сильно пугал и не давал спать. Когда сходило солнце, он наполнялся непонятными звуками и тенями, медленно бродившими по коротким улицам. В деревне же они нашли пустой дом около некой Варвары, которую все здесь считали за колдунью.

 Орловы, запыхавшись вернулись с очередной утренней пробежки в дом.

— Ну что, Лала, когда в пещеру пойдем? Уже вторую неделю здесь маемся.

— Ребят рано еще, не чувствую, что сейчас нужно идти. Да и сны пока нехорошие сняться, надо переждать. Давайте вы сегодня туда сходите и разведайте как лучше будет проникнуть внутрь, а мы с девчонками обед сделаем.

А Лале почти каждую ночь снилось одно и тоже. Этой ночью было тоже, только с непривычным концом. Как только она провалилась и заснула, то оказалась опять в толпе обнаженных людей. Сама она тоже была нагой и все они уставшие шли по пыльной дороге куда-то вперед к непонятной цели. Куда бы она не посмотрела везде были люди: дети, старики, женщины, девушки, парни. Кто-то коротко с кем-то переговаривался и умолкая шел дальше. Она пыталась пройти к краю шествия, но сколько бы она не протискивалась вбок, все время были только люди, без конца и края. Наготы своей никто не стеснялся, все были замучены ходьбой и непрерывно светящим солнцем, которое никогда не заходило и находясь в зените беспощадно светило на идущих. Спрашивая у соседей куда, мы идем, никто вразумительного ничего ей не говорил. Одни предполагали, что на смертный суд, другие, что это такое послесмертие и так придется шагать до следующего рождения, третьи вообще не верили в происходящее и говорили, что все это просто снится. Однажды она очутилась возле сгорбленного старичка, который пел веселую песенку. От этого ей стало легче, и она решила идти с ним. Старичок пел-пел, а потом посмотрев на Алену и на минуту замолчав, начал декламировать какой-то странный стих.

 

Я руку отрубил свою и превратил ее в собаку.

Мы с ней смотрели в даль куда-то, и все молчали как немые,

Забывшись в мертвой пустоте, возникшей после поглощения таблеток.

Не ведомо откуда взялся звук, порезавший мне вены на запястье,

Но знаю точно он мне друг, освободивший душу от печалей.

Обмякшие тела летели вниз, как листья осенью усталой.

Уродливое солнце опоздало и та поляна, где волчица умирала,

Была во тьму погребена.

Я оторвался от земли ногами и был подхвачен теплым ветром мая.

Безликая судьба моя смеялась не надо мной, а над моей любовью.

Она слепая от рожденья все время рылась и копалась

В моей груди, как будто я покойник,

Бесцеремонно доставая мысли, чувства, нервы

Она съедала их и все смеялась, кровавою рукой сжимая сердце

И слушая мой вой прощальный под стоны безобразных бесов.

Да, я смущал тебя когда-то, бесстыдно обнажая ложь,

Которая на самом деле правда, возненавидевшая дождь

И полюбившая вокзалы.

Я сыт и одиночеством, и скукой и мыслями о запредельной красоте

И монотонным светом окон, и непонятным голосом, звучащим в голове.

Хочу забыть все и вернуться вниз, к тебе,

В наш дом, который неизвестно где,

Но я распят на облаке ночного чада, безропотно отдавшись сну,

Теперь осталось лишь доплыть до сада

И съесть все яблоки в нем и очерствев, родиться вновь.

Закончив, старичок, прищурившись посмотрел на Алену. Глядя на него, она вдруг увидела, что его лицо постепенно превращается в лицо потерянной фигурки. Чудовище становилось все больше и больше. Превзойдя всех в росте, оно остановилось и стало брать своими большущими руками первых попавшихся людей и пожирать их. Кровь уже полностью покрыла его мускулистое напряженное тело. Тут Лала с ужасом поняла, что это она стоит и поедает шествующих. Вскрикнув, она проснулась и резко открыла глаза, чтобы как можно быстрее проникнуться привычной реальностью.

 К обеду ребята не вернулись. Марго несколько раз ходила с Женькой через город к краю карьера, пытаясь найти их, но все было без успешно. Всякий раз Рита громко кричала, надрывая голос, а потом не получив ответа с плачем возвращалась назад. Женька участливо ее гладила и говорила, что все обойдется и будет хорошо. Алена смотрела на все это мрачно, предчувствую не ладное.

 К вечеру пришел только Олег. Весь грязный в изодранных и окровавленных штанах, он сказал, что Алексей, первым зайдя в пещеру, сразу куда-то пропал. Он искал его где только мог, пока не разрядился фонарик.

— Завтра с утра возьму все батарейки и опять пойду. Я чувствую, что он жив.

Орловы, как и все монозиготные близнецы были очень близки, чувствовали боль и настроение друг друга.

— Ну, раз так случилось, то пойдем все вместе. Видимо это знак. Пойдем Олежка, мы тебя накормим.

Лала повернулась и зашла в дом. Рита, обнимая Олега, пошла за ней следом. Женька осталась сидеть на лавке у забора. Ей сейчас стало страшно, она не понимала зачем сюда приехала. Сначала все было в розовом цвете, романтическое путешествие в деревню с двумя красивыми парнями, с благородной целью — найти пропавшего Мишу. Да еще и возможность исполнить свои желания! А теперь что. Сперва этот жуткий городок, а теперь еще и пропавший Алексей. Она посмотрела на небо, где стая громких ворон пронеслась в сторону реки. Надо было идти ужинать и спать.

 Поев, они молча собрали рюкзаки и собирались уже ложиться, как в дверь постучали. Олег, открыв ее, впустил Мирона.

— Добрый вечер, извините, что поздно. Меня Варвара к вам послала, просила передать это. — он протянул небольшую склянку с желтым содержимым. — Она увидела один из ваших поранился, так вот помажьте и к утру все пройдет.

— Спасибо — Рита бережно взяла у него баночку.

— Не мое конечно дело, но вы приехали поди для того, чтобы в пещеру сходить?

— Да, а что еще у вас тут делать? Все только туда и ходят.

— Мне Варвара просила передать вам, что лучше туда не соваться, место странное. А если вы еще и за счастьем пришли, то лучше об этом забыть так как больше людей пропало чем тех, кто оттуда вышел и хоть что-то получил.

Женька встала из-за стола.

— У Лалы парень там пропал, вот хотим хоть что-нибудь выяснить.

— Ладно, дело ваше, не дети уже, спокойной ночи.

Мирон, развернувшись, поспешно вышел.

Ночь не спешила укрывать собой землю и было довольно светло. В сумерках тихо трезвонили сверчки, темными тряпочками по небу метались летучие мыши.

 Лала уснула, почти сразу опустив голову на подушку. Сегодня с девчонками она умаялась. Натаскали полную бочку воды с дальнего колодца, потому что в ближнем вода была заболочена, уже в который раз вымыли полы и окна, а потом еще своими силами пытались залатать дыры в крыше до самого вечера. При последнем дожде их так сильно затопило, что они уже подумывали, о том, чтобы сменить жилье.

 Провалившись, она вновь голой оказалась среди шествующих. Все было по-прежнему, усталые лица, сгорбленные спины, постоянно задевающие ее плечи соседей и монотонный гомон переговаривающихся. Алена вдруг встала, ее начали толкать, а потом она взяла и села. Идущие удивленно глядели на нее и обходили. Затем кто-то сел возле нее. Кто-то начал громко ругался. Но потом и другие начали усаживаться. Они заражались этим друг от друга и вскоре толпа, как живая волна, колыхнулась, остановилась и опустилась на землю. Лала начала тихо петь, какой-то простенький мотив, который стали подхватывать остальные. Она управляла этой большущей массой людей, они с небольшим запаздывание все в точности повторяли что и она. Музыка неслась в пустоте и под нее Алена стала танцевать руками, выделывая красивые движения. Окружающие так же с запаздыванием повторяли и это. И тут Лала поняла, что все это она. И тогда она увидела всех с высоты и это было красиво. Она неслась взглядом все дальше и дальше и это так долго длилось пока не увидела обрыв. На его краю также сидели танцующие люди и пели ее музыку. Вдруг откуда-то издалека донесся страшный вой. Лала и все люди испугавшись встали со своих мест и, насколько было возможно побежали вперед, стараясь как можно быстрее уйти от источника ужаса. Спотыкаясь и отталкивая друг друга все пришло в движение. Лала смотрела с высоты как люди бежали и падали в пропасть. Чернота поглощала их и брызги оторванных голов и конечностей, разбиваясь об острые скалы западали в потаенные трещины и разломы навсегда находя там свое прибежище. Алена спешно открыла глаза, за окном в сером сумраке зарождался новый день.

 Они ушли рано утром, едва солнце успело осветить первыми лучами сырую от ночи землю, скоропостижно собравшись и даже не позавтракав. Назад из них никто не вернулся.

Глава 17

Прошло наверно дня три, как пропали новые соседи и тогда Варвара, решила идти их искать. Вечером, собрав с Мироном все необходимое, они пошли попрощаться на всякий случай с остальными, чтобы наутро, засветло выйти. Авдотья жила ближе всех, с нее и начали. Дойдя до дома, они долго стучали, охрипшая собака как обычно лаяла, а потом резко смолкла. Мирон осторожно приоткрыл калитку и вошел, за ним последовала Варвара. Зайдя в дом, они увидели как обычно чистенькую комнату. На столе стояла тарелка с остывшим супом. Пройдя дальше, они увидели и Авдотью, вернее то, что от нее осталось. Это была уже только высохшая мумия в цветастом красивом платке, повязанном на обтянутый желтой кожей череп. Ее тело было перепелёнато, словно младенчик массивным ватным одеялом. Варвара сглотнула слюну и взяв за руку Мирона вышла.

— Ее видимо духи прибрали к себе, хорошая была женщина… пойдем к Алевтине.

С Алевтиной же было то же самое. Только ее высохшее тельце сидело и было повернуто к мольберту с неоконченной картиной. В пустых глазницах лежали две крошечные бусины пугающе поблескивая в луче фонаря. На картине был изображен большой дом, на верху которого сидел по кошачьи слон. Вахрипий жил дальше всех, когда открыли его калитку, солнце совсем скрылось за лесом.

— Дядя, Вахрипий! Ты жив?

Мирон включил второй фонарик и осветил горницу. Обыскав весь дом, они вышли на улицу. Вахрипий был по пояс вкопан в землю на огороде, среди больших листьев, еще не завязавшейся капусты. Слева от него кто-то стоял и монотонно шептал, что именно разобрать было невозможно.

— Эй! — Мирон робко выступил вперед.

Фигура, не оглядываясь, стала таять в густых сумерках, становясь их частью. Вместе с этим тело Вахрипия начало усыхать, кожа, деревенея обтягивала кости навсегда застывая в вертикальном положении.

— Ну, вот их всех прибрали. Пошли Мирон, завтра рано вставать.

— А кто это был?

— А я по чем знаю, мы бы с ним точно совладать не смогли. А раз допущено все это было, значит так тому и быть.

— Так он всех убил получается?

— Не думаю. Зажились мы все на этом свете, видимо приходил тот, кто таких как мы забирает. Вот схожу, ребят поищу и тоже наверно вслед за ними пойду. А ты в город возвращайся, многому научился, людей от хворей лечить будешь там.

— Да что такое говорите, посмотрите, как вы расцвели, глаз не оторвать. Вам еще жить да жить.

— Это все наносное, только для того чтобы жить легче было. Чувствую, что уйду скоро.

Добравшись до дома, они скромно поели и улеглись спать. В этот раз Мирон постелил себе на полу возле кровати Варвары, а та и не противилась.

 Вышли, как и планировали рано. Всю дорогу их не покидало ощущение того, что за ними наблюдают. Мирон все время оглядывался, но так никого и не заметил. Прошли деревню, вступили на испещренный трещинами асфальт города. Необычайная тишина встретила их и проводила до самого конца. Из города шла бетонная дорога до карьера. По краям ее высилась трава и кусты. Кое-где бетон был прорван маленькими деревцами с удивительно зелеными листьями. Легкий ветер качал борщевик и разносил запах местной полыни. Через километра три им открылась яма карьера, плоское дно которого сверху напоминало покореженную монету. Спускаться было просто спиралевидная дорога для машин под небольшим углом вела их к самому центру. Оказавшись на дне, они подошли к небольшому зданию, которое раньше было проходной в шахту, там же выдавались самоспасатели, фонарики и были раздевалки с душевыми для рабочих. Двери были распахнуты настежь, им никакого труда не доставило пройти все закоулки и выйти к шахте лифта. Оказывается, здесь предшествующие путешественники под землю соорудили лестничный спуск, которым они и воспользовались. Лезли долго. За воротник капала вода, время от времени возникали и пропадали непонятные звуки, немели от холода руки и было немного страшно. Наконец, Варвара ощутила правой ногой под собой землю.

— Ну все, Мироша, мы на месте.

Прыгающие лучи фонариков выхватывали из кромешной тьмы горную породу, перевернутые вагонетки, ржавые рельсы и бесчисленные шлейфы проводов, тянувшихся по бокам на стенах. Варвара глубоко вдохнула носом воздух. Ей показалось, что откуда-то несется запах костра, и она устремилась туда. Она, высоко вскинув голову, очень быстро шагала, сворачивая в проходы и совершенно не боясь заблудиться. Прошло несколько часов, а они все петляли в подземном лабиринте. Вскоре запах исчез. Варвара остановилась, а потом присела отдохнуть. Мирон, запыхавшись, последовал ее примеру. Они выключили фонари и молча сидели в полной темноте. Это было не страшно, темнота успокаивала, как материнское лоно, они невольно становились такими же, как и она, то есть ничем.

 Варвара встала и включила свой фонарь.

— Пойдем Мирон назад, видимо ничего не получится.

— Смотрите, Варвара! — Мирон стоял на четвереньках и заглядывал в нору.

Варвара опустилась к нему и заглянула тоже. Сначала ничего не было видно, а потом как будто из тумана возник свет, освещавший комнату. Мирон на четвереньках пополз вперед. Через минуту он, отряхнувшись встал и помог подняться Варваре. Они стояли на кухне обычной городской квартиры. Под потолком мирно горела лампочка, обрамленная оранжевым пластмассовым абажуром, стоял стол, вокруг него четыре табурета, негромко урчал ослепительно белый холодильник с несколькими записками на двери. Мирон оглянулся, нора из которой они приползли была на месте, отпугивая своей чернотой. Они вышли из кухни и двинулись дальше. Сперва они были одни и, поворачивая все в новые и новые комнаты никого не встречали, но потом им стали попадаться люди. Люди были разные, мужчины, женщины разных возрастов и разных национальностей. Одни с ними здоровались, другие же их не замечали. Комнаты тоже были разнообразны. Попадались спальни, вычурные гостиные, столовые, просторные холлы и много прочего. Все они были связаны бесконечным лабиринтом коридоров. Пару раз они выходили в поля и леса, которые заканчивались дверьми. Не зная, что делать, они просто шатались, осматривая все что им попадалось на пути. И тут Мирон с Варварой заметили, что не дышат. Они, испугавшись начали было вдыхать, но само пространство противилось этому и смерившись, и успокоившись они больше этого не предпринимали. Вокруг все жили своей жизнью. Все были заняты простыми делами, кто-то готовил, кто-то с кем-то играл в карты, кто-то читал, многие просто общались друг с другом. Все это походило на коммуну, где каждый старался пристроиться и найти себе дело по душе. В одной из комнат они увидели лысоголового старичка, сидящего поджав ножки на большой круглой фиолетовой подушке. Когда они вошли, он открыл глаза и поднял на них голову.

— Заблудились сердешные?

— Мы не совсем понимаем, где мы…

— Ну что ж, кто-то же должен вам все объяснить пусть это буду я. Вы через пещеру сюда попали или через дверь.

— Мы искали своих соседей, которые в пещеру счастья пошли…

— Ну понятно. На самом деле здесь очень мало места, в физическом мире здесь примерно площадь три метра на три, с такой же высотой. Но искривленное пространство, которое замкнулось само на себя, позволило расширить это место до бесконечных пределов. На самом деле это не место, где исполняются желания или что-то в этом роде. Каждый попавший сюда человек, привносит свое прошлое, которое материализуется и этим уже пользуются все остальные.

— То есть где-то есть и наши комнаты?

— Ну, можно сказать и так. Из-за того, что здесь пространство движется, возникает более ускоренное поле потенциальности и из-за этого становится возможным некие сильные мысленные переживания перенести в псевдоматериальный аспект.

— А почему псевдо? Здесь все не реально?

— Нет реально, так же, как и остальной мир, а псевдо, потому что это реализовано не Богом, а людьми. Люди это одно из проявлений Бога. А тут получается, что возникают проявления проявлений!

— Понятно. А что нам теперь делать?

— Это от вас зависит. Все устраиваются как могут. Некоторые находят двери и уходят в мир, из которого пришли, другие здесь остаются. У всех все по-разному. Мне, например здесь нравится, я нашел свою комнату и творю здесь свой мир. — сказав это он провел рукой и из воздуха появились несколько пингвинов. Покрякав и потоптавшись на месте, они вновь исчезли.

— А до этого я создал вас…

Варвара взяла за руку Мирона, и они вышли. Продолжая плутать, они забрели вновь на ту кухню, с которой начались их скитания. Все было как прежде только рядом с холодильником появилась новая дверь.

— Иди, Мирон, обратно, если хочешь, ты теперь свободен, а я, пожалуй, войду в эту дверь.

— Вы знаете, что за ней?

— Мне кажется, что знаю.

Варвара встала, посмотрела последний раз на Мирона и ушла.

Глава 18

Вика уселась на крохотный диван и уставилась не мигающим взором на дверь, через которую только что вошла. Абсолютно белая, пугающе белая без какого-либо изъяна, казалось, она тоже смотрит на нее. Так они провели полчаса. Ничего не изменилось, все те же звуки доносились со двора, от которых хотелось скорее уйти. Этим летом она закончила школу и совершенно не знала куда дальше поступать и стоит ли вообще это делать. В классе почти все десять лет ее травили. Кличка Ика так врезалась в нее, что она уже и сама себя так называла. Когда она волновалась, а в школе это было постоянно, Вика немного заикалась и малолетний садист Игорь Малочалин, по кличке Гор, еще в третьем классе начал обзывать ее Викой — заикой, потом это все сократилось до Ики. По примеру Гора над Икой стали издеваться и остальные. Кое кто из учителей жалел ее, было даже несколько разбирательств на родительских собраниях, но и после них все оставалось по прежнему неизменным. Только с каждым годом издевательства становились все более изощренными и незаметными для учителей и взрослых, но зато куда значительней для самой Ики.

 На выпускной она не пошла, да ей тоже сшили красивое вечернее платье, она тоже внесла неоправданно большую сумму на это мероприятие. Но вместо этого она, получив аттестат на праздничной линейке, убежала в лес и все время провела там. Когда все встречали рассвет, она тоже его встречала, встречала со слезами радости, начиная полностью осознавать, что всем ее мучениям пришел конец.

 Не смотря все эти унижения, она любила людей и постоянно их жалела. Ей было жаль всякого кто попадал в неприятность или чем-нибудь заболевал или становился объектом насмешек. Она как-то это все пропускала через себя, испытывая то же что и пострадавший, от чего ее сердечко начинало так часто биться, что становилось даже физически больно. Она боялась подходить и гладить их, но очень живо представляла, как она это делает.

 Ика жила с мамой Маргаритой Викторовной Шестуновой и бабушкой Елизаветой Сергеевной Штос, которая была верна слову, данному своему покойному отцу, не менять его фамилию, так как она была у него единственным ребенком. Отец Ики Павел Анатольевич Шестунов исчез при загадочных обстоятельствах в командировке на севере очень давно, когда Ике было всего пять лет. От командования пришло извещение, что он погиб, исполняя свой долг. Вместе с этим извещением от государства пришло постановление о пенсии, которую будет получать его супруга пожизненно, как компенсацию из-за гибели единственного кормильца. Денег хватало, но после этих трагических событий Маргарита Викторовна устроилась на работу по своему профилю, во дворец творчества педагогом по рисованию. Она с головой окуналась в работу, чтобы как можно скорее забыться и стать другой.

 Ика долго искала причины того почему она такая. замкнутая, жалостливая, пугливая и наконец, когда в очередной раз она разговаривала с мамой, та ей поведала, что во время ее родов она, Ика, чуть не была задушена своей пуповиной.

— Когда тебя вынули, ты молчала, набежало много врачей, все суетились и тогда я поняла, что, что-то не так. Я истошно закричала, чтобы мне тебя отдали и мне на грудь положили склизкий синий замерший комочек. Ты лежала и не шевелилась. Не помню, что я тогда сделала, но вскоре ты в моих объятьях заерзала и закряхтела. Мне потом тогда сказали, что ты родилась мертвой…

 Ика смутно помнила своего отца. В памяти остались лишь какие-то отрывки, как некие спрятанные фотографии, которые иногда всплывают к месту и не к месту. От матери Ике достались густые не послушные темно каштановые волосы и мраморная кожа, а от отца строгие правильные черты лица. Глядя на нее нельзя было понять в каком, она настроении. Даже матери приходилось сначала задать ей несколько вопросов, чтобы понять это. Она напоминало очень красивую ожившую статую. Скорее всего это было и следствием родовой травмы, и последующей многолетней травлей в школе. У нее был целый букет неврозов, которые она тщательно скрывала от всех. Например, прежде чем лечь спать ей было необходимо сделать некие постановки из сплетенных пальцев, на которые она беспрестанна дула, при этом находясь на коленях перед кроватью. Еще она очень боялась подъездов и лестничных клеток. Для того чтобы проследовать домой, она носила в кармане камни и заходя за дверь клала на пол камень, делала ровно семь шагов, клала следующий и так до самой квартиры. Когда спускалась, то через те же семь шагов собирала их. Когда камни кто-то выбрасывал, то она с ужасом бежала наверх, на второй этаж и в спешке забегала домой. Камни она очень любила, видя в них некие островки безопасности. Под ее кроватью было несколько больших коробок с самыми разными минералами, которые начал собирать еще ее отец. Но то, что она не могла скрыть от бабушки с матерью был ее лунатизм. Почти сразу после смерти отца Ика стала ходить по ночам. Внешне она не выглядела спящей, сначала матери казалась, что дочь просто плохо спит. Просыпаясь среди ночи Ика, могла пойти поесть или играла в конструктор, ее глаза были открыты, она отвечала на вопросы и вела себя вполне адекватно. Но потом Маргарита Викторовна совершенно случайно поняла, что Ика спит. Как-то ночью, когда Ика в очередной раз ее разбудила, она ее погладила и обняла. Ика тут же обмякла, закрыла глаза и свернувшись калачиком улеглась на полу. Потом были долгие и без успешны походы по врачам, которые назначали таблетки и говорили, что с возрастом это пройдет. Но мать не хотела подсаживать Ику на таблетки и просто либо привязывала ее к кровати, либо запирала снаружи дверь.

 Первой любовью Ики стал алкоголик Славик. Так получилось, что однажды бабушка с матерью уехали на неделю к ее двоюродной тетке уладить кое-какие семейные дела. А запирать Ику попросили соседку Ниночку Засмачову. Первые несколько дней она это исправно делала, а один раз забыла. Вот тогда-то Ика и ушла, празднично одевшись, гулять по ночному городу. У нее было любимое платье, которое выглядело на самом деле немного траурно, но оно ей очень нравилась, и она неизменно одевала его на все торжественные мероприятия. Платье было темно синее, почти черное. Высокая стойка воротника полностью закрывала ее шею, талия и живот были туго обтянуты такого же цвета широким поясом, а подол доходил почти до щиколоток.

 Славика она встретила уже изрядно пьяненьким в центре города, одиноко сидящем на лавочке под тускло желтым фонарем. Она, увидев его, почему-то решила сесть рядом. Он польщенный таким вниманием, заплетающимся языком решил произвести на нее впечатление и стал расспрашивать.

— Барышня, можете вы мне сказать в чем смысл жизни? В чем так сказать суть вот этого нашего пребывания здесь?

В трезвом состоянии Славик не доходил до таких банальностей, но сейчас в подпитии ему почему-то показалось, что выяснение этого вопроса будет самым уместным. В ответ Ика улыбнулась и протянула ему свою руку.

— Вот сразу видно, вы очень воспитанная девушка! И понимаете, что на такие интимные вопросы нельзя отвечать кому попало. Смысл — это дело очень знаете ли личное, почти как чистка зубов. Кто-то их чистит, а кто-то нет. Кто-то начинает с нижних, а кто-то держит щетку в левой руке будучи правшой. На этот вопрос нужно отвечать только самому себе шепотом и находясь под одеялом, чтобы не дай Бог кто-нибудь не услышал…

— А почему это нужно делать вслух?

— А вы заметили, моя проницательное и это! Дело в том, что вербально озвученная мысль имеет несравненно большее значение и вес! Произнося что-либо, мы текст материализуем, все произнесенные слова — это мантры, создающие из себя узоры действительности.

— Как вы это так красиво говорите, аж мурашки бегут…

— А вы не стесняйтесь, я пьян, даже очень пьян, поэтому можете проявлять свои чувства и делать что хотите!

Они еще долго беседовали в таком духе, а потом бродили по улицам, освещенным бедным светом, который к утру стал еще беднее и тоскливее. Не заметив ничего странного, Славик проводил Ику домой и после этого стал частенько к ней захаживать. Первый раз он явился к ней день спустя после памятной ночи. Ика, конечно, его не узнала, но он был настойчив и рассказал ей все в красках как было. Она, поняв, что это было во сне поколебавшись, приняла его новое предложение прогуляться и так они стали встречаться. Славик два года назад закончил с успехом философский факультет и даже пытался писать кандидатскую, но потом, где-то на половине работы он впал в депрессию и стал злоупотреблять спиртным. Пил он как правило один. Он не видел в этом что-то не приличное, просто в его понимании это одурманивание было священнодействием. Притуплялось внимание и ум становился плавными и несуразными всякие движения и вот только тогда можно было жить полной грудью, разговорить с самим с собой, с Богом, со случайными прохожими, с предметами и получать от них исчерпывающие ответы. Но надо было на что-то жить и он неплохо подрабатывал написанием заказных статей, корректировкой различных рукописей и не гнушался даже переводами, так как вполне прилично владел основными языками германской группы. В легком подпитии у него возникали своеобразные мысли и замыслы, которые он пытался тут же воплотить и иногда выходило очень анекдотично. Например однажды, будучи в гостях у местного художника некоего Блаватского Андрея Федоровича, его посетило потрясение в виде идеи создания памятника вагине. Он желал поставить его на главной площади города, вылив из бронзы в полный человеческий рост, чтобы всякий мог, зайдя в нее, символически родиться обратно. Он тут же сообщил это Блаватскому и тот тоже находясь в легком опьянении, его полностью поддержал. И таким образом они в течении месяца, объединив вокруг себя еще группу единомышленников, изготовили этот монумент. Правда вместо бронзы они смогли заказать только отливки из чугуна, в цехе по изготовлению уличных оград. Отливок оказалось много, и они под покровом ночи собирали чугунную вагину на площади города, будучи почти трезвыми, ловко орудуя гаечными ключами и отвертками. Высунув языки, они с увлечением смотрели на схему сборки, весело с умными шутками находили необходимые элементы и самозабвенно соединяли их винтами и гайками. Утром гигантское влагалище ярко розового цвета возвышалось на обозрение всем желающим. Скандал был потрясающий. Почему моменты ее постройки не зарегистрировали камеры наружного наблюдения, до сих пор остается загадкой. Ее почти в течении нескольких недель почему-то не смогли демонтировать и весь город смог вволю повеселиться возле нее отпуская множество скабрезных шуток и фотографируясь. Славик был все это время очень счастлив.

 Ика жалела его и любила. Она не знала даже, чего в ней больше любви или жалости, потому что они так сильно переплелись, что стали почти не отличны друг от друга, там, где было одно виделось и другое. Она страшилась этого потому, что не знала, что с этим теперь делать. Ика полностью доверяла Славику и рассказала ему все свое прошлое. Он даже отыскал нескольких ее одноклассников и пытался сначала словами привести к раскаянью а потом и кулаками. Но всякий раз ему доставалось больше, и он приходил к ней с синяками под красивыми голубыми глазами.

 Однажды, когда Ика рассказывала Славику свой прошедший день, она вдруг отчетливо вспомнила, как очень-очень давно она не могла заснуть из-за того, что у нее был сильный насморк и кашель. Она буквально задыхалась, когда случался очередной приступ затяжного кашля. Тогда она вошла к родителям в спальню вся зареванная и пожаловалась, что ей очень плохо. Мама, проснувшись растерянная сидела и смотрела на нее не понимая, чем она может помочь. Ика тогда видимо и стала взрослой, потому что с ужасом поняла, что она на самом деле одинока в этом мире. И как бы ее не любили папа с мамой и бабушка, это все равно не спасает ее от неизбежной страшной независимости, от реальной отчужденности от всех. Постояв, она улыбнулась маме, пожелала спокойной ночи и ушла к себе, судорожно с большим усилием воли не давая вырваться из себя крику.

 Начав встречаться с Икой, Славик стал значительно меньше пить, иногда ему удавалось почти целую неделю быть трезвым и наслаждаться с ней этим состоянием. Большую часть времени они стали проводить, совместно рисуя картины.

 Славик был сиротой. В малолетстве он потерял родителей при пожаре. Жили они тогда в деревне под смешным названием Желтые петухи, почти примыкавшей к сильно разросшемуся городу. Как произошло возгорание точно установлено не было, так как делом этим толком никто не занимался. Местный участковый в протоколе написал, что гибель произошла в следствии несчастного случая, а пожарные сделали заключение, что ветхий домишко загорелся из-за короткого замыкания, вызванного плохой изоляцией электропроводки. Хотя скорее всего причиной стал постоянно пьющий отец Славика, Анатолий Эдмундович, давно разочаровавшийся в жизни и увлекший в этом за собой свою супругу.

 После окончания интерната Славику выделили однокомнатную квартиру, и он успешно поступил в университет, все вроде бы складывалось удачно. В армию он не попал из-за астмы, которая чудодейственным образом проходила сразу после медицинских комиссий. За пять лет учебы он обзавелся множеством знакомых художников и длительное время пребывал в различных мастерских, тоже пробуя свои силы. Знакомые отзывались об его штудиях весьма благосклонно, и он сам начинал видеть во всем этом какой-то смысл. Теперь с Икой они зависали в мастерской Мокрюка, который был давним собутыльником Славика и добродушно предоставлял все средства к творчеству молодым. В основном все происходило так. Они выбирали большой холст и не сговариваясь о сюжете начинали рисовать каждый со своего края. В центре они, встречаясь, старались уже подстраиваться друг под друга. Их тела касались друг друга и это было так приятно, что они невольно отражали это в картине. Надо заметить, что эти касания и не частые целомудренные поцелуи были их единственными сексуальными утехами. Ика осталась невинной и это всех устраивало. Славик не сообщал ей о своих любовных похождениях. Несколько раз у них заходил об этом разговор, но он на все вопросы так наивно улыбался, что Ика поняла, что Славик тоже девственник и просто не желает ей в этом признаться. Картин скопилось так много, что Мокрюк, решил сделать выставку, но, к сожалению, этому случиться так и не удалось.

 Как-то на очередной прогулке Ика задумалась и поглядев на небо на миг потеряла сознание. И вот как раз в этот момент в ее прекрасной головке возникло страшное воспоминание, которое явилось причиной дальнейших осложнений. Она вспомнила то, что с ней было до и после рождения. Ика совершенно отчетливо видела свое маленькой тельце внутри утробы, пребывающее в полном покое и умиротворении. Она почти не ощущало его, тало как будто было и не было одновременно. Теплота, розовое свечение, перламутровые сны — это все что сопровождало ее там, в этих райских недрах матери. А потом ее не стало. Удавка, сковав ее, сделала так, что она до момента рождения узнала, что такое боль. Теперь только это чувство полностью охватило ее и вокруг и внутри ее больше не было ничего, только боль. Когда это окончилось, и она страстно хватала кусками воздух, жадно впихивая его внутрь крошечными легкими, Вика вдруг почувствовала, как на нее давит этот воздух, какой он тяжелый. Густой и осязаемый. Посиневшие губки были открыты, и она напоминала себе рыбку, выброшенную волной на берег, и теперь пытающуюся безуспешно вернуться обратно.

 Открыв глаза, она увидела, что сидит на лавке, а вокруг нее с большим беспокойством суетится Славик.

— Все хорошо, милый, все хорошо, это уже прошло. — тогда только это и произнесла она за всю следующую их прогулку.

Но, к сожалению, в дальнейшем это стало повторяться. Она, закрыв глаза, впадала в ступор, падая вниз и вновь и вновь переживала свою смерть, рождение и воскресение. Несколько раз, когда рядом никого не было она сильно повредила при падениях голову и ко всему добавились еще и мигрени.

 Бабушка и мать затаскали ее по врачам, в течении двух последующих месяцев, она почти каждую неделю сдавала какой-нибудь анализ или была на обследовании. Но все было тщетно. Делались какие-то пространные диагнозы, что-то выписывалось, но улучшений и ясности так и не было. Славик был в отчаянье. Он полностью перестал пить и спешно тоже пытался ей помочь. Бегая по своим знакомым, он пытался выяснить хоть что-то, но все его эзотерические друзья, понимая серьезность ситуации только утешали его. Наконец ему удалось достать адрес человека, который якобы знает, как им помочь. Вместе с Икой они несколько раз приходили к нему, но все время он не оказывался дома. За дверью были слышны какие-то звуки, поскрипывание, шушуканье, повизгивание и только. А потом Славик пропал. Он не пришел ни на следующий день после их расставания, ни через день, ни через неделю. Ика ходила к нему раз семь сама, но квартира была пуста. Всякий раз открывая дверь, она надеялась, что он здесь, лежит и ждет ее, но ее встречала затхлая не проветренная пустота и голые бетонные стены. Потом она поняла, что он больше не придет и надежда пропала. Разревевшись, она долго сидела в его комнате и смотрела в потолок. Потом она пошла в милицию и написала заявление о пропаже человека. Когда она возвращалась после этого домой, фраза: «Прошу Вас осуществить розыск» застряла в ее голове и постоянно крутилась как покарябанная пластинка. И на следующий день она тоже не покидала ее сознание: «Прошу Вас осуществить розыск».

 Славика нашли спустя три дня после заявления. Его разбухшее от воды тело мирно плавало возле моста, и все прохожие воспринимали это как модную в то время инсталляцию от современных художников, и никто конечно не обратился в милицию.

 Известие о смерти Славика Ика восприняла спокойно. Как ни странно, у нее прошли все ее приступы и прочие невротические заскоки. Она освободилась от них, как будто Славик своим уходом забрал их с собой, излечив ее полностью. Но на самом деле все так и было. Блуждая от одной квартиры к другой в поисках лекарства для Ики, он попал к некой бабушке Фосе. Звали ее конечно Ефросинья Адольфовна Губерман, но из-за отсутствия зубов, она представилась ему как бабушка Фося. Фося выглядела очень древней старушкой все время одетой в ярко оранжевое платье в пол из-за чего, казалось, что она плывет в сантиметре от пола, когда Фося передвигалась по квартире. Славику она сразу сказала, что дело поправимое и все вполне можно устроить.

— Ты голубчик, точно ей помочь, селдешной, хочешь? Тогда пойми одну мысль. Без желтвы, тут не обойтись. Я очень давно живу, очень и питаюсь только людьми. Не бойся не в плямом смысле. Я жизни их ем. Уж больно вкусно это, спасу нет. Вот как-то поплобовала, а теперь и отстланиться не могу. Такие вот как ты сами меня находят и сами все и пледлагают. Значит смотли, я все плоделаю, значит, а ты после этого умлешь, и девка твоя исцелиться, как младенчик здоловая будет и пложивет долго, значит и счастливо. Но, увы, стладалец мой, без тебя. Ежели тебя это все устлаивает, то, пожалуй, ко мне возвлащайся, а нет так нет, никого не неволю, это дело такое, добловольное.

— Конечно согласен!

— Ты вот не спеши, все вы такие, иди давай домой, обдумай все, ночь пелеспи с этим и все такое. Нельзя так поспешно с жизнью ласставаться, обдумай, обдумай все.

— Да что думать то, согласен…

— Вот уплямый ты! Как бы тебе сказать? Тебе истомиться нужно зная, что сколо ты умлешь… Так мне легче все проделать будет и жизнь твоя настоится и вкуснее будет. Понял? А может и пеледумаешь еще! Иди отседова давай!

Славик ушел и пришел на следующее утро, вот тогда-то все и случилось. Старая колдунья сначала, как врач, объяснила ему что будет делать и что должен сделать он, а потом и ухайдокала его.

 Жизнь без Славика стала пресной и бесцветной. Ика не знала, что ей теперь делать. Она то бесцельно слонялась по памятным местам в городе, то неделями сидела у себя дома, глядя в окно и не видя ничего. Но однажды ее посетила мысль прийти к тому человеку, к которому они так и не попали со Славиком. Она надеялась, что он может сделать чудо воскрешения.

 Несколько раз она просто приходила к его дому и кружила вокруг него, как бы делая некий обряд на удачу мероприятия. Наконец, в один из таких приходов она решилась и подошла к заветной двери. После первого же звонка ей открыли. На пороге стоял большущий мужчина с выпяченным круглым животом, обтянутым засаленной футболкой с растянутым изображением собаки. Ее левый глаз был не соизмеримо больше правого, который покрывало здоровенное жирное пятно. Лицо гиганта простодушно улыбалось. У Ики создалось впечатление, что перед ней полный идиот. Идиот, поглядев сверху вниз, вполне вежливо и осознано произнес приветствие.

— Чем могу быть полезен?

— Видите ли…

— Ах, да простите, что держу вас в дверях, проходите, проходите. Я просто не ожидал сегодня никого в гости. Итак, чем обязан столь приятным свиданием?

— Видите ли… я потеряла очень мне важного человека…

И тут Ика рассказала ему всю свою историю. Великан не перебивал ее и внимательно слушал. Когда она закончила он медленно почесал затылок.

— Как вас величать сударыня?

— Викторией, можно просто Ика.

— Я не знаю кто дал вашему жениху мой адрес… Я даже не уверен, что смог бы вам помочь тогда… Но сейчас… Сейчас это такой случай… Сколько прошло с момента похорон?

— Точно не помню, наверно месяца три…

— Я могу сделать одну вещь, но обряд провести придется вам самой…

— Как вас зовут?

— Как зовут? Наверно зовите меня Вадимом Петровичем.

— Вадим Петрович, что нужно делать?

— Я с вас ничего не возьму и даже точно не знаю поможет ли это вообще. Но входя в ваше положение… думаю, попробовать стоит.

Все это время они сидели на кухне и Вадим Петрович, немного подождав, пригласил Ику в зал. Войдя туда, она увидела, что все стены были заставлены вплоть до потолка клетками с хомяками. Все клетки были связаны меж собой туннелями, по которым не переставая бегали туда-сюда маленькие создания.

— Вот собственно моя компания. — Вадим Петрович широко развел руками, счастливо обозревая свое хозяйство.

— В тех двух комнатах то же самое, видите, туннели ведут и туда.

И действительно часть нижних клеток имели несколько ответвлений в следующие помещения.

— Да, впечатляет — произнесла Ика, заворожённо наблюдая за происходящим. — а как вы собираетесь мне помочь?

— Мне придется сделать из них покрывало и начертить на нем один хитроумный знак… а вам нужно будет укрыть им, то бишь этим покрывалом, вашего Славика, вернее то, что сейчас от него осталось… Но еще раз повторюсь, я ничего не обещаю!

Ика расплакалась.

— Нужно будет их убить?

— Увы, да, без этого никак, но я буду брать только самых зрелых… так сказать поживших уже… знаете они очень плодовиты… так что не печальтесь.

— Мне их жаль…

— Тогда не будем ничего делать?

— Не знаю… к тому же вы говорите, что это не обязательно и поможет…

— Это да… это да….

— Да, давайте не будем… Простите, что побеспокоила…

Ика оттерла от слез глаза и пошла в прихожую. Уже в дверях Вадим Петрович взял ее адрес, на всякий случай, если вдруг ему удастся придумать что-нибудь еще.

 Придумать ему что-то нового так и не удалось, и примерно через месяц, он явился к ней с покрывалом. Вручая его, он сказал Ике, что никто из них не мучался, все было безболезненно и пристойно. Заливаясь слезами, она поблагодарила его и почему-то подарила книгу, которую читала до его прихода и сейчас держала в руках. Он, потупившись молча принял ее и так же молча, не прощаясь удалился. Уже после его ухода в коридор зашли удивленные мама и бабушка.

 Зайдя к себе в комнату, Ика развернула сверток и разостлала покрывало на кровати. Оно было красивым, шкурки были тщательно подогнаны друг к другу и сшиты незаметными прозрачными нитками. На обратной стороне по всей площади был нарисован цветной узор, который невольно приковывал к себе взгляд. Ика долго смотрела на него и никак не могла понять, как теперь организовать вскрытие могилы Славика.

 Пришлось дождаться, когда мама с бабушкой вновь выберутся к своей родственнице, к которой они теперь могли свободно приезжать, не опасаясь оставлять Ику одну. Лунатизм Ики тоже улетучился вместе со всем остальным, и родители считали это чудом, впрочем, так оно в общем-то и было. Лопату она купила на местном рынке, соврав близким, что это подарок для подруги. Собственно Ира, на которую она сослалась, не была ее подругой, да они время от времени общались, иногда ходили вместе в кино, но и только. Лопата наготове лежала под кроватью и время отъезда бабушки и мамы было уже известно.

 Этот день как на заказ выдался теплым. Добравшись поздним вечером с пересадкой на автобусах до края города, она вышла на конечной остановке и еще минут тридцать добиралась пешком. Уже начали петь ночные птицы и шум листвы от порывов ветра успокаивал Ику, как бы говоря, что все будет хорошо и что она делает все правильно. Еле отыскав могилку, она приступила. Земля копалась легко и уже через два часа на краю ямы скопилась большая ее куча. Курган того и гляди мог сверзуться назад вниз и Ике пришлось потратить время еще и на то, чтобы частично его перенести подальше от чернеющего провала. Крышка гроба оказалась трухлявой и было достаточно немного поддеть лопатой доски, чтобы открылось его содержимое. Ика посветила себе фонариком. Внутри было пусто. Ика рухнула на колени и разревелась. Успокоившись, она достала из сумки покрывало и уложила его во внутрь. Укладывая его, она совершенно отчетливо ощущало тело, тело Славика. Закончив, Ика упала в обморок рядом с ним. Все закончилась, думала она уже в забытьи, все закончилось. Ика видела теперь степь и ее смуглую кожу обдавал ветер со множеством мелких песчинок.

Глава 19

Обычно днем я просто сижу на улице возле нашей юрты и смотрю в даль. Здесь всего пять юрт, все кроме пятой принадлежат нашим родственникам. Так получилось, что очень давно, отца моего деда, которого звали Акылжан, выгнали из аула из-за того, что тот заступился за одного пришлого чужака. Пришлый был то ли уйгуром то ли монголом и как все говорили совершил что-то не хорошее. Но мой предок был другого мнения, за это и поплатился. Когда Акылжан уходил, то с ним ушли и все его родственники, так как искренне верили ему. Долго скитаясь по степи, они увидели лощину по дну которой бежала неглубокая речушка, упирающееся в озеро. На одном из ее берегов стояла не обычно высокая юрта ярко красного цвета. Подойдя ближе, они стали громко звать хозяев, но никто не откликался. Место было хорошее и подождав еще день местных хозяев, но так их и не дождавшись, Акылжан сказал, что они остаются здесь, и чтобы все начали собирать свои юрты. Так образовалось наше маленькое поселение. С собой они привели несколько буйволов, лошадей, стадо баранов и двух собак Чана и Айтулу. Из уважения к первым поселенцам этого места в красную юрту так никто никогда и не входил, на это наложили строгий запрет. Акылжан говорил, что наверно там живут духи и нечего их беспокоить, нам они не мешают и то ладно. Иногда, когда нет работы я надолго ухожу в степь подальше от дома и рассматриваю травы, камни, затаившись наблюдаю за ящерицами.

 Однажды отпросившись у отца, я ушла очень далеко и забрела в странное место, где не было совсем травы. Вся долина что мне открылась, находилась немного внизу, и она была покрыта только ослепительно белым песком. Я тогда подумала, удивительно, что об этом месте никто из наших не знает. Спустившись вниз, я сняла сапоги и босыми ногами ступила на песок. Было так хорошо. Нагретый солнцем он приятно обжигал стопы и просачиваясь сквозь пальцы погружал меня почти по щиколотку вниз. Я с трудом все дальше и дальше пробиралась вперед. Солнце уже успело встать в зените и сильно припекало. Вдруг моя нога наткнулась на что-то твердое. Я опустилась на колени и стала это откапывать. Поверхность была скорее всего из железа. Я расчистила большую площадь, на которой могли бы поместиться десять буйволов, но так и не нашла края. Так проковырявшись в песке до вечера, я ни с чем вернулась обратно. С тех пор я старалась выбираться туда при любом удобном случаи. Ветер каждый раз успевал зарыть все мной отрытое и поэтому я нашла несколько ненужных досок в хозяйстве и соорудила из них ограждение. Это несколько помогло, но все равно ветер брал свое. Подумав, я решила просто пробираться в одном направлении и посмотреть, что из этого выйдет. Мой младший брат, которого тоже звали Акылжаном, проследил куда я хожу и все рассказал родителям. И вот вскоре все наше многочисленное семейство стало заниматься раскопками в свободное от работы время. Совместными усилиями мы все-таки смогли откопать это. Взрослых мужчин у нас было двенадцать и им удалось это перетащить с песчаной местности на траву, где грунт был более твердым и где песок уже не мог все засыпать обратно. То, что мы наконец-то выкопали было очень сложной формы. Оно лежало подле наших ног, и мы теперь могли полностью все рассмотреть. Больше всего из того, что мы знали это походило на гигантскую тарелку с бугристой поверхностью. Все очень устали. Посоветовавшись с остальными, мой отец решил оттащить эту тарелку на следующий день поближе к озеру и там использовать ее как сборник дождевой воды.

 Спустя сутки, вернувшись за добычей все были ошеломлены открывшимся видом. Наша тарелка вместо вчерашнего буро коричневого цвета превратилась в зеркальную. Тщательно отполированные неровности отражали свет в разные стороны, что выглядело просто восхитительным. Мужчины запаслись бревнами, чтобы можно было ее катить, но это оказалось не нужным, потому что тарелка стала еще и очень легкой. Мы все взявшись, смогли ее просто дотащить да нашего места проживания.

 Дождей долго не было, так как стояло лето. Обычно они начинались и шли очень долго в зимний период. Когда это случалось мы сидели по юртам и занимались изготовлением одежды и домашней утвари, а еще взрослые рассказывали сказки.

 Но недели через три все-таки прошел небольшой дождик и по его окончании я побежала смотреть то, что скопилось в тарелке. К моему удивлению там ничего не было. Она была все так же пуста и мирно отражала облачное небо, причудливо искажая его. Я решила зайти на него и посмотреть, что из этого выйдет. Разувшись, осторожно ступила на эту странную поверхность. Идти было легко, медленно пробираясь к середине я все время смотрела себе под ноги. Мое отражение тоже смешно искривлялось и двигалось следом. Потом я почувствовала движение, оглянувшись по сторонам я с ужасом поняла, что тарелка, набирая скорость, начала скользить в сторону озера. Быстро развернувшись, я, что есть силы побежала назад. К сожалению, не успела и вместе со сверкающей тарелкой погрузилась в озеро. Вся мокрая, выбравшись на берег я посмотрела на озеро. Оно колыхалось и немного мерцало. Успокоившись, я пошла обсыхать в юрту. Вечерело, хотя я совершенно точно помню, что встала очень рано утром, стараясь никого не разбудить и пошла к тарелке. С того момента ну никак не могло пройти так много времени. В юрте никого не было. Сначала я подумала, что все еще не вернулись с работ, но, когда стемнело по-прежнему никто не вернулся. В других юртах было так же пусто, я проверила. Немного поев, я улеглась спать не раздеваясь, опасаясь того, что придется убегать. Однажды к нам уже приходили чужаки. Слава Богу наши мужчины смогли отбиться и теперь в каждой юрте хранились наготове давно позабытые и заржавевшие мечи и щиты. Отец еще нашел на дне сундука старый лук. Сменив тетиву, из него можно было стрелять, и мои старшие братья с успехом время от времени упражнялись в этом.

 Спала я беспокойно, все время снилось, что меня засасывает белый песок, из которого мы раскопали тарелку. Проснулась от холода ветра. Приоткрыв глаза, увидела, что лежу на земле вне юрты. Поднявшись, я огляделась. Было полнолуние и все озарялось спокойным холодным светом. Внизу между ног стало не приятно, видимо не вовремя пошли месячные. Я отвлеклась на это и стала снимать штаны. Кое как справившись с этим я еще раз все осмотрела. Наших юрт не было вообще, стояла только красная юрта на своем прежнем месте, а за ней виднелся лес из деревьев полностью лишенных листьев. Я подошла ближе к красной юрте. Как только я приблизилась к ней, полог входа открылся и из него вышла большущих размеров собака с человеческой головой. Стоя на своих четырех лапах, она была ростом с меня. Ее желтая шерсть плавно переходила в волосы на голове, которые были собраны там в хвост, видимо кожаным ремешком, концы которого кончались маленькими звонкими бубенцами. При каждом шаге желтой собаки они приятно позвякивали. Я почему-то не удивилась и не боялась ее. Посмотрев внимательно ей в лицо, я увидела, что ее глаза закрыты. Мужчина это был или женщина понять было сложно, так как половина туловища все еще находилось в юрте. Лицо было строгое и очень красивое, не похожее на наши. Оно было вытянутое с узкими скулами и светлокожее, насколько можно было разобрать при лунном свете. Шагнув ближе, протянула руку и дотронулось до лба. Существо улыбнулось и медленно словно заводная кукла стало открывать глаза.

— Ты кто?

— Я пришел известить о крушении твоего мира. У тебя сейчас происходит закат восприятия и об этом нужно тебе обязательно сообщить. Получается я — вестник.

— А что не так с моим миром?

— Ты сейчас находишься на таком перепутье, которое позволяет двинуться в разные стороны…

— А если не двигаться и остаться на месте?

— Это невозможно, на самом деле ты двигалась всегда. Просто в прошлом случаи это движение было очень односторонним, а сейчас ты дошла до того, что можешь пуститься в путь либо по другой дорогое, либо по всем дорогам сразу, если захочешь.

— Если захочу?

— Да, если захочешь, раньше ты хотела, но не могла, а теперь это стало возможным.

— Но я не помню подобных желаний у себя!

— Ты сейчас оперируешь все еще старым восприятием, которое лишено всей бесконечной глубины… Сейчас я объясню тебе и у тебя от этого наверно немного закружиться голова. — он немного замолчал, а потом продолжил — То как ты воспринимала себя и окружающий мир не совсем верно, вернее на этом этапе твоей личной эволюции это нормально, но на самом деле все не так. Все то, что ты переживала, с кем контактировала, видела и все прочее — это была на самом деле все ты. Другими словами, все вокруг тебя и твое тело и все, все, все, то, что ты воспринимаешь как что-то отдельное от себя на самом деле это твои, можно так сказать духовные внутренние органы. Они отличны от телесных внутренних органов тем, что не постоянны, меняют свое положение, свое значение, они призваны организовать в тебе такой строй существования, который бы позволил жить во всех направлениях сразу… Но слово направление очень условно, я употребляю его только для того чтобы как-то описать это.

— То есть я сейчас могу выйти из себя?

— Да, ты почти поняла меня. Ты будешь во вне и одновременно останешься внутри себя. Это будет как будто бы твой глаз смотрит одновременно наружу и внутрь…

— А ты кто?

— Меня на самом деле нет, я тоже твой духовный орган, которые принял такое обличие. Правда тебе придется претерпеть один неприятный эпизод…

Я вопросительно на него посмотрела.

— Ты не совсем очистилась. Тебе нужно немного пострадать для полного очищения.

— Я не делала ничего плохого…

— Помнишь того жука?

И тут я вспомнила как в детстве, сидя в траве увидела огромного великолепного разноцветного жука, который куда-то полз по своим делам. Я сначала тоже на четвереньках следовала за ним, а потом вырыла ямку и посадила его туда. Жук упрямо карабкался вверх, неизменно все в том же направлении, но я подрывала под ним землю, и он вновь оказывался на дне. Потом я оторвала ему одну ножку. Жук все так же упорно шел к своей цели. Тогда я стала отрывать дальше, пока он не остался вовсе без ног. Движение его закончилось, он превратился во что-то не живое, во что-то страшное. Испугавшись этого, я закопала его. В эту же ночь он мне приснился. Он был с лапками и в этот раз я не останавливала его, а пошла следом. Мы долго продвигались и каждый раз осматриваясь я видела все новые и новые не знакомые мне места, а жук с каждым разом становился больше или я становилась меньше. Наконец мы дошли до прекрасного дворца, и жук уже был ростом с меня. Ворота открылись, и мы вошли. Посмотрев на жука, я увидела, что это вовсе не жук, а какой-то мужчина средних лет, но с очень седыми волосами.

 Этот сон запомнился мне на всю жизнь, а когда я выросла и вспоминала убийство жука, то мне всякий раз становилось очень стыдно.

— В виде жука был Майон Чу Багдосанли один из семи бодхисатв, которые должны были, соединившись во дворце Монцу, образовать молитвенный круг для воскрешения Христофора. Но в связи с тем, что ты совершила, в тот раз это не удалось сделать.

— Но ты говоришь, что все это лишь мои внутренние духовные органы?!

— Но только не это, Жук был из общей реальности, которая была явлена в тот раз тебе для того, чтобы ты могла почувствовать в этом, проводив его взглядом и порадовавшись за него… Пойдем.

Существо полностью вышло из красной юрты, и мы пошли в лес.

 Несмотря на то, что деревья были лишены листьев, я чувствовала, что они все живые и смотрят на нас. Миллиарды тонких веточек очень тихо шелестели вокруг и от этого было спокойно и хорошо. Оглянувшись назад, я увидела, как далеко уже все то, что раньше было моим миром. Мы очень долго шли, я устала и существо видимо почувствовав это предложило мне лечь поспать до утра. Я свернулась клубочком, прикрыв ноги теплым халатом. Существо легло вокруг меня от чего тут же стало тепло, и я провалилась в сон.

Глава 20

Возвращаясь в город, двое стражников, застали спящей в лесу девушку. Растолкав ее, они увидели, что она прекрасна собой, но не из здешних земель и видя ее беззащитность решили поглумиться на ней. Предварительно избив девушку, так как она отчаянно сопротивлялась и все время пыталась убежать, они сорвали с нее одежду и повалили на землю. Несчастная в страхе нащупала под собой камень и крепко зажав его, дрожащими пальцами, быстро поднялась и с криком прыгнула на ближнего. Не осознавая, что делает, она со всей что было силы стукнула его в висок. С оторопелым и удивленным видом он остановился и последний раз в своей жизни посмотрев на этот мир, молча упал лицом вниз на землю. Второй, увидев, что произошло, пришел в ярость. Теперь бурлящая в нем похоть соединилась с гневом, и он бросился на девушку. Он толкнул ее и она, запнувшись о корни, упала назад. Он подошел и наступил ей на руку, в которой все еще был крепко зажат камень. Схватив, он отшвырнул его в лес. Не сходя с руки, он, жадно смотря на нее, стал раздеваться. Еще большей вонью обдало девушку, когда он снял свои штаны. В области паха у него зияла страшня чернота. Потом его ноги стали мертвенно бледными, и эта бледность стала распространяться выше, перекрасило собой живот, потом грудь и шею. Лицо стражника стало таким же уже через минуту. Все это время он стоял оцепенев, не понимая, что с ним происходит. Спустя еще некоторое время перед испуганной девушкой предстал синюшный труп нападавшего. Замерев в нелепой позе, он простоял немного и упал не далеко от своего приятеля. Девушка торопясь покинуть это место, быстро одела свои вещи и побежала по дороге. Ее душили слезы, с нижней рассечённой губы все еще струилась кровь, сильно заливая шею. В таком виде она добралась до ворот обнесенного высокой стеной небольшого города Веруккопферберга. Основные створки были закрыты и все, кому необходимо было зайти или выйти пользовались калиткой, которая была сделана в стене справа. Девушка постаралась успокоиться, вытерла рукавом от слез свое лицо и пошла внутрь.

 Город располагался на обломках старой сколы, некогда возвышающейся над лесом, поэтому рельеф улиц был очень разнообразен и дома стояли по отношении друг к другу на разных уровнях. Где-то первый этаж был так высок, что из его окна можно было обозревать третьи и вторые этажи других близлежащих домов. Еще одной особенностью этого города были подземные, выдолбленные в камне дома. Они уходили на два, три уровня вниз, где находились различные мастерские. Девушка бродила по улицам, не зная куда приткнуться. Наконец она пришла к главной площади, где по середине бил фонтанчик, а значит можно было попить и отдохнуть. Малочисленные прохожие оглядывались на нее, но никто ничего не говорил. Попив, она утроилась на каменной плите и посидев так, уснула.

 Очнулась она от того, что кто-то, взгромоздив ее на свою спину, медленно нес по одной из узких кривых улочек. Она хотела было освободиться и закричать, но следующая рядом женщина, ласково погладив ее, показала жестом, чтобы она не беспокоилась. Все так же медленно они дошли до отдельно стоящего дома, состоящего из высокой башни и трех двухэтажных пристроек, отходящей в разные стороны от нее. Мужчина осторожно поставил девушку у порога и, открыв дверь, жестом пригласил ее войти. Он был уже в летах, но тело его было все еще сильным и здоровым, возраст выдавала только немного морщинистое лицо, на которое спадали седые спутанные волосы.

 Все трое вошли внутрь. Сняв обувь, они проводили гостью в главную комнату и усадили ее в кресло с очень высокой спинкой. Мужчина удалился, а молодая женщина села в кресло напротив, разглядывая девушку.

— Ты наверно меня не понимаешь. Но я все равно буду говорить с тобой. Я ждала тебя… очень любопытно было тебя наконец-то увидеть. Ты — это я. Сейчас мы посмотрим друг на друга пристально, и ты сольешься со мной, как и все остальные, так как капли стекая образуют одну большую, так и мы станем единым целым.

Сказав это, она встала, подошла к ней вплотную и нагнувшись к лицу, посмотрела в ее широко раскрытые глаза. Девушке не было страшно. Она как будто вернулась домой, туда, откуда все началось и где все должно было закончиться. Вдруг распахнулось окно и в комнату влетел свежий холодный ветер и потушил горевшую на столе свечу. Еще двумя порывами он опрокинул подсвечник и все еще жидкий желтый воск растекся идеально круглым пятном. Постояв, возле пустого кресла молодая женщина подошла к окну и закрыла его. Это была дочь местного лекаря Альбертина. Ей было тридцать с небольшим, но выглядела она значительно моложе. Многие мужи этого города пытались завоевать ее внимание, но ее не интересовало ни замужество, ни материнство. Вся ее жизнь была посвящена помощи отцу в его тайном деле. Отец Альбертины, Герхард Небельтаг, был уважаемым членом города пользовался славой человека скромного и всегда готового помочь страждущим. За свою долгую жизнь он повидал много чужого горя и с самого начала своей врачебной деятельности пытался создать универсальное лекарство, способное вылечить все болезни. С возрастом он не оставил своих занятий в этом направлении, но подошел в дальнейшем к этому совершенно иначе. Если раньше он, общаясь с алхимиками по всей Европе так же, как и они безуспешно создавал пилюлю бессмертия, которая тогда, по его мнению, и была панацеей. То уже в преклонных годах он понял для себя несколько истин, которыми и руководствовался в дальнейшем.

 Его супруга Анолоисия Небельтаг, урожденная Эстенсон, была бесплодна. Они страстно с мужем хотели иметь детей, но Бог не дал им такого счастья, видимо посчитав, что брака по любви и денежного достатка им будет вполне достаточно. И вот на исходе лет Герхард пришел к мысли о соединении своего увлечения и общего их с супругой желания. Долгими зимними вечерами он вынашивал эту идею, боясь спугнуть и упустить хоть что-то из того, что приходило ему в голову, он все старательно записывал при свете чадящих свечей. Иногда ему казалось, что кто-то неведомый по ночам приходит к нему и еле слышно диктует. В результате этих занятий, Герхард пришел к одному умозаключению, которое возглавило весь его дальнейший труд. В человеке существуют все болезни одновременно, но в скрытом не проявленном виде. В результате определённых мыслей, поступков, намерений, происходит выявление того или иного недуга. Все это он назвал il corpo della morte (тело недуга), которое в своих записях просто сократил до корпоморте. Долгая переписка с неким чинайским ученым Ким Ши, помогло ему понять еще одно. Панацея — это сам человек, но не имеющий никаких предубеждений о своей болезни. Поэтому он решил создать живого корпоморте. По его мнению, он (корпоморте) будет неким отражением всякого приходящего к нему больного и таким образом сможет успешно их лечить.

 Оставив супружницу на попечение многочисленных родственников, проживающих в его большом доме, Герхард отправился в Чинай, чтобы лично познакомиться с Ким Ши. Пропутешествовав почти три года, он наконец вернулся и привез с собой небольшой флакончик с чудесным содержимым. Ши был больше биологом и занимался главным образом плесенью. Его штудии проходили в различных точках Чиная и вот на севере, среди разломленных скал он нашел удивительную плесень, очень напоминающую человеческую кожу. Сначала он даже испугался, подумав, что это кожа только что освежеванного человека, но любопытство взяло вверх и оказалось, что это все-таки плесень. Вверху она висела еще молодой слизью, а ближе к низу становилась все более и более плотной. Ши взял несколько образцов домой и занялся их изучением. Оказалась, что если положить эту слизь на рану, то она моментально регенерировала кожу, не оставляя никаких следов. Затем выяснилось, что при употреблении внутрь, плесень полностью омолаживает внутренние органы. Однажды к Ким Ши принесли крестьянина с оторванной ногой и все с помощью той же плесени ему удалось полностью вырастить оторванную конечность и еще омолодить сорокапятилетнего мужчину почти до состояния двадцатилетнего юнца. Но, к сожалению, плесень так действовала не всегда и не на всех. Загадку же избирательности этой чудесной плесени Ши так и не смог разгадать. Иногда ему казалось, что он близок к тому, что все понять, что все кроется в ментальном складе его пациентов. Но спустя какое-то время приходил новый страждущий и своим случаем разрушал все его домыслы. Вот именно эта плесень и содержалось в привезенной Герхардом склянке.

 Так случилось, что одна из его трех племянниц, которые также жили в его доме, родила девочку. Но не прожив и двух дней крохотная бедняга скоропостижно умерла по непонятным причинам. Безутешная мать так была расстроена, что уснула непробудным сном. Герхард, решил, что это тот случай, который обязательно необходимо использовать. Прокравшись ночью на кладбище, он раскопал маленький гробик и извлек из него бездыханное тельце. Придя с ним домой, он заперся в своей лаборатории и почти неделю не появлялся на глаза родным. И вот однажды ночью он принес в спальню к своей жене, маленькую девочку. Анолоисия тогда спала и когда Герхард положил кроху рядом с ней, она проснулась и ей показалось, что это только продолжение сна. Девочка мило улыбалась, и они всю ночь провели, любуясь на нее и придумывая имя. Так в их доме появилась Альбертина. Настоящая мать Альбертины, Марта, так и не вышла из комы и продолжала оставаться неподвижной, замершей между жизнью и смертью. Герхард сколько ни старался не мог ей ничем помочь. Зато Анолоисия чудесным образом помолодела. У нее увеличилась грудь, налившись молоком, которого было всегда в избытке, и маленькая Альбертина постоянно была сыта и прибывала в превосходном расположении. Ребенок рос быстро и уже к пяти годам она выглядела на все десять. В городе, конечно, поговаривали о колдовстве и черной магии, но открыто не высказывались против того, что творилось в доме у Небельтагов, так как мастерство Герхарда, спасло не мало жизней, среди которых были и жизни весьма влиятельных особ Германии. Ему даже хотели присвоить баронский титул, но он с благодарностью отказался. Альбертина была умна и быстро понимала, и запоминала все то, чему учил ее отец. Они подолгу беседовали, и он рассказывал о всем том, что узнал сам, чтобы его дочь стала намного умнее и способнее его.

 Уже почти на кануне отъезда Герхард рассказал Ким Ши, что он хочет создать спасителя человечества от всех болезней. На что тот его спросил, а нужен ли спаситель только тел человеческих. Герхард тогда ответил ему, что он хочет сначала спасти тела, а уже потом, когда они будут чисты, эти сосуды душ, он сможет преобразовать и природу их психики. На это Ким Ши улыбнулся и сказал, что не даны ли нам болезни именно для этого же воздействия, для очищения и превращения в совершенных человеков путем страдания. Когда, превозмогая различные трудности в том числе и телесные мы сможем достичь счастья. Герхард тогда задумался над этим, но идею свою не оставил.

 Буквально через полтора года Альбертина превратилась в красивую молодую девушку и переняв все учение отца смогла заниматься исцелением. Понадобилось около трех лет работы, чтобы в городе и в близлежащих деревнях все люди были полностью исцелены от всех болезней. Эта провинция Германии теперь процветала и всем остальным казалась неким Эльдорадо. Когда основное было сделано, Герхарду открылось еще одно откровение. Он узрел, что существует одновременно в бесчисленном количестве мирах. Достаточно было направить внимание во сне на то или иное событие, как он оказывался полностью вовлеченным в это и начинал проживать другую жизнь. Однажды он так запутался, что еле нашел обратный путь к тому существованию, в котором ему открылась эта способность. Герхард, как и все прочее передал это знание Альбертине. Она с первого же раза переняла это умение и тоже стала путешествовать по своим различным воплощениям при каждом удобном случае. Но Герхард пошел дальше и предложил своей дочери вобрать как можно больше своих воплощений в себя и тем самым обрести не виданную ранее силу, чтобы можно было облагородить все человечество во всех мирах и бесчисленных вселенных. Он представлял себе это как некую геометрическую прогрессию, когда Альбертина будет включать в себя все больше и больше со все большей и большей скоростью и выйдет на такой уровень, при котором это будет происходить постоянно и с такой скоростью, что станет незаметным. Станет просто ее функцией организма и при этом она сможет благостно влиять на все вокруг облагораживая и упорядочивая мир. Итак, Герхард предложил это дочери. И она, увидев в этом только доброе начало, с радостью согласилась. И только мать, хоть и не понимала до конца всего замысла мужа, качала головой и пыталась как могла их отговорить. Что-то внутри говорило ей что это не правильно.

Глава 21

Герхард иногда путешествовал вместе с Альбертиной. Видя, как продвигаются у нее дела, какую силу и мощь она набирает с каждой ночью, он решил отпустить до поры до времени контроль над этими и заняться подготовкой к ее триумфальному выходу. План у него был такой: распределить в Веруккопферберге в определённых местах минералы, которые бы способствовали силе окончательного преображения Альбертины. С этой целью он нанял себе в помощники соседского паренька для добычи необходимых ингредиентов чтобы можно было их вырастить. И теперь они вдвоем уже несколько недель ходили по длинным шахтам в поисках нужных жил. Сворачивая в ранее не ведомые проходы, они несколько раз заблудились и только чудом выбирались на знакомые пути. Скала, на которой стоял город, был изрыт множеством проходов, доходящих до глубин, в которых было сложно дышать и где было такая жара, длительно вынести которую было просто невозможно. Кружилась голова, тело быстро обезвоживалось и становилось очень тягостно. Но где-то через месяц поисков, все было собрано и поднято наружу, в лабораторию Герхарда. Помощника звали Вилфирд Гоб. Он так заинтересовался занятиями Герхарда, что напросился ему помогать и в дальнейшем, просто за еду. Небельтаг, не видя ничего в этом плохого разрешил ему это, предполагая, что за некоторое время сможет обучить молодого человека, кое каким наукам, что будет ему в дальнейшем только на пользу. Но надо сказать, что Вилфирд был влюблен в Альбертину и надеялся хоть изредка ее видеть в доме, так как та очень редко выходила наружу. Это удавалось ему только во время обеда и ужина, когда все многочисленные жильцы дома Небельтагов собирались в столовой. Альбертина каждый раз при встрече с Вилфирдом улыбалась ему и говорила неизменное гедайхен. Здесь все именно так приветствовали друг друга и это даже выползло наружу и передалось всем соседям. Альбертина понимала, что Вилфирд в нее влюблен и она, не смотря на тот опыт, который приобретала все больше и больше каждую ночь, тоже стала выказывать благосклонность Вилфирду. Те жизни, которые она частично проживала, иногда казались ей чужими, как будто прочитанными в книжках. Однажды Вилфирд решился и написал ей письмо следующего содержания: «Прекрасная Альбертина, не зная, как мне быть, я решился открыться вам в этом письме. Вы для меня стали смыслом жизни, мне уже достаточно и того, что могу видеть вас несколько раз в день, но если вы хоть немного расположены ко мне, то могу ли я надеяться на редкое общение с вами. Искренне ваш Вилфирд.» В постскриптуме было написано место и время свидания. Кое как ему удалось незаметно от всех вручить свое письмо. Все оставшееся время ужина он просидел с пунцовым лицом от смущения и почти ни к чему из еды не притронулся. Выпив же отвар вербены с розмарином, он поперхнулся и извиняясь, и кашляя удалился к себе домой. Надо заметить, что Вилфирд был очень хорош собой. Имел пропорциональное тело, красивое лицо и густые белые кудрявые волосы, что делало его похожим на ангела. Поэтому чтобы меньше умилять местных незамужних девиц, он обычно собирал волосы в хвост сзади. Помимо этого, он слыл одним из сильнейших юношей в городе и неизменно занимал призовые места по силовым состязаниям на ярмарках, проходящих по несколько раз в год. Вместо того чтобы прийти на свидание Альбертина ответила письмом: «Милый Вилфирд. Вы очень приятный молодой человек, я буду рада с вами общаться, но только не тайком от родителей. Если вы не против, то я буду иногда захаживать в лабораторию к отцу, где мы сможем с вами беседовать. Альбертина.»

 Все так и случилось. Она раза два-три в неделю заходила к отцу, где был неизменно Вилфирд, и они подолгу говорили. Иногда к беседе присоединялся и Герхард и тогда все приобретало более возвышенный характер. Через год все было законченно. Минералы были выращены и расставлены, а Вилфирд имел следующий разговор с Герхардом.

— Благодарен вам молодой человек, вы действительно очень помогли и были полезны.

— Спасибо, мне было очень интересно с вами работать. Я многому у вас научился…

— Конечно мне известно, твое отношение к Альбертине, но мне придется разочаровать тебя. Она имеет высокую миссию, которая касается всех и тебя в том числе. Ты наверно уже понял, что она будет той, которая изменит все на свете.

— Да, что-то я начал понимать, но все-таки надеюсь, что…

— Извини, Вилфирд, но это неизбежно, она и сама это прекрасно понимает.

Но так случилось, что как-то на рынке Альбертину увидел старший сын местного градоначальника, Фриц Гауф. Он на днях возвратился из Кельна, где обучался юриспруденции и философии. Учеба была закончена, и Фриц со всей мощью своего жизнелюбия начал искать себя в жизни. В голове у него сложился план того, как это выполнить и на одном из первых мест значилась женитьба. Альбертина же буквально околдовала его своей красотой и безупречным внешним видом. Он, раскрыв похотливо рот следовал за ней на расстоянии нескольких шагов и все заметя это тыкали в него пальцем и тихо посмеивались. Узнав, где она живёт кто она, он тем же вечером пришел в дом к Небельтагам. Полагая, что он самая завидная партия для любой благовоспитанной девушки, Фриц прямолинейно высказал свое желание жениться на Альбертине. Герхард постарался спокойно и очень мягко донести до молодого человека отказ, но этого ему не удалось. Разбалованный вседозволенностью и деньгами, Фриц в полном негодовании покинул Небельтагов, напоследок громко хлопнув входной дверью. Уже за дверьми он поклялся себе отомстить за свой позор и пошел в ближайший кабак выпить и обдумать то, как это получше состряпать. В пивной к нему подсел местный выпивоха Ганс в надежде, что ему перепадет кружка пива от вновь прибывшего. Гансу было немногим за сорок, и он почти весь день слонялся из одного питейного заведения в другое, где разговорами, шутками да разного рода россказнями добывал себе еду и пива. Здесь, увидев хмурого молодого незнакомца, он решил поиграть на его состоянии и посочувствовать.

— Да — протянул Ганс долго — жизнь она такая…

Фриц недовольно посмотрел в его сторону.

— Чего тебе нужно?

— Нет, нет ничего, я просто смотрю вы чем-то опечалены.

— Не твоего ума дело!

— Я и не спорю, просто вдруг бедный старый Ганс может чем-нибудь помочь?

— Ты знаешь семейство Небельтагов?

— Как не знать, конечно, уважаемые люди, хер Герхард заботится обо всех жителях, даже меня несколько раз с того света доставал.

— Понятно, иди отсюда!

— Ну, зачем же вы гоните меня! Давайте все спокойно обсудим за доброй кружкой пива!?

— Черт с тобой, может и правда в тебе прок будет.

Фриц заказал пива и поведал Гансу о своей неудачи. Тот, смекнув, что можно неплохо заработать, предложил ему натравить на Небельтагов церковь, обвинив их в колдовстве. Захмелевший после нескольких кружек пива Фриц оторопело посмотрел на своего собутыльника и потом хищно улыбнулся.

— А ты знаешь, что дело говоришь, я так и поступлю. Найди мне кого-нибудь, кто от них пострадал или хочет получить несколько золотых, и мы с тобой сляпаем на них донос, а дальше просто будем подливать масло в огонь.

 Как назло, в это время проездом в Веруккопферберге был страсбургский епископ Валериан, который был славен невероятной жестокостью и ревностным служением господу. Свою роль он видел прежде всего в искоренении всякой ереси и богохульства. В Германии и Франции у него была своя сеть шпионов, поставляющих ему безостановочно все новые и новые жертвы.

Глава 22

Валериан родился в Италии и был младшим из детей в семье известного во всей Анконе ювелира Аурэлио Манчини. На момент рождения Валериана Аурэлио уже не занимался изготовлением украшений, а имел целый цех мастеровых, которые занимались этим от его имени. Сам же Манчини, был всецело занят сбытом готовой продукции и очень часто пропадал в дальних путешествиях. Мать маленького Валериана Беатрис Манчини, пользуясь частыми отлучками мужа, вела разгульную жизнь и изменяла ему с несколькими постоянными любовниками. Поэтому Валериан почти всегда отдавался на попечение далекой родственнице мужа некой Кларе. Клара имела неопределённый возраст, была с рождения горбатой и необычайно уродливой. Все свою жизнь пробыв девственницей и имея за плечами ужасное детство, где она претерпела множество унижений и обид, Клара преобрела много ненормальных наклонностей. Например, она живьем ела различных насекомых, находя в этом какое-то только ей понятное удовольствие. Она ловко ловила их своими большущими ладонями с искривленными пальцами, и живьем засовывала себе в рот. И покуда бедолаги изнутри царапали ее лапками и челюстями, она в полном бесчувствии лежала и стонала на полу. Еще одним из ее занятий было подсматривать в туалете за тем, как кто-то испражняется. Даже сам зловонный запах доставлял удовольствие. Однажды она обделалась под себя во сне и испытала целую бурю до сих пор неиспытанных ей эмоций. Но на этом подобное пришлось прекратить, так как она боялась, что ее могут выгнать из дому. Было много чего еще, но преимущественно Клара занималась работами по дому и присмотром за потомством Манчини. В дом к ним она пришла очень давно, когда Аурэлио еще не был женат и сам был мастером ювелиром. По доброте душевной он приютил ее, так как родители Клары погибли при нападении грабителей и ей некуда было больше пойти. Аурелио в свое время часто бывал в гостях у своего дяди и тот очень хорошо к нему относился. А потом после свадьбы пошли дети, дом расширили, появилось большое хозяйство и во всем этом Клара стала просто не заменимой. Она лихо разруливала все домашние проблемы и наладила быт так что супруги Манчини были в восторге. Беатрис была очень плодовита и за пятнадцать лет брака нарожала от Аурэлио и не только от него двенадцать детей. Но в конце концов примерно на третий год жизни каждый ребенок умирал во сне при загадочных обстоятельствах. Местные лекари приходил и говорили, что у малюток останавливалось внезапно сердце. Бедные Манчини думали, что это проклятье. Хоть Аурэлио и ходил к различным колдуньям, но проку от этого не было. В конце концов они смирились с этим обстоятельством и всякий раз просто страстно молились о том, чтобы их как можно дольше не коснулась участь их несчастных детей. Несмотря на то, что Валериан был последним выжившим, а Беатрис уже была в преклонных летах и вряд ли смогла еще раз забеременеть, на него все равно мало обращали внимание. Зато Клара с самого его рождения развлекалась с ним по полной. Она так запугала мальчика, что тот был ей послушней собаки. Клара не любила мужчин. От них она видела лишь унижения и насмешки и потому Валериан отыгрывался за всех. Она избивала его, мучила щипцами его маленький писюн, несколько раз живьем закапывала в подвале под землю. В пять лет она призналась ему, что это она, Клара убила всех его братьев и сестер и потом с жадностью смотрела на все те эмоции, которые возникли у маленького Валериана. Она показывала ему засушенные головы и смеялась. А он стоял и писался от страха. Из руки одного из его братьев она сделал себе расчёску и когда хотела напугать Валериана, она подходила и расчесывала его жидкие волосы, а потом всякий раз говорила, что сделает из его костей точно такую же. В присутствии Клары младший Манчини мертвел, он оцепенело говорил и двигался, выполнял все что она приказывала и был подобен механической кукле. Кода же ее не было, то он преображался и с невообразимым голодом хватался за свои игрушки и начинал как умел в них играть. Однажды он наткнулся на маленького мышонка, случайно попавшего в стеклянную банку, из которой не мог выбраться. Манчини сначала долго разглядывал его, а потом засунув внутрь руку схватил его и сдавил его мягкое тельце так, что из него из всех отверстий полезли внутренности. Глаза выпали наружу, и окровавленный мышонок затих. Мальчик разжал кулак и с диким восторгом смотрел на эту картину. Он еще раз сжал кулак, внутренности хлюпнули и частично упали на пол. Валериан был поражен тому, как просто ему удалось изменить то, что раньше было живым. В паху заныло, а потом он разрядился теплой жидкостью, после чего Манчини закрыл глаза и сел на пол. С тех пор он стал промышлять такого рода охотой. Ставил силки, капканы или просто ловил различных животных и давил их. Теперь он величал себя повелителем жизней и начал смотреть на всех с высока, на всех за исключением Клары. 

 Когда Валериану исполнилось двенадцать лет, отец стал учить его своему ремеслу. Но оказалось, что тот к нему никак не приспособлен. Начисто лишенный глазомера и прочих необходимых в этом занятии талантов, Валериан только портил все то, к чему прикасался. Поэтому Манчини после окончания трех лет в приходской школе, продолжил обучение, как лучший ученик, в одном из близлежащих бенедиктинских монастырей. Закончив и его, он каким-то образом сумел сделать умопомрачительную карьеру, и спустя еще пять лет стал аббатом монастыря, в котором учился, после смерти старого аббата. А потом уехав по поручению епископа во Францию, там и остался, получив вскоре еще одно повышение до епископа. Некоторые за его спиной поговаривали, что карьеру он проложил своим задом, так как был смазлив на лицо и очень женоподобным. Став епископом, он развернулся во всю. Прикрываясь именем господа, он мучил и убивал женщин, мужчин при малейшем подозрении в ереси. Епископ был полностью сам уверен, что делает богоугодное дело, а то, что это доставляет еще и такое удовольствие, то в этом ему виделось только еще одно подтверждение того, что он на правильном пути. Всякий раз после неудачного суда, когда подсудимый отказывался принять вину, епископ отсылал всех и запирался с узником в камере наедине. И после нескольких десятков минут всегда получал признание. Что он с ними делал никто не знал. Он только просил всех молится, покуда он работает. Особенно ему нравились красивые женщины. Одно то, что они были прикованы и беззащитны возбуждало его до исступления. Когда закрывались двери камеры, он уже не помнил себя. Похоть вырывалась наружу через все его речи, которые он очень много и подолгу говорил, через все его движения. Он наполнялся страхом своей жертвы, наполнялся ужасом от того, что он делает и своей полной безнаказанностью. Потом он на весь день без еды уединялся в своей кельи и отходил от произошедшего. Он просто молча лежал, как насытившийся кровью клещ и сладострастно с мельчайшей точностью вспоминал все недавно увиденное.

 Первым делом став епископом, он сварил Клару в моче. Он долго собирал эти нечистоты именно для этой цели и когда старуху привезли к нему, он приказал посадить ее в перевернутый колокол, который был доверху заполнен отходами из туалета и поджег под ним костер. Та к тому времени совсем выжила из ума и не чувствуя боли быстро отдала Богу душу. Не увидев мучений Валериан, был так разочарован, что почти месяц ничего не ел и сидел, запершись у себя никого не впуская. Когда он отошел, то стал зверствовать еще сильнее. Молва о его жестокости облетела почти всю Европу, даже матери пугали своих непослушных детей Валеркой-мучителем. Его имя даже появилось в нескольких колыбельных и застольных грустных песнях.

 На момент его пребывания в Веруккопферберге он был лыс, на осунувшимся лице с впалыми щеками выделялись только длинный нос и два маленьких сверкающих нехорошими огоньками глаза. На всех он смотрел всегда высокомерно, как будто тот, кто, напротив, уже был что-то ему должен. Не смотря на окружающее его богатство он не придавал никакого значение обычным человеческим удовольствиям, таким как сон еда и прочие, все его существо теперь было заточено только на то чтобы мучить. И он научился весьма изощренным способам это совершать.

  Написанная Фрицем кляуза попала миную местного аббата напрямую Валериану во время ужина. Курьер, не разобрав с поклоном отдал свернутое в трубочку письмо и быстро удалился. Прочитав, Валериан оживился и понял, что недельная его здесь скука подошла к концу и наконец-то можно вновь окунуться в пьянящий его душу спектакль. Этой же ночью он послал отряд сопровождавших его стражников для ареста Герхарда и его дочери. Так как все развивалось очень быстро, то никто не смог заступиться за Небельтагов и их закрыли в темнице местного монастыря. На утро конечно были требования отпустить заключенных от градоначальника и всех прочих отцов города. Но Валериан Манчини уже был полностью поглощён новой страстью. Через неделю был суд, который не смотря на положительные показания большинства свидетелей признал отца и дочь виновными. На городской площади были возведены два места для сожжения.

 Самым странным для Манчини было то, что, когда он запирался в камере наедине с узниками, он ничего не мог сделать. Всякий раз входя к ним и возбуждаясь от скрипа закрываемой двери, потом Манчини превращался в их присутствии в маленького мальчика. Мальчик плакал, каялся в своих грехах, писался под себя и молил о прощении. Уходя от них, он вожделялся еще больше, чем если бы мучил их. Он стыдился и одновременно наслаждался своим унижением перед ними и потом еще долго в своей кровати оргазмировал от этого, пачкая ночную рубашку и постельное белье.

 В назначенный день казни почти никто не пришел на площадь. Были только стражники епископа, местный ненормальный Фома и еще несколько зевак, которым нечем было себя занять. Мэр, послав депешу о помощи королю так и не успел от того получить ответ. Все было кончено и в знак протеста он закрыл свои ставни и не вышел в тот день на работу.

 Манчини надеялся получить еще больше удовольствия от сожжения, он всякий раз как можно ближе подходил к горящим и внимательно смотрел на их муки. Но произошло еще одно разочарование в его жизни. Когда зажгли дрова и через некоторое время пламя поднялось во всю свою силу, на месте связанной Альбертины никого не оказалось, она просто исчезла. А тело Герхарда превратилось в каменную статую, которую в последствии так и оставили на главной площади в городе в знак скорби и уважения горожан доброму славному Небельтагу.

Глава 23

Огонь проходил как бы сквозь Альбертину, она не чувствовала его смертоносного жара, а воспринимала как колыхание теплого ветра возле ее тела. Когда языки костра скрыли ее полностью, она закрыла глаза и унеслась навстречу тому, что ее сейчас тянуло к себе с неимоверной силой.

 Фон, только фон определят то, какое отношение будет иметь человек к тому или иному. Фоном может стать всякое и стена, и небо, и чувства окружающих, и другие люди. И даже внутри самого человека что-то становится фоном, а что-то выходит на авансцену. Иначе нельзя было бы ничего понять и различить. Это просто необходимость выделять важное и умалять нестоящее. И вот насколько правильно это делаешь, тем эффективней получается жить.

 Алена родилась красивой девочкой. После недели, проведенной в роддоме, так как маме нездоровилось, их выписали. Маму тоже звали Аленой, Аленой Анатольевной. К назначенному времени ее супруг Павел Лаврентьевич стоял в фойе с тремя дурацкими воздушными шариками и замордованным от жары букетом белых пионов. По одному из них суетилось несколько муравьев.

-Паша, милый вот, посмотри счастье то какое! — Алена бережно протянула радостному Павлу спелёнатый сверток. Тот осторожно взял его и улыбнулся, глядя в глаза дочери. Та тоже ему улыбалась. Алена маленькая улыбалась всегда, с самого момента появления. Они никогда не плакала и в моменты недовольства просто закрывала глазки и плотно сжимала ротик. Оказалось, что малышке трудно сосать грудь и Алене пришлось сцеживать молоко и поить ее из бутылочки. Потом Алена маленькая стала подолгу спать и просыпалась только к вечеру. Обследовались и выяснилось, что это не нормально, диагностировали ишемию головного мозга. Алена, сильно расстроившись, стала терять в весе и у нее пропало молоко, поэтому перешли на искусственные смеси. Потом Алена маленькая стала внезапно во время бодрствования часто терять сознание и их положили в больницу. После долгих анализов и наблюдений выяснилось, что у младенца порок сердца. Сердце не соизмеримо быстрее развивается чем остальное тело и в один из дней случиться так, что оно займет все свободное пространство внутри и у него не будет возможности выполнять свои функции. В редкие минуты, когда дочка была в сознании, Алена со слезами как могла нянчила ее и ласкала, понимая, что смерть неизбежна. Павел приходил к ним каждый день. Они выходили в больничный парк и часа полтора гуляли. В груди каждого было мучительно тяжело. Никто не знал, что делать. Оставалось просто ждать. Последнюю неделю Алена маленькая пролежала под искусственной вентиляцией легких. В этот раз она не увидела свою смерть, она поняла, что больше не будет пользоваться ее услугами. Теперь полностью освободившись от телесных уз, ее никуда не тянуло, как раньше, все было тихо и безмятежно. Она наконец-то могла сама управлять любыми изменениями в своей жизни, для нее теперь не было никаких ограничений и от этого всевластия ничего совершенно не хотелось. Она помнила все свои воплощения, вернее ей достаточно было обратить внимание на тот или иной момент и все мгновенно всплывало в голове. Пробыв в этом состоянии неопределённое время, она поняла, что воплощения остальных тоже она, камни, леса и планеты и дальше как в одну, так и в другую крайность — это все она. Осознание этого сделало ее существование бессмысленным и испугавшись всего этого, она юркнула в то, что было ближе всего и поселилась в этом, забыв открывшееся ей.

Глава 24

Полина, посопев на боку перевернулась на спину. Ночь глумливо душила спящих в городе своей духотой, погруженной в сумеречную зыбь. Сиротливо висела полная луна, вызывая ненависть у местных собак, которые то ли выли на нее то ли ругались невнятным матом. Лежать на спине было удобно. Во сне она ногами стянула с себя одеяло и оголила блестящее от пота нагое тело. Ей оставалось спать еще три часа, и она как будто зная это, полностью расслабилась и стала еще реже дышать. В этот момент ей ничего не снилось. Грудь настолько медленно поднималась и опускалась, что со стороны могло показаться, что она вовсе не дышит. Пошел дождь. Крупные капли с оглушительным грохотом падали на карниз и отскакивая от него частично размазывались по стеклу. Вдалеке кто-то запел. То была грустная песня, одна из тех, что возникает в груди произвольно, когда вокруг все складывается хорошо, но всем понятно, что за этим хорошо скоро последует неминуемое плохо. Вот от этого самого чувства и поются такие песни. Люди пользуются ими как оберегами, проговаривая все плохое, для того чтобы оно реально не вошло в их жизнь. Вдруг капли перестали падать также резко, как и начались. Какое-то время после этого стояла полная тишина. Все готовилось к новому дню, новому проявлению действительности, которая пока еще свернута в головах горожан, как пружина, ожидая момента своей разрядки.

 Будильник телефона побулькал миловидную мелодию два раза, после чего был отключен. Полина медленно приподнялась на локтях и выровнялась. Стерев пот с лица, она встала и пошла в душ. Наскоро похлопав себя полотенцам, не одеваясь она вышла на балкон. Солнце еще не до конца выползло из-за горизонта и от того все было освещено багряно оранжевым светом. Деревья отбрасывали длиннющие тени на соседний дом, и крадущаяся меду ними кошка выглядела фантастично. Казалось, что тень это не отъемлимая ее часть, которая сканирует землю на предмет поиска пропитания. Вдруг кошка подняла на Полину светящиеся синевой глаза и с визгом бросилась в ее сторону. Та, испугавшись забежала домой и резко захлопнула балконную дверь. Потом опомнившись, что ей ничего не грозит на последнем этаже, осторожно открыла дверь и выйдя, глянула вниз. Кошка, а возможно все-таки кот встретив своего собрата теперь яростно с ним дрался, выдирая у бедолаги клоки шерсти. Не удачливый соперник какое-то время пытался отбиваться, но видя неустрашимый натиск своего визави, решил ретироваться и несколько раз взвизгнув убежал в ближайшее подвальное окно. Погода опять стала портиться. Поднялся сильный ветер, порывами расшатывая стволы берез, он бился в окна еще не до конца проснувшихся горожан, призывая их скорее подняться и очнуться. Тучи застлали собой небо и опять пошел дождь.

 Но Полине нужно было идти на работу. Пожарив два яйца, она намазала себе еще хлеб маслом и уложила на него два толстых куска сыра. Ей всегда нравилось, когда в бутерброде преобладает вкус сыра. Кинув пакетик чая в туманную от пара кружку с кипятком, она, немного помедлив, налила туда же молока и уселась завтракать. Заедая все медом, она размышляла, что же сегодня ей надеть. Окончив трапезу, она решила одеть вчерашнюю футболку и широкие зеленые брюки, которые недавно купила на распродаже.

 В подъезде пахло старой мочой и выпечкой, посмеявшись такому сочетанию, она выпорхнула наружу и быстро раскрыла красный зонт. Дождь тут же забарабанил сверху, и Полина, почти не глядя под ноги, скоро пошла вперед. Ветер усиливался. Остановка была полностью забита людьми. Они жались друг к другу и тихо переругивались, отдавливая ноги. Пришлось стоять под зонтом. Зато, когда пришел автобус Полина зашла одна из первых. Ее тут же толпой снесло в сторону и дальше она ехала полу раздавленная на окне, не прилично показывая свой зад всему городу. От нечего делать она стала разбирать свое имя и нашла что в нем содержится много чего интересного. Между двумя предлогами по и на существовала частица ли, которая казалась ей теперь похожей на загнанную мышь. Потом если не брать в расчет отсутствие второй буквы н, то в ее имени присутствовало имя Ина, вернее половина этого имени или может быть здесь крылся вопрос о гендерной принадлежности некоего Ина или это значило именно пол как таковой в какой-нибудь комнате, принадлежащей этой Ина. Еще имя говорило ей что нужно идти по линии. Остановку свою она пропустила, но как потом оказалось, что даже если бы она начала пробираться к выходу заблаговременно, то все равно это было бы безуспешно. Люди так плотно стояли, притершись телами, что теперь это было одной единой разумной массой и оставалось только ждать, пока крайние не доедут до пунктов своего назначения. А ехали они видимо далеко. Через полчаса пассажиры наконец-то стали понемногу выходить. При ближайшей возможности вышла и Полина. Позвонить на работу и предупредить об опоздании не удалось, так как телефон оказался разряжен. Постояв недолго на остановке, так как дождь не прекращался, а на оборот только усиливался, она все же решила перейти на другую сторону дороги и поискать остановку, чтобы хоть поздно, но все-таки доехать до работы. Ветер сильно накренял деревья, грозя вывернуть их с корнями, а капли превратились в твердые шарики. Зонт не спасал. В этой части города Полина никогда не была. Быстро оглядываясь, она искала место, где можно было бы укрыться. После высокого жилого дома стояла четырехэтажное здание в цокольном этаже которого располагалось заведение на неновой мерцающей вывеске значилось: бар «Где зеленые воробьи?». Быстро спустившись, она с трудом закрыла зонт и прошла внутрь. Заведение оказалось очень странным. Не смотря на утренний час в нем было полно народу. По середине стоял длинный стол с темно бардовой скатертью, накрытой на множество персон. Люди садились, ели, уходили, изредка перекидывались друг с другом короткими фразами, подходили к окнам, находящимся выше голов, пытались в них что-то разглядеть, уходили в соседние залы. Стоял негромкий гомон и уютная суета. Вдруг в углу раздался звонок стационарного телефона. Все посмотрели на Полину. Телефон продолжал звонить, но к нему никто не подходил. Затем к ней подошел пожилой мужчина и аккуратно, держа за локоть подвел ее к аппарату и жестом показал, что нужно ответить. Полина, помедлив, взяла трубку. Сквозь шум ветра и волн кто-то вкрадчиво спросил.

— Ты не думала почему поют птицы?

— Ну наверно это голосовое общение, призыв самок, отпугивание соперников, сигналы об опасности…

— Есть единственная причина, по которой поют птицы — это желание жить. Если птица долгое время не поет она умирает. Им необходимо все время провозглашать свое право на жизнь, а все то, что ты перечислила это попутное, не очень существенное. По сути, призывая самку или крича об опасности люди тоже провозглашают свое право на жизнь. Но у нас есть еще возможность это делать молча, про себя. Поэтому у нас постоянно в голове крутятся мысли и их так сложно остановить. Для человека остановка мыслительного потока — это смерть, только смерть не физическая, другая, мы ее зовем шаньмонтья.

— А что значит название бара? И кто эти люди?

— Где зеленые воробьи — это коан. Теперь ты будешь его вместе с остальным потоком своих мыслей вращать в себе, как и прочие. Все те, кого ты видишь отвечают на этот вопрос. Им в жизни уже больше ничего не надо. Если хочешь можешь к ним присоединиться.

— Я не знаю, мне надо на работу…

— Видишь слева от себя коридор?

— Да.

— Иди по нему, там есть выход во двор.

Помолчав на той стороне линии, говоривший положил трубку. Раздались оглушающие гудки. Полина тоже положила трубку и стараясь никого не задеть направилась к коридору. Он причудливо извивался, все время открывались какие-то залы, наполненные людьми. Потом коридор с каждым десятком пройденных метров начал расширяться и все это продолжалась до тех пор, пока стенки его не исчезли где-то вдалеке. Полина подняла голову и увидела, что с потолком произошло то же самое, он был непонято где. Вместо него была мгла и светящаяся дымка, иногда опускающаяся до расстояния вытянутой руки. Но совать туда руку Полине вовсе не хотелось. Было не понятно и страшно узнать, что скрывается за ней. Через несколько метров стали попадаться низкие кусты и оказалось, что вся земля вокруг поросла мхом и травами. Потом стали все чаще и чаще встречаться деревья, пока Полина не оказалась в темной, непролазной чаще. Она шла и не решалась повернуть назад, ведь голос сказал, что выход там куда она идет, а ему отчего-то хотелось верить. Под ногами бегали уродливые мыши с непомерно большими головами. Слева Полине на глаза попалась крупная ящерица без головы. Остановившись Полина присмотрелась и увидела, что у нее на спине на вытянутых ножках располагаются три глаза, не мигая смотрящих на нее. Полина поспешила дальше. Оказалось, что рядом с ней по левую руку бесшумно идет лось, а рядом с ним волк, время от времени выкусывающий у того часть живота. Полине начало казаться, что она у себя в голове, что все это плохой дурной сон и нужно было просто проснуться. Но пробуждение на наставало. Ей все также встречались безобразные и ущербные животные и ранее не виданные растения. Через полчаса пути ей встретилась большая поляна, на которой стоял стол и вокруг него десятка два стульев. Он был полностью накрыт и сервирован, но сидел за ним только один человек, медленно и элегантно поедая запеченную курицу.

— Присаживайтесь, сударыня.

Полина молча села напротив. Она узнала его голос, это он звонил ей по телефону.

— Понимаю, что это все вам в диковинку, но вот такой у нас замечательный клуб. Я, собственно, здесь по трем причинам. Во-первых, поесть, во-вторых, сказать, что вам нужно как можно быстрее убегать из этого города, так как вам угрожает смертельная опасность.

— От кого?

— Это не совсем понятно. Я вижу только опасность, и она как бы в вас самой и где-то очень близко снаружи. Поразмыслив, я пришел к выводу, что их две, но от той, что снаружи лучше убежать. А с внутренней, наверно вы сможете справиться сами, она же, по сути, часть вас.

— А третья?

— Да, все как в хорошо забытых древних сказках. В-третьих, я должен указать вам выход, но может быть сначала перекусите? Повторяю, бежать нужно немедленно.

— Нет, спасибо…

— В таком случаи посмотрите на это дерево с обратно стороны.

Говоривший указал испачканным жиром пальцем справа от себя. Полина встала и направилась туда. Это было единственное дерево в лесу без листьев. Оно наверно было уже мертвое. Множество ветвей толстых и тонких переплетались в завораживающие узоры, на которые было приятно смотреть. Рассматривая его крону Полина, увидела почти на самой верхушке большое гнездо, в котором сидел неподвижно черный ворон. Ствол был толщиной со слона и даже чем-то напоминал его. Зайдя за обратную его сторону, Полина увидела в нем медную дверь. Она еще раз посмотрела на своего собеседника, но тот так же чинно и спокойно продолжал свою трапезу. Тогда она открыла дверь и шагнула наружу на освещенную солнцем улицу Парковую, что была в их городе одной из центральных.

Глава 25

За городом возле заброшенного теплопункта, смотрящего на мир двумя разбитыми окнами и походивший на кубический череп, сидела группа бомжей. Они что-то пили и громко разговаривали. Спустя час к ним присоединилось еще двое.

— Вот ребята смотрите кого привел! Знакомитесь — это Димочка. Димон садись, чо как не родной.

— На хрена ты его привел Плешивый, нам и так два дня жрать не чего было…

— Да ты не суетись Федор, он же не пустой пришел! Димон доставай!

Тот, кого называли Димоном скинул рюкзак и выложил его содержимое. Там было много чего и почти десяток консерв, несколько бутылок спиртного, несколько непонятно с чем свертков, но очень вкусно пахнущих.

— Да ты богач! Откуда все это?

— Да, так прикупили по дороге.

— Я же говорил, очень нужный человек, а ты все с наездами. Ну чо похаваем нормально?

Компания оживилась и начла разбирать еду и бутылки.

— А ты ведь не из наших… Одет вроде прилично, ты кто-такой? И зачем нас прикармливаешь?

— А он красивый, ни чо такой! — засмеялась беззубым ртом одна из женщин.

— Ну так иди и поцелуй его прошмандовка!

— Захочу и поцелую, чо ты на человека набросился Федор, он еды принес по мирному пришел, а ты хер собачий на него бочку катишь, не воспитанный ты. Димочка садись к нам у нас тебе удобней будет.

Она похлопала возле себя и опять заулыбалась. А Димочка был здесь не просто так, и вот как все у него начиналось.

 Дмитрий родился в очень благополучной семье успешного архитектора Полозова Вадима Григорьевича. Супруга Вадима Григорьевича — Антонина Анатольевна преподавала анатомию в местном медицинском институте и была особой крайне разносторонних интересов. Ее увлечения включали в себя как изучение насекомых, в частности больше всего ее интересовали социальные насекомые, так и все то, что касается небесной сферы. Дома у них постоянно было несколько муравьиных ферм. Она производила над ними различные опыты, пытаясь изменить либо общественный уклад, либо поменять роли особей. Однажды у нее получилось превратить обычного трудового муравья в королеву семейства. Правда в этом статусе он продержался недолго всего через неделю его съели.

 Отец Антонины в прошлом дипломат в какой-то далекой африканской стране, баловал свою дочь с рождения, от того она выросла высокомерной и вздорной девицей. После смерти отца вся его коллекция масок перешла в семейство Полозовых и теперь со всех свободных промежутков на стенах глядели черные пугающие глазницы. Маски были ценными и им даже несколько раз предлагали их продать, но Антонина всегда была против. Вадим с Антониной были по своему счастливой парой, он немного робкий подкаблучник и она все всегда решающая сама и невольно заставляющая всех вокруг себя боготворить. Антонина долго не решалась завести ребенка, то ли от того, что боялась боли, то ли, потому что ее безупречная фигура после родов могла измениться не в лучшую сторону, поэтому Димочку она родила, когда ей было уже сильно за сорок. Не смотря на поздние роды ребенок был без патологий и очень хорошо развивался. Денег в семье было предостаточно, так что Вадим менял машины почти каждые три года. Не далеко от города у них была дача с огромным домом, куда они выбирались каждую субботу и воскресенье, а иногда и вовсе жили по несколько месяцев подряд. Жизнь их текла спокойно и безмятежно, до тех пор, пока Димочка не вошел в пору мужания. На ту пору его родители были уже на пенсии и устав от бесчисленных заграничных поездок, обосновались на даче и жили там уже безвылазно, оставив большую трёхкомнатную квартиру сыну. Закончив успешно сначала школу, а потом экономический институт, а попутно получив еще и образование программиста, он устроился в крупную фирму и через недолгий срок стал руководителем отдела проектов. Почти сразу после окончания института он обзавелся женой. Миловидная и хозяйственная Варвара, спустя полтора года совместной жизни родила ему близнецов Тему и Данила. Казалось бы, ничего не предвещало беды и новое семейство Полозовых, следуя по стопам своих родителей, также проживет сытую и богатую жизнь, но произошло следующее. Однажды Полозов Дмитрий Вадимович, возвращаясь поздним зимним вечером после работы домой и простаивая в пробке, задумался над своей жизнью. И так его проняли эти думы что, прибыв домой, он не поел и отмахиваясь от всех пошел спать. На утро же, проснувшись еще засветло, он уселся в своей кровати и сказал себе, что больше ни в чем не будет себе отказывать и будет делать только то, что захочет. И в этот момент что-то в его голове щелкнуло и перемкнуло, как будто ужасный демон вседозволенности проник в него и поселился в нем на всегда, а может быть на самом деле так все и произошло. Посмотрев на лево, где спала его жена, он ногой спихнул ее на пол, потом содрав с нее трусы изнасиловал. Варвара задыхалась от боли непонимания и не до конца проснувшись пыталась сопротивляться. Но от этого Димочка пришел в еще больший яростный восторг и несколько раз ударив ее кулаком по лицу, продолжил насиловать. На крики матери прибежали испуганные дети, Димочка же, закончив, повернулся к ним и раскидал их в бешенстве в разные стороны. Потом он оделся и вышел на улицу. Оглушенная случившимся и зареванная Варвара позвонила в полицию. После этого над Димочкой был суд, где его полностью оправдали. Причиной произошедшего адвокат назвал нервный срыв, вызванный перегрузкой на работе, а строптивость жены и не послушание детей стали последней каплей на пути к нему. В этот же день Дима выгнал жену с детьми на улицу и подал заявление на развод. На работу он теперь не ходил и жил накоплениями, которые остались от прошлой жизни. Сначала на все хватало, дорогие рестораны, почти каждый день новые женщины, клубы. Но потом все стало заканчиваться. Родители после судебных разбирательств, полностью перестали общаться с сыном, приютив Варвару и внуков у себя. Несколько раз Димочка просил у них денег, но всякий раз получал от матери отказ. Тогда в отместку он как-то ночью приехал и поджег их дом. Все слава Богу спаслись, но потом еще очень долго отходили от пожара.

 Чтобы прожить Димочка стал сначала воровать, а потом, понял, что намного интереснее заниматься грабежом. Теперь, когда у него заканчивалась наличность, он доставал нож и выходил на охоту. Обычно он поджидал загулявших после ночных увеселений молодых девушек и возвращающихся пьяненькими домой и вымогал у них все деньги, а иногда и насиловал. Раньше Димочка вел здоровый образ жизни, ходил в тренажерный зал, бассейн, конечно, не курил и не пил спиртного, то теперь он разрешал себе все. От этого он пристрастился пить. Когда не было денег, он высаживал по ночам окна в магазинах и набирал себе выпивки впрок. Почти год ему удалось провести такую разгульную жизнь, а потом его посадили за очередное ограбление. Просидел он всего три года, так как сжалившиеся родители позвонили кое куда и заплатили кое кому. Но после того, как он вышел примирения не произошло. Прожив с ними и со своей бывшей семьей меньше недели, он принялся за старое, вернувшись в свою квартиру. Правда теперь, наученный произошедшим, он стал осторожней и хитрее.

 Несколько раз нарвавшись на состоятельных тетенек он смог немного обогатиться. А одна из них позволила даже войти к ней в дом, от куда он вынес все ценное что только мог. Немного насытившись и успокоившись, он ненадолго застрял у себя в квартире, весь день просто валяясь на диване. Он ненавидел каждое утро так как после тюрьмы привык просыпаться в пять утра, а этого так не хотелось. Пробуждение для него было как акт насилия над собой. Какая-то неведомая сторонняя сила и в тоже время он сам, вернее неосознанная его часть, грубо и жестоко вырывали его из сладких ночных грез, где пребывал он в неге и покое, мирно пуская слюну на грязную подушку. Теперь ему даже физически больно было просыпаться, что-то невидимое каждый раз отрывалось от спины и потом это место еще долго болело и ныло до самого вечера. Однажды проснувшись, он понял, что это невидимое, так как на короткий момент смог это увидеть. Это был полупрозрачный корень, от которого мелкими волосками отходило еще множество других. Димочка прошел, еле волоча от боли ноги, в ванную.

— Это что, я прорастать стал? Как какая-нибудь сраная морковь? Что за хрень со мной твориться?!

В ванной комнате он посмотрел на себя в большое во всю стену зеркало. Там был немолодой осунувшийся с мутным взглядом пропойцы мужчина. Трясущимися кистями он коснулся поверхности стекла и заплакал. Ему стало жалко себя, жалко потерянной силы, молодости, благополучия. Димочке вдруг страстно, до боли в висках, захотелось вновь обрести свое красивое тело, чтобы на него также оглядывались красотки, из которых он смог бы выбрать любую. И тут в голове его что-то опять щелкнуло, как в тот памятный раз и он с удовольствием понял, что все еще можно воротить вспять. Для этого нужно просто забирать жизни у других, вот и все. Димочка никогда еще не убивал, поэтому мысли об убийстве были ему страшны. Но чем больше он размышлял об этом, то все более и более находил, что это одновременно заманчивое и новое дело именно то, к чему он шел всю жизнь. Да раньше он избивал, избивал до полусмерти, но никогда не переступал грань, как бы нутром чуя, что хватит он всегда мог остановиться в нужный момент. В тюрьме он тоже бил и его много раз били и все знали меру. А теперь нужно было зайти чуть-чуть дальше и все. Димочка задумался над пришедшим в его голову и тут почувствовал, что боль отступила и ему стало хорошо. После тюрьмы, после того как ему однажды очень сильно отбили голову он начал проговаривать свои мысли в слух. Нет, он прекрасно понимал, что делает, это не было психическим отклонением, просто так он лучше сосредоточивался и мог эффективней строить свои планы. Разговаривал он всегда только в одиночестве.

— Да, теперь нужно как-то поосторожней, в тюрьму больше не надо попадать, там плохо, очень много плохих людей… Надо начать с бомжей, а там посмотрим, что получиться, их точно никто не хватиться. Надо как-то познакомиться… кого-то найти, а потом можно и к себе привезти, а там как пойдет.

В этот день Димочка ходил по окраинам и присматривался. Два раза попадались одиночки, он осторожно следовал за ними по разным помойкам, пока не оказывался в логове, где бомжей уже было около десятка. Это его отпугивало, и он опять шел искать новых бродяг. Один раз, увидев у мусорного контейнера лысого мужчину в длинном черном пальто, ковыряющегося палкой, он решил подойти и заговорить.

— Привет, братан! Как улов сегодня?

Тот с опаской на него посмотрел.

— Не лезь ты, уже седьмой обхожу и ничего нормально нет…

— А я смотри что нашел — Димочка вытащил из кармана кошелек.

— Ни чо тебе проперло сегодня, где взял?

— В этом контейнере, можешь его больше не шмонать там ничего больше нет.

— Блин, повезло тебе…

— Да, ладно не кисни лысый, пойдем, чего-нибудь купим, поедим и все такое.

— Давай, я-то чо, только давай еще и к моим зайдем?

Тут Димочка неслышно про себя заметил, что сегодня можно и познакомиться, а потом начать их кромсать по одиночке. Ведь не понятно было сколько ему жизней понадобиться.

— Да тут на всех хватит, только бухла побольше возьмем. У вас там дамы есть?

— Да полно, а у тебе чо хочется? — Лысый скверно улыбнулся, обнажив полу гнилые зубы и в белом налете язык.

— Не то, чтобы, мы им конфет купим…

— Я тоже конфеты люблю, мы за ними на кладбище ходим, перепадает обычно.

Покуда Димочка закупался, Лысый нетерпеливо ошивался возле урны. Потом он достал оттуда недокуренный бычок сигареты и закурил. Новый знакомый долго не выходил. Лысый стал беспокоиться, но тут звеня рюкзаком появился Димочка, и Лысый опять неприятно улыбнулся.

— Не хера ты так долго, я думал, что ты свинтил уже!

— Да очередь большая. На держи — он протянул ему пригоршню конфет.

— Какие красивые! Как в детстве! Тебя как зовут?

— Димочка, зови меня Димочка.

— Димон значит. Блин все как в детстве. Еще осталось только предложить: давай дружить.

Лысый залился смехом вперемешку с кашлем.

Теперь сидя между Плешивым и женщиной по имени, Марина, Димон рассматривал остальных и понемногу, чтобы не расстроить собравшихся, тоже выпивал. Когда все упились и наелись, к нему обратился Плешивый.

— А ты чо так мало пьешь, ну ка давай по полной! Вишь все уже какие? Надо тебе срочно догонять, а то как-то не по-людски выходит. Гуляем на твои, а ты вроде, как и не с нами…

Лысый налил ему полный стакан и поднес к самому рту. Димон выпил, потом еще. И дальше его уже понесло. Он чувствовал, что не может остановиться и пил пока вся водка не закончилась. Потом к нему лезла Марина с предложением отойти, но отходить они не стали и занялись сексом при всех, под веселые улюлюканья остальных. К ним все время пытался присоединиться Плешивый, но его постоянно отталкивали, говоря, чтобы не мешал смотреть кино. Кто-то стал мастурбировать, кто-то тоже залазил на оставшихся женщин. Когда оргия прекратилась к Димону опять подполз Лысый.

— Ну ты монстр, настоящий мужик! Ты вот нам такой праздник устроил! А мог сам втихушку все прожрать. Вот молодец, ты широкой души человек. Молодец! Ну просто молодец, слов нет…!

Вечерело, все опять собрались в круг и разожгли костер. Начали раздавать оставшуюся еду.

— Может ему про Ленчика расскажем? — предложил кто-то.

Остальные засуетились, что да, мол давайте расскажем, человек нам хорошее дело сделал, надо бы и отблагодарить. И тогда Федор начал.

— Слушай добрый человек. Мы здесь давно обитаем и у нас новеньких почти нет, да и много нас, чтобы кого-то еще к себе принимать. Но ты вроде не чо так, нормальный, можешь с нами остаться. А чтобы отблагодарить тебя, и чтобы ты полностью смог, так сказать, в нашу общину влиться, тебе нужно узнать одну тайну. Что ты потом делать с ней будешь нас не волнует, это твое личное дело, но другим не рассказывай. Никто, конечно, тебя убивать за это не будет, но лучше об этом помалкивать. Так как это такое дело…

— Да вы что мужики, я не болтун, а в чем дело?

— Видишь этот теплопункт?

— Ну ясен пень, вижу, кто же его не видит, надо просто посмотреть на него и увидишь!

— Да, блин я не об этом… запутал меня… а вот что мы там обитаем, когда холодно.

— Да, хорошо утроились!

— Это, да, но там постоянно живет Ленчик и такие как он.

Федор замолчал и пьяно уставился на Димочку.

— И что?

— Блин как бы тебе объяснить? Башка совсем не варит… Ленчик он не совсем человек…

— Да, ладно блин, а кто тогда?

— Вернее человек, но другой…

— Федя, дай я ему объясню — вмешался сутулый парень, которого все называли Макаром.

— Ну давай Макар, я чо-то совсем размяк, пойду отлежусь…

— В общем Ленчик — это один из первых кто здесь поселился, когда теплопункт забросили. А по профессии Ленчик химик аналитик и потому знает из чего можно дурь сделать и все такое. А вот еще что… этот теплопункт работал на, блин как это называется? На гевротемаль… на геотермальных водах, вот! А потом они куда-то исчезли, вот его и забросили. А Ленчик значит эту оставшуюся водичку проанализировал и понял, что из нее можно гнать первоклассную дурь, только там еще какие-то добавки нужны. В общем он сделал первую дозу ну и конечно попробовал. И вот что получилось… он стал одновременно и мужиком, и бабой и теперь может получить кайф постоянно, когда захочет! Понимаешь!?

— Ну блин ты рассказал, а не проще ли просто с бабой переспать?

— Не они рассказывают, что это не сравнимо. У них что-то там внутри вырастает, что им кайф дает. Они не пьют ни колются, ни трахаются, даже не едят, все этот орган им дает в избытке!

— Да, ладно!

— Ну епт, не верит! Вот если хочешь, тоже можешь замутить такое и стать таким как Ленчик! Это тебе наш подарок, так сказать в знак признательности и посвящения одновременно.

— А сами почему не пробуете?

— Не многие попробовали, а мы те, что остались, побаиваемся, стремно как-то. Видим, что тем хорошо, прет их и все такое, но стремно чо-то… Если припрет и жрать совсем будет нечего, то выпьем Ленчикова зелья… а пока не, не тянет…

Димочка задумался, в его пьяной шальной голове опять кто-то говорил, что это то, что ему нужно, а убить он всегда успеет, не сегодня так обязательно завтра.

— Ну хер с тобой, веди меня к этому Ленчику! Будем кайфовать!

Макар поднялся на тонких неустойчивых ногах и побрел к теплопункту. В след за ним пошел и Димон. Дверь была не заперта и открыв ее ногой Макар дожидался неофита. Внутри оказалось очень тепло и приятно пахло в отличии от улицы, где помойные запахи перебивали все на свете.

— Вот это первый этаж, дальше второй, здесь мы и ночуем, а ниже их царство располагается, мы туда обычно не ходим. Не бывает, конечно, спускаемся, но не часто. Так поздороваться…

Впереди виднелся небольшой люк, из которого доносились мелодичные звуки чьего-то голоса и лился заманчивый теплый свет. Макар подошел ближе и засунув голову вниз громко прокричал.

— Ленчик, Ленчик, к тебе еще один хочет, принимай постояльца!

Потом он встал, зачем-то отряхнул колени и подошел к Димочке.

— Ну давай спускайся, я договорился. Удачи тебе! У тебя денег не осталось случайно?

Димочка протянул ему кошелек с оставшимися деньгами и заворожённый пополз к люку.

— Ну ты человечище, спасибо! Тебе они уже точно не понадобиться. Давай, пока.

Димочка спустился в люк и оказался в большой зале, где на подушках возлежало множество людей. Не понятно откуда, а вернее отовсюду шел свет, сам воздух светился. На него никто не обращал внимания. Походив, он увидел еще один люк, из которого шел свет другого цвета и как ему показалось по-другому пахло. Он спустился еще. Там оказалось еще большее помещение, чем предыдущее и тоже множество людей на таких же богатых подушках. К Димочке подошел большой грузный человек. Не смотря на огромный рост и тучность двигался он грациозно и легко.

— Это я Ленчик, садись.

Действительно его лицо, как лица прочих здесь, было без растительности и носило черты одновременно как мужчины, так и женщины. Голос был мелодичный и приятный на слух. Откуда-то снизу неслась приятная музыка.

— Ты значит к нам решил? Ну это хорошо, теперь у тебя все измениться, ты станешь богом, ну или почти им, вот увидишь… У тебя вопросы?

— Нет, то есть да… как это у вас так все чисто и подушки такие дорогие, вы же бомжи и вообще все как-то так необычно… и просто одновременно…?

— Да мы многое можем, это все у нас внутри рождается, а потом все наружу выходит, у тебя тоже так будет. Но в основном всем хватает только одной подушки. Нет первое время из тебя много что попрет, но потом сам поймешь, что достаточно одной подушки. Через какое-то время у тебя на ней появится своя личная янтра и тогда вообще настанет полный ништяк! Ну что готов? Пошли?

— Да пошли — еще раз очумело рассматривая окружающих проговорил Дима.

Они спустились еще на несколько этажей вниз и прошли в комнату, где внизу был люк с прозрачным иллюминатором.

— Сегодня немного бурлит моя хорошая, это к ясной погоде, все ладушки будет.

Достав из ниши запыленный бутыль, Ленчик протянул его Диме.

— Держи, можешь прям из горла…

— А сколько пить-то?

Ленчик приятно улыбнулся.

— Да сколько хочешь, сколько влезет, можешь все выдуть, у меня еще есть.

Дима, открыв бутылку стал с жадностью пить. Он выпил все, чтобы точно получилось, чтобы точно стать богом, как говорил Ленчик, чтобы стать лучше всех их. Жидкость была приятная на вкус и попадая на язык тут же как бы испарялась, растворялась на нем.

— Ну вот и все. Ты тут оставайся, сейчас заснешь ненадолго, а потом, потом сам все поймешь. То есть как жить дальше поймешь. Пока.

Ленчик также грациозно удалился. Действительно после десяти минут Димочку стало клонить в сон, чему он не стал сопротивляться и сначала поудобней уселся, а потом и вовсе распластался на полу.

 Снилось ему следующее. Видит, что на самом деле он не взрослый бывший зэк Димон, а маленький мальчик в коротких шортах и бледно зеленой застиранной рубашке. Стоит он возле киоска с мороженным и завистливо смотрит как люди покупают лакомство и тут же начинают его есть. Тут в очереди он увидел своего одноклассника Колю Измайлова, которому тоже купили вожделенную порцию в виде белого брикета. Коля подошел к нему почти в плотную и развернув обертку стал лизать. Стояла жара, и Димочка растерянный смотрел на Колю и все не решался попросить у него лизнуть мороженное. А тот видя состояние одноклассника, стал еще и причмокивать. Внутри Димочки стала закипать злоба. Она буквально его душила, ему начинало казаться, что если сейчас он выхватит у того мороженное, то просто умрет. А Коля стал еще и рассказывать о том какое это вкусное и замечательное мороженное. Тогда Димочка, не вытерпев, кинулся на него, но вместо мороженного у него в руках оказалась что-то очень неприятное и вонючее. И стоял он теперь покалено в чем-то липком и тоже вонючем. Посмотрев на верх, он увидел светлое пятно уличного туалета. Поняв, где он находится, он громко закричал и заплакал. Глаза как-то сами собой закрылись, и он с ужасом почувствовал, что его кто-то ест. Кто-то неимоверно большой и сильный стал заглатывать его живьем. Димочка все так же продолжал кричать. Оказавшись внутри, он замолчал и огляделся. Было темно и сыро. Потом оказалось, что он спит в своей кровати…  

 Сколько продолжался сон он не знал, но проснувшись ему показалось, что прошло несколько лет. Да с его телом что-то произошло и медленно раздевшись Димочка начал изучать себя. Длинные волосы свисали словно мокрые тряпки и мешали взгляду. Он, скрутив, откинул их назад. Тело было потным. Где-то на сантиметров десять оно стало выше. За время сна он сильно похудел и кости легко прощупывались длинными высохшими пальцами. У него появилась грудь. Она висела двумя небольшими мешочками и оканчивалась жесткими сучками сосков, при прикосновении к которым становилось очень больно. Живот раздался и стал уродливо большим со множеством шишек по всей площади. Ноги тоже изменились, бедра и голени не имели совсем мышц. Вместо них их опутывали какие-то толстые жилы, похожие на прозрачные трубочки, по которым текла синяя жидкость. Стопы же удлинились и выглядели как клоунские ботинки, пальцы не имели ногтей и были немного искривлены. Димочка стоял и не знал, что делать, злость глушила все его мысли. Вместо полового члена у него появилась густая растительность из толстых рыжих волос, которые больше походили на газонную траву, они медленно шевелились, шурша друг о друга. Но самым примечательным изменением были его зубы. Димочка ощупал свое лицо и дотронулся до них предварительно открыв рот. Непомерно длинные и острые они под углом выпирали наружу. Их было больше, чем должно быть, только снизу он насчитал их около тридцати. Трогая их ему казалось, что они тоже, как и волосы в паху шевелятся. Димочка был разъярен, подойдя к одному из лежащих, он хотел было сорваться и избить его, но что-то помешало ему это сделать. Вместо этого он просто стоял и зачарованно смотрел на него. Через несколько мгновений к нему пришла похоть. Пытаясь избавиться от нее, он отошел от спящего и подошел к другому. Но похоть только усилилась. Злость также не отпускала его, а только возрастала. Он подходил то к одному, то к другому и эти два чувства, полностью лишившие его ума, сопровождали все его созерцания. Наконец он дошел до спящего Ленчика и принялся его расталкивать.

— Что со мной?!! Вставай!!! Что со мной?!!

Ленчик медленно раскрыл глаза и осмотрелся.

— Привет…

— Что со мной…

— Не знаю…

Димочка, упал на колени и заплакал, теперь ко всему присоседилась еще и жалость к себе.

— Ты сказал, что я стану богом!!!

— Возможно в тебе что-то было не так с самого начала… Я не знаю. Тебе лучше уйти отсюда…

Димочка и сам чувствовал, что не может здесь больше находиться. Физически ощущалось, что ему здесь, где царят гармония и умиротворение, не место. Воздух выталкивал его, он уже еле держался, чтобы не побежать. И одевшись, он спешно ушел.

 Видимо прошло действительно много времени, потому что вместо лета была середина весны. Снег большими синими пятнами лежал на темной земле и загадочно мерцал при свете луны. Изо рта шел густой пар. Вскоре он окутал лицо Димочки и стал изморозью оставаться на волосах. Ночь еще не собиралась заканчиваться, и он решил пойти в город поискать себе приют. Теперь в его голове было только одно желание, желание убивать, голыми руками рвать всех, кто ему попадется, мстить за себя, за то, что он не стал богом. Последний раз посмотрев на теплопункт, он двинулся прочь.

Глава 26

Теперь, спустя месяц, Полина вспоминала свое опоздание на работу и все что с ней приключилось, как что-то не реальное, как дурной сон. В тот день, вернувшись домой, она сначала хотела последовать совету и убежать, но потом поразмыслив, решила, что бежать ей некуда, что едва наладившаяся размеренная жизнь даже если и закончится, то она от этого не расстроиться. А посему Полина успокоилась и стала жить как прежде.

 В конце лета, в августе, она встретила свою первую любовь. Раньше, очень давно они учились в одной школе в параллельных классах, он ей очень нравился, впрочем, как и она ему, но дальше смущенных переглядываний дело тогда не дошло. Так и закончили они школу, а потом потеряли друг друга из виду, поступив в разные ВУЗы. Теперь же смущение прошло, дав волю новым зрелым чувствам. Они встречались каждый день и уже не могли обходиться друг без друга. Жизнь стремительно несла их вместе, не давая передохнуть. Он сделал ей предложение, она согласилась и уже после месяца супружеской жизни Полина забеременела. Он был счастлив, она тоже. Вместе с беременностью Полина приобрела еще одно странное состояние. Она не часто ненадолго стала впадать в ступор. Начиналось с того, что она на что-то засматривалась, а потом полностью выпадала из реальности. Ее тело как будто растворялось в воздухе и ей казалось, что она пропадает, исчезает из жизни. В эти моменты она ни о чем не думала, наступало затмение сознания непонятно чем. А потом, когда это нечто проходило, вновь все становилось на свои места. Супруг почти все время был на работе, приходя домой поздно и видел это редко. Пару раз во время приступов он пытался ее окликнуть, но ее окаменелое тело никак не отзывалось. После этого он всякий раз предлагал ей обратиться к врачу, но Полина отсмеивалась, говорила, что все это не серьезно и скоро пройдет. Через какое-то время это состояние стало посещать ее только тогда, когда она оставалась одна. Эти затмения казались ей чем-то очень значительным, где-то очень глубоко она понимала, что вовремя их происходит какая-то важная подготовка, которая пригодится ей в дальнейшем. Во время них кто-то непомерно великий и могущественные учит ее чему-то тайному и сакральному.

 Прошел где-то месяц благополучной беременности. Она все также ходила на работу, была счастлива от того, как все складывается и придумывала имя будущему ребенку. Однажды в автобусе по пути домой Полина увидела где-то вдалеке сонм разноцветных точек, среди которых больше всего было черных. Скопление двигалось, как будто кто-то сверху их перемешивал ложкой. Через мгновение это явление пропало. Но выйдя из автобуса на своей остановке, она увидела это вновь. И теперь с этого момента она стала их видеть каждый день по несколько раз. С каждым днем они на немного приближались к ней и к концу зимы из них вырисовалось какое-то существо, которое медленно, но уверенно к ней пробиралось. К началу марта Полина уже отчетливо видела уродливую серую фигуру, идущую к ней откуда-то издалека. Чем больше становился живот, тем ближе становился и этот человек. К началу апреля, когда снег белыми проплешинами еще лежал на набухшей от нетерпения земле, серый человек находился уже на расстоянии пятидесяти метров. Полина ничего не говорила своему мужу и врачам, надеясь, что эта галлюцинация с родами пройдет. Но с каждым днем ей становилось все тревожней и уже начинало казаться что это не галлюцинация. Серый человек все также появлялся на несколько мгновений, а потом исчезал, как бы напоминая, что он идет и через какое-то время все-таки до нее дойдет.

 Однажды ночью Полине стало дурно. Ей срочно захотелось наружу, на свежий, холодный воздух, чтобы можно было волю надышаться и остыть. Не будя мужа, она скоро оделась и тихо выпорхнула из квартиры. В этот же момент Димочка вступил в город.

 Выйдя на улицу, она несколько раз вдохнув, успокоилась. Что-то внутри ее говорило ей что все хорошо и идет так как должно быть. Пнув лежащую на дороге банку, она решила прогуляться и направилась к парку, который недавно облагородили, поставив там скамейки и фонарные столбы.

 Сюда в новостройки, на окраину города они переехали недавно. Скопив денег и немного заняв у родных, муж купил двушку в этом районе, чтобы полностью уже ни от кого не зависеть. Дом, где жила Полина признали в аварийном состоянии и снесли, компенсации никакой не последовало, так как администрация жилищного управления умудрилась как-то подделать документы о том, что все жильцы согласны со сносом жилья и не претендуют на новое. На них подали в суд, но дело так и не смогли выиграть. Все расселились по родственникам, а кто мог те купили квартиры в пригороде. Полина с мужем после этого все время переезжали, мыкаясь по съемным квартирам. Но теперь этому пришел конец, и они могли свободно вздохнуть и успокоиться.

 Фонари в парке горели не все. Тусклый какой-то нервный свет кругами лежал на тропинках, соперничая с полной желтой луной. Полина все шла и шла, углубляясь в парк пока, что-то не остановило ее. Повернувшись, она увидела его. Он стоял за ее спиной в десяти метрах. Полина стояла, замерев и крепко обняв свой живот. Димочка пристально смотрел на девушку. Он подошел к ней еще ближе и теперь их разделяло всего несколько метров. Он видел, как округлились от страха ее глаза и посмотрев вниз заметил ее круглый живот. Внутри него что-то опять щелкнуло, и он понял, что не все потеряно, что нужно съесть то, что находится у нее в животе и вот тогда он обязательно станет богом. Эта мысль стала пульсировать у него вместе с черным сердцем и он бросился на нее, выставив вперед зубы. Как только он вгрызся в нее произошел взрыв.

 Полина взорвалась и все то, что было в ней в сжатом виде стало высвобождаться, стало с невероятной скоростью распространяться во все стороны, стукаясь друг о друга и завихряясь. Она была одновременно и центром этого и всем тем, что распространяется. Ей стало хорошо, она родила, она стала молодой вселенной, которой предстоит еще много что сделать, сотворить, создать новое, чего до сих пор никогда не было, что будет удивительным и бесконечно благостным.