Архауэр

Память — монстр,

что живёт в глубине души.

Вечно голодный монстр,

который всегда платит

тебе той же монетой.

Глава 1. Некромант

Мне всё равно, кому служить. Мы все — Атман. У Атмана нет языков, национальностей, религий. Но разделяя людей по этим признакам, Бог испытывает нас, одновременно познавая себя. Мы же должны стремиться к единству, ибо самое главное, что в нас есть — это душа — божественная энергия, данная нам от рождения. У неё нет личности, нет пола, нет прошлого, настоящего и будущего — есть только вечное сейчас. Душа существует в вечности, но, исполняя волю Творца, временно облекается в физическое тело и обретает ум. Это у ума и тела есть такие понятия, как язык, национальность, религия и прочее, что затуманивает взор души, внушая ей мысль о разделённости с другими душами. Вышеперечисленные явления — атрибуты ума и тела, но никак не души. Но куда же они деваются, когда человек уходит за Черту? Они стираются! Личность — это порождение ума. Ум — согласованная работа головного мозга. Он исчезает также легко, как и появляется, когда отключают батарейку в виде кислорода и глюкозы. В конечном итоге от вас остаётся только душа, лишённая тела, а вместе с ним и языка, на котором вы говорили при жизни и считали родным, лишённая национальности, ибо душа рождена в вечности от Бога, а не в определённой стране на Земле. Личность со всеми её чертами, знаниями, взглядами, вкусами канет в Небытие вслед за мозгом. Тело просто рассыплется в прах. Останется только вечная душа, лишённая каких-либо атрибутов.

Я с детства это понимал. Наверное, на меня ещё наложил отпечаток мой странный дар, который я не мог объяснить и плохо понимал. Но действовал я всегда по наитию. Я — некромант, и миссия, возложенная на меня Высшими Силами — это упокаивать души умерших насильственной смертью. Я упокаивал сотни душ советских солдат во время Второй мировой войны. И ещё я упокаивал и души немецких солдат. Для меня все души равны, и я не мог кому-то отказать из-за земных обстоятельств. Ибо все мы — Атман. На той стороне нет разделений по религии, языку и национальности. И когда они переходили туда, погибшие в одном бою друг против друга, они уже не являлись теми, кем были на Земле. Передо мною представали просто маявшиеся от неупокоенности души, не помнившие себя в прежней жизни, не затуманенные ничем. О том, где русские, где немцы я угадывал чисто по дислокации, а бывало, что мне и не удавалось определить, ибо все они были перемешаны. Я упокаивал каждого, кто попадался мне на пути.  И у меня и в мыслях никогда не было кому-то отказать.

Я служил медбратом в госпитале. Ну и параллельно исполнял свои обязанности некроманта. Только никто о них не знал, за исключением одного моего близкого друга.

Затем было ещё несколько войн, включая войну в Афганистане, где я упокаивал души русских солдат и души «духов», опять же, абстрагируясь от земной ситуации. Потому что по-другому было никак. Ибо для меня все равны. Для меня все дороги. Каждая душа требует упокоения. А её земная жизнь — это всё не по-настоящему. Земная жизнь — это спектакль, порождённый умом. Ум несёт за неё ответственность. Не душа.

Я знал нескольких русских некромантов, которые упокаивали всех. И наших, и немцев, и британцев, и японцев, и итальянцев. Короче, всех, кто попадался под руку. И вот, среди них была одна девушка. Она выполняла свою работу, но всё-таки кривила душой, когда дело доходило до наших земных врагов. Она тянула всегда до последнего, но потом всё-таки упокаивала. А затем долго-долго молилась в каком-нибудь укромном месте. Хотя, совесть её была чиста! Наоборот, она поступала плохо, когда оттягивала время и считала, что не должна упокаивать немцев. У нас, некромантов, не было, нет, и не будет никогда врагов. Я пытался ей это доказать, но она, в силу юности и неопытности, возражала мне обратное. Она тоже служила медсестрой.

Естественно, если б у меня не было медицинского образования, и меня призвали бы в боевую часть, я бы самоотверженно исполнял свой долг перед Родиной, но продолжал бы упокаивать всех. И мне было бы плевать, что они — те, кого мне, возможно, предстоит упокоить, нацеливают на меня дуло автомата. Я — как орудие в руках Бога, я делал то, что он на меня возложил. У меня не было никаких обид, чувств, включая чувства мести и гнева. Я оставался холоден, и просто делал свою работу.

Может, кого-то шокирует то, что я рассказываю. Многие, сто процентов, посчитают меня предателем Родины, но я не ставлю своей целью обесценить всё, что нам дорого, всё чего мы добились, и на чём зиждется наша государственность. Я просто констатирую факты и рассказываю, как на самом деле устроен мир. Верить мне или не верить — ваше право. Но если вы готовы, я открою вам тайны мира, о которых вы даже не догадывались. Сразу предупрежу, что моё повествование будет нелинейным. В последние годы память подводит меня. Я расскажу всё, о чём вспомню. Простите, если воспоминания окажутся разрозненными.

***

— Арх… Архау… Архауэр! Чёрт, что за дурацкая фамилия? Где тебя носит?

Я выныриваю словно из глубоких вод на поверхность этой страшной реальности после продолжительного потустороннего контакта, и до меня, словно сквозь вату, долетает голос врача.

Госпиталь до отказа забит раненными, и каждый час привозят новых, медсёстры валятся с ног, а я, видите ли, сижу, прохлаждаюсь. Хотя присел я только на минуту, а до этого общался с мёртвым, выполняя свои прямые обязанности. Его дух незримо парил вокруг меня, куда бы я ни шёл, за шприцами или в прачечную, или развести обед из столовой. Я оставался единственным ориентиром для духа, оказавшегося в новой для него и кажущейся враждебной реальности, поэтому он летал за мной, как приклеенный.

Врач совсем седой с глубокими морщинами под глазами. А ведь ему ещё нет тридцати! На войне один год идёт за десять, а она длится уже около трёх лет. Только надо мной время будто не властно. Небеса даруют мне здоровье и силы, чтобы я успел упокоить как можно больше душ за свою земную жизнь.

— Я только присел. Я сейчас.

Емельяненко недовольно фыркает:

— Расселся! Марш в процедурную!

Я терплю такое неуважительное отношение. Мне плевать. У меня давно нет чувств. Есть только моя главная обязанность. А души… Мне их так жалко. Как они жмутся ко мне, как к всесильному, будто маленькие ученики к наставнику. Потеряв тело, они кажутся себе беззащитными, они просто ещё не осознают своей истинной силы.

Первое время я ещё что-то пытался им доказывать, пока не понял, что жизнь здесь и жизнь там — сильно отличаются друг от друга. Вспоминая себя, я удивляюсь, каким наивным когда-то был, необстрелянным птенцом, Иванушкой-дурачком, на которого взвалили слишком много. Практически никто из них ничего не помнил, но если и попадались те, для кого прошлая жизнь на Земле не была пустым звуком, они тут же начинали в буквальном смысле плакаться мне в жилетку.

«Вы сами во всём виноваты. Вы и ваш любимый фюрер», — втолковывал я им. Они уверяли, что их одурачили.

«Одурачили? — возмущался я. — Так кто же его выбирал? Вы сами же его и выбрали!»

Они маялись возле меня понурые, боясь, что я откажусь от своей главной обязанности, но я, поскрипев немного, всё же упокаивал их.

Хотя однажды я, как и моя знакомая, покривил душой. Довелось мне как-то упокаивать одного немецкого генерала. Скажу честно: назвать его человеком не поворачивался язык. Да и называть его зверем я считал недопустимым, потому как даже дикие звери так не поступают, не творят таких ужасных вещей, как он и подобные ему. Он сжёг три деревни вместе с жителями, а потом приказал собрать образцы пепла, чтобы подтвердить какую-то бредовую теорию в своей голове. Наши разведчики разработали операцию — хотели взять его в плен в качестве «языка», но в итоге план провалился, а генерал был случайно застрелен. Я тянул до последнего, но, в конце концов, мне ничего не оставалось, как помочь его духу уйти. Мне с детства вдолбили непреложную истину: что каждый неупокоенный дух должен быть упокоен, и плевать на земные обстоятельства, ибо, чем больше в мире некроэнергии, источаемой мёртвыми, тем сильнее она влияет на живых, дестабилизируя их состояние, вызывая агрессию и прочие негативные эмоции. Люди, наделённые некромантическими способностями, появились со времён первого убийства, и с тех пор их главная миссия — не допустить распространения некроэнергии в больших масштабах. Мои учителя также говорили мне, что она способна вызвать тепловую смерть Вселенной, если её станет больше, чем энергии живых. И я склонен им верить, ибо после всего того, что видел и испытал я, у меня нет поводов не доверять им.

Когда началась Великая Отечественная война, мне исполнилось только восемнадцать. Я окончил два курса медицинского университета, поэтому на фронт меня взяли медбратом — для врача знаний и практики было маловато, но в критических ситуациях, когда не хватало хирургов, мне поручали проводить несложные операции. В госпитале я прослужил три года, а затем меня направили в медбатальон, с которым я дошёл до Берлина, и остался в этом городе до зимы, так как тяжелораненых нельзя было транспортировать. Как сейчас я помню громадные пушистые хлопья снега, кружащиеся над развалинами, над опустевшими убогими улицами, смотрящими провалами выбитых окон, над разбитым сердцем врага, который сам во всём был виноват. Та зима была очень ранней и снежной.

В Берлине я встретил одну немецкую некромантку. Вражды между нами не было, ведь мы, по сути, были на одной стороне, оба служили высшей идее, которая объединяла таких, как мы. Но она сказала мне со всей холодностью, на которую только была способна: «Я ваших упокаивать не буду!»

Вот как! Значит, мы, русские некроманты, должны были упокаивать всех, а они — только своих. Какое лицемерие, однако! Впрочем, на той войне я понял, что не только русские некроманты, а вообще, русские люди всегда за всех в ответе и являются тем локомотивом, который тащит за собой весь остальной мир, дабы он не погряз в деградации и разложении.

Я ничего ей тогда не сказал, но нечаянно мы встретились вновь. Я пошёл за водой, а та девушка, бледная и исхудавшая, словно тень, что-то искала на руинах одного здания. Возможно, это был её дом или дом её родителей. Поравнявшись с ней, я поздоровался. Она окинула меня хмурым взглядом и спросила, как моя фамилия.

— Архауэр, — ответил я.

— Ты — еврей?

— Да. Русского происхождения, — сказал я твёрдо.

Её брови тут же поползли вверх, а лицо невольно искривилось в пренебрежительной усмешке. Надо же, семена губительной античеловеческой философии проросли даже в ней, и пусть не укоренились до конца, но перечеркнули в её душе всё светлое, гуманное и созидательное.

— Тебе повезло, — сказала она. — А то бы наши тебя на мыло пустили.

Меня передёрнуло от её слов, но я постарался ничем не выдать своего смятения и подавить негатив, поднимающийся в душе.

— Высшие Силы хранят некромантов, — ответил я.

После того короткого разговора с ней я почувствовал, что вымазался обо что-то грязное, как после упокоения того генерала. Я долго не мог простить себе этого и начал считать себя предателем Родины. Наверное, отчасти так и есть.

Однажды я заспорил на эту тему с одним некромантом, отказавшимся от своей миссии. Он доказывал, что мне нужно было последовать примеру той немецкой некромантки и упокаивать только своих. Но на той войне я ощущал себя врачом, стоящим перед выбором: лечить или не лечить врагов. Лечить — значит, стать предателем Отечества, не лечить — предать себя, свою профессию, и вообще, врачевательство, как явление. Я рассудил так, как меня и учили в Школе некромантов: что следует исполнять долг, возложенный на мои плечи Небесами, в любых обстоятельствах. Если мне даны силы, дан дар, то я обязательно должен упокоить как можно больше душ, ну а что будет с ними дальше, будут ли они отвечать за содеянное на Земле или нет — это уже не моя забота.

Я ответил тому некроманту, что должны существовать вещи выше войны, иначе она будет вечной, иначе мы просто истребим друг друга. Как забавно, что он так и не отправился на фронт, но когда я вернулся, набрался наглости так смело судить меня. Иногда я не хотел иметь никаких дел с живыми.

Нет ничего более живучего, чем идея. Идея нацизма жила и пережила множество катаклизмов и новых философских течений, которые, подобно гардеробу модистки, сменяли друг друга чуть ли не каждый год. Ни одно из них не смогло эту идею окончательно придушить, уничтожить не только её тело и корни, но и семена, чтоб они не проросли в будущих поколениях. К сожалению, она выжила и периодически возрождалась с переменным успехом в некоторых юных неокрепших умах. В девяностые, в соседнем со мной подъезде жил один парень, который тусовался в компании скинхедов. Дружки часто собирались у него. Бритоголовые, ещё толком не понимающие, чего они хотят от жизни, да и что такое, эта самая жизнь, они уже возомнили себя проповедниками новой эры, благодаря которым она непременно наступит. Мой сосед был вполне благообразным, добропорядочным молодым человеком. Он учился в университете, а после учёбы подрабатывал охранником в магазине, однако то, о чём он думал… Хотя, у нас пока что ещё не дошли до того, чтоб судить человека за его мысли, пока они — лишь мысли, а не конкретные действия. Как-то раз мы заговорили на тему политики, и я спросил его: «Как же твой дед, который воевал? Тебе не кажется, что своими взглядами ты оскорбляешь память о нём?»

Я ожидал услышать волну негодования в свой адрес, но парень остался спокоен. Он сказал, что любит и уважает своего покойного деда, и что воевал он за то, чтобы будущие поколения были свободными, и сами делали свой выбор. И он, его внук, этот выбор сделал. Так я понял, что его неокрепший мозг сжёг пубертатный гормональный взрыв, и пройдёт ещё немало лет, прежде чем извилины в его мозгу восстановятся и начнут «варить». А сосед мой ничуть не растерялся, свято веря в свою правоту. Он спросил у меня: «А вы воевали?» Что я мог ему ответить? Я ответил ему «нет». Моя война всегда была незримой.

Глава 2. Школа некромантов

Мои воспоминания очень обрывочны. Например, я чётко помню момент, когда меня забирали в Школу некромантов. Но всё, что произошло после, покрыто мраком, в котором, будто всполохи погибших звёзд, вспыхивают разрозненные обрывки событий, произошедших словно не со мной.

В ту ночь бушевала сильная гроза. Дождь лил, словно сумасшедший. Яркие розовые молнии расчерчивали небо кровавыми зигзагами. Я без сна лежал в постели, натянув одеяло до самого носа. Мне было девять лет. И ровно в тот момент, когда ко мне в комнату ворвался запыхавшийся, взъерошенный отец, я понял, чётко осознал, что время моего детства, когда я сорванцом носился с соседскими мальчишками, предаваясь шалостям и глупым забавам, подошло к концу. Я не мог с точностью сказать, что со мной не так. Я старался быть как все, но тяжесть моего дара накладывала отпечаток на мою личность. Я чувствовал, что отличаюсь от других детей, вот только не мог сформулировать, чем именно.

Та ночь поделила мою жизнь на до и после, как и война. Отец велел мне немедленно подниматься. Он начал собирать мои вещи. Выглядело всё так, будто мы бежали куда-то. Внизу, на первом этаже дома, нас ждали какие-то люди. Меня, полусонного, еле переставляющего ноги по ступенькам, отец передал им. Наверное, я находился под гипнозом, раз позволил беспрепятственно себя вести и усадить в чёрную мокрую машину без номеров. Я помню всё, как в тумане, и события той ночи скорее выглядят, как констатация факта, а не реальные картинки в голове. Меня забирала молодая женщина, одетая во всё чёрное, и пожилой мужчина, почти старик, лицо которого перечёркивал белый шрам от подбородка до левого глаза. Его звали Архан. Впоследствии он стал моим главным наставником и учителем. Женщина — Елена — вела предметы на более старших курсах, но у меня никогда не преподавала. Она бесследно исчезла спустя три года, как я оказался в Школе.

Ещё я помню длинный, гремящий поезд, похожий на гигантского серого червя, который уносил меня прочь из Ленинграда в какую-то иную жизнь, а может, ту же самую, что и у обычных людей, но непосвящённые просто не знают о её головокружительной глубине.

Школа некромантов была сверхсекретным объектом и находилась в глухой тайге. До ближайшего посёлка было километров триста, до крупного города — Хабаровска — больше пятисот. Мы сошли с поезда на пятые сутки. На станции нас ожидала машина.

Тёмное таёжное поместье со старинным трёхэтажным домом встретило меня мёртвой тишиной. Оно стало моим домом на долгие семь лет. Всё это время я не виделся со своей семьёй и был отрезан от всего остального мира. Я не выбирал себе такую судьбу, и мои родители не выбирали. Высшие Силы определили для меня такой путь. Я не мог с него свернуть.

В Школе у меня была подруга — Дина. Не знаю, что она нашла такого во мне, долговязом тощем мальчишке, но мы стали очень близки. К сожалению, наши пути разошлись — Вторая мировая война разделила нас. Дина уехала в Швейцарию к родственникам, переждать неблагоприятное время. Она не отправилась на фронт. Я не винил её за этот поступок: женщинам на войне делать нечего. Но её долг, как некроманта… Им она пренебрегла. И этого я понять не мог. Хотя сам же в первые дни войны слёзно умолял её по телефону, почти кричал в трубку, чтоб она не вздумала соваться на фронт. Моя душа всегда была полна противоречий.

Мои учителя в Школе принадлежали кругу Посвящённых, поэтому им были известны многие вещи, недоступные простым смертным. Благодаря этому я был прекрасно осведомлён, кто и почему, на самом деле, развязал Вторую мировую войну.

Миром управляло, так называемое, Серое Правительство. Его составляли богатейшие люди мира, а их целью во все времена было сократить численность населения, оставив, по некоторым оценкам «золотой миллиард» для своей обслуги. На протяжении всей истории человечества они стравливали различные племена между собой. Вторая мировая война стала апогеем их разрушительной деятельности. Цель была достигнута. Миллионы людей погибли, сотни родов прервались, баланс сил был нарушен, а мир живых заполонили тысячи неупокоенных душ, не имеющих возможности покинуть Землю.

Серое Правительство придумало отвратительную в своей жестокости, античеловечности и абсурде идею, и запустило её в избранный в жертву народ. Губительные семена быстро проросли в благодатной почве. А далее дело оставалось за малым: закручивать эту жёсткую пружину ещё сильнее, спонсировать враждующие стороны, чтоб война продолжалась как можно дольше, чтобы погибло больше народу с обеих сторон. Но одного я понять всё-таки не мог:

— Почему некроманты, имея такие колоссальные силы, не правят миром?

— Они и правят. Только миром мёртвых. Власть здесь — мимолётна. Там — вечна.

— Нам нужно что-то с этим делать! Нужно новое мироустройство!

Учитель лишь усмехнулся в ответ на мои запальчивые речи. Тогда я был юн. Я многое знал, но лишь часть из этого понимал. И, конечно, воображал себя всезнающим мудрецом. Когда война закончилась, я вернулся в Ленинград, восстановился в университете и начал строить коммунизм. Впереди была целая жизнь. Тот её фасад, что я выставлял перед окружающими, сиял начищенными добела, отполированными идеями, которые мне пытались внушить. И я делал вид, что поддерживал их. А может, и не делал. Может, я действительно, их поддерживал. Я над этим не задумывался. Я оттачивал до безупречности свои профессиональные знания и хирургические навыки, чтобы служить на благо обществу. Но вместе с тем, другая сторона моей жизни — мой маленький «умвельт», который на самом деле представлял собою не исследованную вселенную, разрастался во мне, поглощал меня, словно сингулярность, и я часто выпадал из реальности, продолжая действовать на автомате.

***

В Школе нас учили не только контролировать и совершенствовать свой дар, но также давали и необходимую физическую подготовку для того, чтоб организм мог выдерживать натиск некроэнергии, неизбежно возникающий при потусторонних контактах. Мы упражнялись в боевых искусствах и стрельбе, а ещё нас учили переносить низкие температуры. Помню, как в первый раз я попал на этот урок.

Нас повели на озеро. Оно располагалось недалеко от поместья, и было очень глубоким. Зимой оно промерзало настолько, что на его поверхности можно было без боязни играть в футбол. Но повели нас туда, как вы уже догадались, не для игр.

Во льду были прорублены проруби, отстоящие друг от друга метров на пятнадцать. Они образовывали круг из десяти штук. Ученик должен был проплыть подо льдом, выныривая только в отверстия, чтобы глотнуть воздуха.

Во время испытания я еле одолел десять метров и сбился с курса. Моё тело будто пронзило сотней игл. Сознание начало мутнеть. Я проваливался в чёрный узкий колодец небытия. Ладони в последнем всполохе энергии ударили по льду с другой стороны, пытаясь победить энтропию, и я пошёл ко дну. Меня спас Архан. Поняв, что мне не выплыть, он мгновенно скинул с себя одежду и нырнул в прорубь.

Когда он достал меня, продрогшего, находившегося на грани сознания и беспамятства, я понял, что отныне могу доверять ему больше, чем себе.

Со временем мы сильно сблизились. Архан стал моим личным наставником, а я — его последователем и лучшим учеником. Хотя я отнюдь не считал себя лучшим — у меня многое не получалось. Я занимался некромантией по мере своих сил и возможностей, и постоянно роптал на судьбу — такой уж у меня был склад характера.

«Не убивайся так. Жизнь — вообще, вредная штука — от неё умирают!» — любил шутить мой учитель, когда видел меня в угнетённом состоянии духа. Но мне от этого не становилось легче.

«По мне, так уж что-то одно: либо жить хорошо, либо — вообще не жить!» — запальчиво говорил я, не в силах обуздать свой юношеский максимализм.

«Эх, Сергей! — отвечал Архан. — Если б всё было так просто! Каждый в конечном итоге будет испытан тем, что незаслуженно порицал, чего страшился и что отвергал. Это — закон жизни».

И я убедился в этом на личном примере, хотя не скажу, чтоб жизнь меня сильно побила.

После окончания войны я занимался частной практикой. Вернее, как бы корректнее выразиться… Я не проводил магические ритуалы, не занимался порчами, приворотами, проклятиями, гаданиями и прочей чёрномагической ерундой. У меня не было клиентов. Ко мне никто не шёл. Никто из непосвящённых и не знал о второй стороне моей жизни. Я занимался некромантией ради самих мёртвых. Я избрал своей единственной целью в жизни помощь им. Ради этого я жил, ради этого я родился таким. Только помощь в упокоении — и ничего больше. Я не растрачивал свой дар на мелочи, тем более такие, которые несут вмешательство в жизнь и судьбу живых. Я смотрел гораздо глубже и исследовал то, что находилось за пределами жизни.

Я плохо сходился с людьми, даже с такими, как я — некромантами. В Школе у меня не было друзей, кроме Дины. Да, впрочем, там, вообще, не было дружбы. Мы сторонились друг друга. Мы с детства уяснили, что единственными спутниками нашей жизни всегда будут лишь мёртвые.

И вот однажды на «той стороне» произошло восстание. Да-да, не удивляйтесь! Там — своя жизнь, а у нас — своя, и только некроманты балансируют между ними.

Произошло всё вот как: кто-то из умрунов (мёртвых) придумал глупость, и, как в мире живых, её тут же подхватили недальновидные массы тупиц, не желающих думать своей головой. Кому-то пришло в голову объявить себя живым. И, словно сороки, мёртвые начали объявлять себя живыми один за другим. То, что это выглядело, как абсурд — их мало волновало. Они считали себя живыми и требовали вернуть их на Землю. Боже, до чего же жизнелюбивые люди! Я бы на их месте на Землю не вернулся и за тысячу золотых слитков, не то, что бесплатно! Ибо ничего, кроме вечных испытаний, борьбы, ограничений и боли там нет, и никогда не было.

Счастье — сказка для детей, выдуманная от безысходности. Возможная награда за страдания — тоже сказка, только ещё более несбыточная, чем счастье. Мечты — прах. Реальная жизнь — это бесконечный труд, чтобы выжить и не помереть с голоду, сопротивляясь вселенской энтропии. Краткий отдых — сон, уносящий зачастую в страну кошмаров. Пища — скудная еда, отнимающая здоровье после тридцати. Отношения — головная и сердечная боль — карусели, на которых раскачиваешься, не зная, когда сорвёшься вниз: произойти это может в любой миг, даже в момент мнимого заоблачного счастья. Я посвятил свою жизнь помощи мёртвым и никогда не жалел о том, что отказался от жизни среднестатистического живого человека на Земле. Те, кто объявили себя таковыми в мире мёртвых, сильно рисковали: за бунт и неповиновение Руководству, то есть, некромантам, их могли отправить в Тонкий мир — место между мирами — своеобразную буферную зону, где нет полноценного существования. Я бы не был так категоричен. Я сочувствовал всем: и мёртвым, и живым. Но не все некроманты были такими, как я. Большинство были жёсткими, любили железную дисциплину и порядок. Я старался всех утихомирить. Я ненавидел войны, и не понимал, как некоторые могли их любить.

Тот бунт ничем не закончился — всё-таки умруны побаивались Руководства и постепенно их протесты сошли на нет. Но во время них в пространстве мёртвых мне повстречалась одна интересная душа. Она принадлежала Амальрику (Амори) I Иерусалимскому — величайшему королю-крестоносцу, лидеру христиан на Востоке. Он не то, что помнил свою земную жизнь в мельчайших подробностях, что было очень редким явлением для мёртвых, он ещё и объявил себя живым, и планировал вернуться на Землю. Дело в том, что время в момент смерти останавливается. Амальрик искренне считал, что в мире живых прошло не более двух лет с момента его кончины. Он оставил столько незавершённых дел в своём королевстве. Но о чём он сокрушался больше всего — так это о том, что ему пришлось покинуть тяжелобольного малолетнего сына, взвалив на него бремя власти.

Я пытался объяснить Амальрику, что на дворе уже давно не двенадцатый век, а двадцатый, но бывший король упорно не хотел меня слушать. Он пребывал в своих иллюзиях. Он рассказал мне удивительную историю своей жизни. И если честно, не будь я некромантом, ни за что бы не поверил в её истинность.

Глава 3. Первая болезнь человечества

Прозрачный утренний ветер приносил с собою зной и лёгкий аромат цветов. За ночь земля не остыла, а солнце, едва выглянувшее из-за горизонта, уже начинало палить. От его ежедневной жатвы не было спасения нигде. Одинокий рыцарь шёл через пустыню, таща за собою меч и еле-еле переставляя ноги от слабости. Он жмурился от солнца. Вряд ли в этом измождённом человеке в грязной одежде, лохмотьями свисающей с тощего тела, можно было узнать короля. Царственный лик одного из величайших правителей, Амальрика I Иерусалимского, скрывал слой пыли и сажи, а его огрубевшая на солнце кожа потрескалась и теперь сильно шелушилась. Но путник упорно следовал вперёд, к цели, не обращая внимания на слабость и жажду. Он потерпел кораблекрушение. Никому, кроме него, не удалось выжить. И Амори знал, что заставило его это сделать — заглянуть в пасть самой смерти и гордо сказать ей: «Нет! Не в этот раз!». Это была любовь к сыну. Всепоглощающая, стирающая всё и сметающая любую преграду на своём пути. Он должен был вернуться к нему. Любым.

Когда я спросил, чем болел его сын, на его лице отобразилась дикая мука и отчаяние. «Болеет, — поправил он. — Ею».

Ею. Ладно. Уже хорошо. Я не стал допытываться и просто пошёл в библиотеку, где поднял всю историю Иерусалимского королевства, начиная от его обоснования и заканчивая фактическим падением в 1187 году.

Так я узнал, что сын Амори — Балдуин IV — также величайший король Иерусалима бо́льшую часть своей жизни страдал от тяжкого заболевания — лепры, и умер от неё в возрасте двадцати четырёх лет. Но болезнь не помешала ему творить великие дела и быть достойным правителем. Давно известно, что все ограничения лишь у нас в голове. Хотя, наверное, легко так рассуждать, будучи здоровым, а не прикованным к постели или инвалидной коляске.

Один раз в жизни мне довелось видеть людей, больных «ленивой смертью». Было это в годы Второй мировой войны где-то в западной Польше.

Наш медицинский взвод, приставленный к мотострелковому батальону, остановился в одном селе с труднопроизносимым названием. Недалеко от него находился лепрозорий. Немцы разбомбили его в первые же дни наступления. Большинство пациентов погибли, а остальные смешались со здоровыми людьми. Восстанавливать медучреждение не было ни времени, ни ресурсов — шла борьба за выживание. На прокажённых махнули рукой.

Мы с моим товарищем, который был в курсе моей некромантической деятельности, остановились в доме одной девушки. Она любезно согласилась приютить освободителей. Он, может, и был освободителем, а я был лишь врачом, и то, недоучкой. Так вот. Та девушка жила со своим парнем, который был болен «Ею».

Я не сразу об этом узнал, но когда узнал, это не стало для меня шоком — только неприятный холодок прошёлся по коже и замер где-то у основания позвоночника. Мой друг сразу же сбежал. Попросился к товарищам, у которых и так восемь человек было в комнате.

Ещё с той девушкой жил её брат-близнец, который вместе с ней ухаживал за её больным возлюбленным. Честно, ситуация у них была странной. Я так до конца в ней и не разобрался. Брат с сестрой наотрез отказывались изолировать больного. Я и не настаивал, только предложил свою помощь в лечении. К сожалению, я не был специалистом в данной области медицины. За два курса медицинского университета я изучил общие предметы, но не успел приступить к изучению материалов своей дальнейшей специализации — хирургии.

Тогда нужных лекарств не было, и достать их было неоткуда. Я прописал больному обычные антибиотики, но против возбудителя ленивой смерти они были бессильны.

«Ты ничего не можешь сделать в этой ситуации — идёт война. Не кори себя!» — сказал мой друг, который сбежал. Но я не мог смириться. Я убеждал брата и сестру свести контакты с больным к минимуму, даже сшил марлевые маски и списал несколько пар перчаток, но они будто не слышали меня. И если ещё Мику, девушку, я понять мог, то её брата нет. Разум отказывался это осмысливать: ради чего он добровольно гробил себя? Они вдвоём ходили по раскалённым углям. Опасность была такая страшная. Ещё пострашнее немцев и угрозы быть сожжёнными заживо или угнанными, как скот, в Германию.

Долгое время я не мог понять, что заставляло того красивого, высокого парня с утончёнными, дворянскими чертами лица и длинными пианистическими пальцами, жить в одном доме с больным, подвергая и себя, и свою сестру смертельной опасности. Я бы на его месте сразу же сказал своё твёрдое слово. Он же, словно слюнтяй, во всём потакал своей сестре, которая не могла обуздать свои чувства и не осознавала всего масштаба проблемы. Да и не похожи они были на простых селян. И вскоре я выяснил, что они жили в городе и переехали в деревню, в дом своего дяди, в начале войны, спасаясь от голода. Их родственник ушёл на фронт, а его племянника туда не взяли по состоянию здоровья. Он был чрезвычайно худ, бледен, сквозь его прозрачную кожу просвечивали чёрные вены. Скорее всего, у него была жуткая анемия и расстройства в психической сфере.

О дальнейшей судьбе своих друзей я узнал случайно, когда мы уже покинули Польшу. Мне рассказал о них один мой товарищ из разведроты, который вошёл в то село позже меня. Он сказал, что оба: и брат, и сестра заболели.

«А что стало с её прокажённым возлюбленным?» — спросил я в лоб. Приятель вытаращил на меня удивлённые глаза:

«Насколько мне известно, их двоих отправили в восстановленный лепрозорий. Никого третьего с ними не было».

«Ясно, — горько подумал я. — Значит, он не выжил». И так плохо мне стало от этого известия, что захотелось сжать зубы как можно сильнее и выть, выть, словно дикому зверю в лесу, от бессилия и земной несправедливости. Жаль мне стало Мику — светловолосую наивную девушку с огромными серо-зелёными глазами и её непутёвого, но добросердечного братца. Я хотел верить, что их вылечат, но надежды в тяжёлые послевоенные годы на это было мало. Я часто вспоминал их. Вспоминал Мику, орудующую на кухне. У неё всегда было хорошее настроение, несмотря на войну. Наверное, потому, что рядом с ней находились двое самых любимых дорогих людей. Я вспоминал её хмурого, но милосердного брата, которого на самом деле подтачивала вовсе не анемия, а болезнь душевная, которую он вовсе не считал болезнью и отказывался лечить.

Как сейчас, я помню его… Вот он стоит в проёме маленькой прихожей с двумя вёдрами воды через плечо и такой искренней улыбкой. Он улыбался очень редко. И я в сердцах жалел его — ни от чего в этой жизни нельзя зарекаться, ибо, как говорил мой учитель: «Каждый будет испытан тремя вещами: тем, что порицал в других, тем, чего до смерти боялся, и тем, что люто ненавидел. И это — истина. Пройдёт время, и жизнь обязательно ткнёт тебя носом в эти вещи, и от того, как ты справишься с ними, не уронишь ли свою честь, возрастёшь ли духовно, построив нового себя из осколков прежнего, будет зависеть твоя посмертная судьба».

***

Смерть настигла короля Амори в жаркой пустыне. Он умер после осады Баниаса, вследствие длительной лихорадки. С гигиеной в те времена было трудно, тем более в таком знойном краю, как Палестина. Даже короли не были застрахованы от всевозможных инфекций.

Я переносился мыслями к Амальрику, стараясь понять, что двигало им всю жизнь: глубокая религиозная убеждённость или человеческие чувства. Я понял, что единственное, что имело для него значение, это любовь к сыну. Он хотел излечить его от недуга и завоевать для него весь мир. Амори рассказывал мне невероятные вещи. Он странствовал очень долго. Краткие периоды возвращения домой сменялись затяжными миссиями. Великий король Иерусалима так и не понял, что он был нужнее дома, нужнее своему сыну, а мифическое лекарство, которое он так усердно искал, не стоило разлуки.

Кто только не искал Святой Грааль: рыцарские ордена, иллюминаты, масоны, нацисты. Амальрик искал не его, потому как знал, что он давно безвозвратно утерян. Он искал другую вещь — окаменевший осколок креста, на котором был распят Пророк. Король верил, что если найдёт его, он дарует его сыну исцеление. Легенды также гласили, что была ещё одна реликвия — как раз та, которая исцеляла именно прокажённых — обрывок платка, которым воскрешённый Лазарь вытер свои слёзы после того, как узрел истину. Вряд ли ткань могла сохраниться за тысячу лет, но в мифах говорилось, что она впитала в себя энергию Творца и стала нетленной. Её след терялся в Египте. Во многом именно по этой причине Амори старался завоевать его. Но все его попытки так и не увенчались успехом, а его главный враг — Нур ад-Дин — помешал его планам осуществиться. Хотя, то были призрачные планы. Амальрик верил в сказку, спасительную ложь, которая хотя бы немного грела и смягчала его сердце. Если б не вышеупомянутая легенда, он бы, по его же словам, сошёл с ума от горя.

Он начал военную кампанию против Египта в первые месяцы после своей коронации. Тогда его сын был ещё здоров. Однако тогда Амори преследовал иные цели. Он не мог допустить, чтобы Египет, управляемый шиитами-Фатимидами, объединился с Сирией, где правили сунниты-сельджуки. Это значило бы конец для Иерусалимского королевства. Амори решил воспользоваться борьбой за власть, которая шла в Каире между визирём Шаваром и полководцем Ширкухом, планирующим, как и Нур ад-Дин, объединить мусульманские государства.

После победы над Нур ад-Дином, Амори осадил Ширкуха в городе Бильбейс и сумел изгнать его. Он потребовал за это обещанного вознаграждения от Шавара, но так и не дождался его. За те несколько месяцев, пока Амальрик держал в осаде Бильбейс, Нур ад-Дин восстановил свои силы и ударил по северу Иерусалимского королевства. Королю пришлось вернуться из Египта ни с чем и противостоять новой угрозе.

И во второй раз произошло то же самое. Спустя несколько лет Амальрику снова предстояло останавливать нападение Ширкуха на Каир, чтобы предотвратить поражение Фатимидов. Ширкух отступил на северо-запад. Амори преследовал его и осадил Александрию, вынудив военачальника сдаться. Ширкух увёл свои войска из Египта, признав, что визирём останется Шавар. Но и на этот раз Амори не получил финансового вознаграждения за успешную боевую операцию, кроме недолговременной гарантии того, что мусульмане не объединятся против христиан.

Однако эти войны поблекли на фоне личной трагедии короля. Он больше не испытывал юношеского восторга от очарованности битвами, воспринимал их как неотъемлемую рутину своего правления. Теперь все его мысли были сфокусированы на главной проблеме, которая казалась неразрешимой. Королевский замок наводнили лекари, но все они оказались бессильны. Никто не мог излечить юного принца от его страшного недуга. И тогда Амори, вопреки своей вере, стал искать способ исцеления, выходящий за пределы науки врачевания. Он обратился к магам, но и те не спешили его обнадёживать. А всё потому, что магия в том её понимании, которое ошибочно принимают люди, является выдумкой. Ни один ритуал не избавит вас от тяжёлой болезни. Помочь могут только лекарства, созданные учёными, но на тот момент эффективные медикаменты против лепры ещё не были изобретены. Этому врагу предстояло терзать человечество ещё долгие восемь веков.

Один маг поведал Амальрику легенду о Нетленной Ткани, принадлежавшей воскресшему Лазарю, которая могла избавить от любого недуга, и с того момента начались отчаянные поиски её следов. К счастью, король обнаружил, что ему не придётся плыть на противоположный край Земли, чтобы найти её. Одно древнее предание гласило, что реликвию спрятал в одной из пирамид Гизы безумный паломник Некрос пятьсот лет назад. Он замуровал вход заклинанием, и только чистый сердцем мог войти туда.

«Пожалуйста, мне не нужны богатства и королевства. Мне не нужна власть. Только исцели моего сына!» — обращался Амори к чему-то высшему, неведомому никому на Земле. Ему действительно не были нужны ни богатства, ни королевства. Единственной ценностью для него оставался Балдуин — единственный сын от любимой женщины, с которой он вынужден был развестись, чтобы взойти на престол, и теперь от безысходности и тоски часто делил постель с другими дамами, желая забыться и стереть образ любимой из своей памяти. Чтобы не было так больно, чтобы заткнуть постоянно зудящее сердце. Но ничего не помогало.

Вторгнуться в Египет даже под таким предлогом Амори не мог. Несовершеннолетний халиф аль-Адид, от имени которого правил визирь Шавар, не питал добрых чувств к христианам. Ему пришлось, переступив через свою гордость, принять военную помощь от короля Амори, но он бы не потерпел его войск на своих землях — в таком случае шаткий мир в мгновение ока бы рухнул.

Амори придумал тайную операцию. Он решил переодеться паломником и отправиться в Египет в полном одиночестве. К счастью, либо же несчастью, советники отговорили его от этой безумной затеи. Таким образом, выход оставался лишь один. Амальрику пришлось нарушить мирный договор с халифом и вторгнуться в его земли. Визирь Шавар же в ответ обратился к своему врагу Нур ад-Дину и заключил с ним союз против христиан. В Каир прислали Ширкуха с большой армией и вынудили Амори покинуть египетские земли. Он долго описывал мне все перипетии той неудавшейся военной операции. Впрочем, «военной» лишь в глазах непосвящённых. Истинные цели того вторжения остались известны только магистру Ордена Тамплиеров и ещё нескольким рыцарям из числа высшего руководства, которым Амори доверял. Во время вторжения, пока его войска вновь осаждали Бильбейс, он всё же осуществил задуманное. Он переоделся паломником и втайне отправился к главной цели своего путешествия. То, что ждало его там, выходило за рамки человеческого понимания.

С помощью араба-проводника, которому было выплачено щедрое вознаграждение, Амори попал в Гизу. Конечную цель своего путешествия он выбрал наугад, сердцем. Араб провёл его к тайной каменной тропе, ведущей к гробницам, но дальше следовать отказался.

Глава 4. Тайна Амальрика

Вход в гробницы находился глубоко под землёй. В него вёл тоннель, прорубленный в скалах. Его стены украшали стёршиеся от времени иероглифы. Амори не мог их прочесть. Гонимый одной-единственной, бившейся в мозгу идеей, он не замечал ничего вокруг. Он зажёг яркий факел и шагнул в темноту, предоставив решать свою судьбу неизвестности. Он не подозревал, что всё это время за ним внимательно наблюдали.

Великий магистр Ордена Тамплиеров — Бертран де Бланфор втайне собрал небольшой отряд из рыцарей, переодевшихся, как и Амори, в паломников, и последовал за королём.

Амальрик и не подозревал, что дошёл до Гизы только благодаря тайной страже, следующей за ним по пятам. Именно она спасала его от многочисленных недоброжелателей, поджидающих одинокого путника. Монахи вырезали не один десяток сарацин, пытавшихся как-то навредить королю. До него доносились лишь невнятные звуки борьбы во время ночёвок и лязг оружий. Он обнажал свой меч и бесстрашно направлялся в самое сердце тьмы, но встречал на своём пути лишь остывшую кровь. Видимо, ему было суждено добраться до пирамид живым. Судьба благоволила этому храброму правителю.

В основании западной стены пирамиды Микерина, обращённой к вечному закату, находилась круглая дверь. Ею оканчивался длинный тоннель, упиравшийся в пирамиду. Амори осветил узкое пространство вокруг, но не обнаружил на поверхности двери ничего: ни открывающего механизма, ни ручки, ни борозды, ни зазубрины. Дверь сидела, как влитая, и только идеально круглый стык, диаметром едва ли больше метра, говорил о том, что стена не являлась монолитной, и в ней было отверстие. Амори изо всех сил навалился на дверь, но она не поддалась. Тогда он достал свой меч и попытался просунуть его в стык между стеной и дверью, но лезвие не вошло даже на миллиметр — две поверхности были подогнаны так, что между ними не проникал даже воздух. Отчаявшись, он начал колотить в дверь руками и ногами, но лишь сбил костяшки в кровь. Столько усилий — и всё впустую!

Амори нарушил перемирие с халифом, грозившее его королевству новой войной, ради этой безумной затеи, которая была последней надеждой для его умирающего сына, чтобы вот так вот биться в бессилии перед дверью, за которой его не ждали, за которой никогда и не было ничего — только мрак человеческого непонимания и предрассудков.

В это же самое время во дворце халифа разворачивалась кровавая драма. Прибывший на помощь Ширкух вероломно убил Шавара и объявил себя новым визирём. А это значило лишь одно: будущий захват Египта сирийскими суннитами и объединение мусульманского врага вокруг Иерусалимского королевства. Сбылись самые худшие опасения короля Амори, но он, ещё не ведающий о страшном ударе в спину, был снедаем другой горечью. Я не побоюсь сказать, что в тот момент ему, вообще, как любому любящему родителю, было плевать и на своё королевство, и на весь остальной мир. Не помня себя, он отчаянно ударял в дверь своим острым клинком, но сопротивление камня было таким, что сверхпрочный металл гнулся, а неподдающаяся твердь оставляла на лезвии зазубрины. И вдруг, в момент наисильнейшего отчаяния, Амальрик услышал голос внутри своей головы. Король клялся мне, что он был реален, но я-то по себе знал, что человеку в состоянии изменённого сознания, может показаться что угодно.

«Ты нечист сердцем, Амальрик, — вещал голос. — Но твоя любовь к сыну смыла все твои грехи, поэтому путь в Запределье откроется тебе».

Услышав знакомый термин из уст духа, я, мягко сказать, был удивлён. Запределье… Хм… Ну, ладно, пусть так. Я решил выяснить подробности позже.

Если кратко, как я понял, внутри пирамиды находился город мёртвых, который имел выход в Запределье. Чтобы было понятнее, я поясню, что каждое кладбище на ментальном уровне является городом мёртвых. Их тысячи и миллионы в духовном пространстве. Пирамиды — это древние гробницы, поэтому логично предположить, что внутри них также располагаются города мёртвых. Но я никак не ожидал, что Амори ввергнут сразу в Запределье. Ходить туда было опасно даже для некромантов, потому как оно представляло собой неизведанную область Мироздания, населённую, как говорили мои учителя «запредельным ужасом». Смертных туда не пускали. Поэтому я не представляю, как пропустили Амори, и как он смог вернуться оттуда целым и невредимым.

Раз заглянув в эту неизвестную область пространства, можно было запросто остаться без рассудка, либо прикованным к постели на долгие годы, либо умереть на месте от мгновенного инсульта.

В миг, когда таинственный голос произнёс свою фразу, послышался скрежет, а затем каменная дверь, которую безуспешно пытался открыть Амори, отворилась. Из мрака за ней потянуло тёплым могильным воздухом. Он был затхлым и сладким до тошноты. Жуткая липкая бездна простиралась за неизбежной границей, разделяющей мир живых и мир мёртвых. Амальрик без страха перешагнул её.

Сначала королю пришлось ползти, согнувшись в три погибели, по узкому круглому тоннелю. Он двигал вперёд зажжённый факел, который всё равно не мог разогнать сгущающегося мрака, и продвигался вслед за ним. Воздуха катастрофически не хватало, а напряжение и давление земной тверди над головой только убеждали короля в своей полной беспомощности.

«Я чувствовал себя тогда бесполезным червём, рыскающим под землёй и сбившимся с пути, — рассказывал Амальрик. — Только мысль о сыне, о Балдуине, приводила меня в чувство и заставляла двигаться дальше. Сын для меня был, как свет в окошке… Всю жизнь…»

Его печальная исповедь выедала мне душу, будто все вышеперечисленные события произошли со мной. Где же был мой холодный разум некроманта? Он спал, убаюканный красивым голосом Амори. Вместо него внимало сердце.

Когда круглый тоннель закончился, король обнаружил, что оказался в небольшом квадратном помещении. Из него наверх вела железная винтовая лестница, и король ступил на неё. Подниматься пришлось долго, около получаса. За всё это время миллион мыслей успел пронестись в голове несчастного короля: от самых печальных до вполне оптимистичных. Ведь он же отчётливо слышал голос, значит, он пришёл не зря! А вдруг всё это — галлюцинация, и он попросту теряет время, бесполезно блуждая посреди кладбища людскому тщеславию?

Лестница привела Амальрика на самый верхний ярус, где располагалась огромная галерея с захоронениями. Свет факела не мог осветить всей грандиозной картины реликта давно ушедшей эпохи, но с удивлением Амори обнаружил, что больше не нуждается в нём. Откуда-то снизу били неизведанные потоки зеленоватого мертвенного света, от которого трепыхало сердце и стыла кровь в жилах. Таким образом, галерея оказалась неплохо освещена. Она была заставлена саркофагами. Облицовка на них облупилась, краску покрыл безнадёжный слой пыли, но различить очертания фигур, выточенных из камня, ещё было возможно.

«Не медли! Сюда!» — приказал голос, и тут же у северной стены вспыхнул красным стрельчатый дверной проём, ведущий в неизвестность. Амори осторожно проходил мимо ровных рядов саркофагов, боясь сделать лишнее движение, и направлялся к ориентиру. Его окутало красное свечение, которое прошлось вдоль всего его тела. Перешагнув условную границу, он оказался в большом помещении со сводчатым потолком. У стен стояли каменные фигуры, изображавшие людей в длинных мантиях. Их асбестовые лица были скрыты, а в руках каждого находилось оружие: у кого меч, у кого — копьё или секира. Но каменные фигуры служили лишь декорацией к главному экспонату таинственной комнаты. В самом её центре, на невысоком пьедестале лежало то, что привело Амори в далёкие земли. Он увидел ЭТО, и его дух будто покинул тело. Сердце бешено заколотилось в груди, и стало трудно сделать вдох и выдох. На каменном выступе, источая загадочное сияние, лежала Нетленная Ткань, окутанная ореолом сиреневых переливов непознанной энергии. Когда-то невзрачный кусок полотна весь пропитался таинственными божественными вибрациями, и теперь был словно соткан из света. Тончайшие энергетические нити Ткани завораживали воображение, сплетаясь в причудливый, неподвластный человеческому разуму узор. Амори застыл от изумления, и только мысль о сыне вывела его из оцепенения. Он сделал шаг к пьедесталу. Его подпустили слишком близко. Только не понимаю, зачем? Чтобы он поразился величию Творца, оставившего на Земле свой неизгладимый след?

Амори приблизился, и уже протянул руку к реликвии, как тут же почувствовал спиною какое-то шевеление. Обострённое чутьё воина-крестоносца не обмануло его. Он резко обернулся и обомлел, даже не успел обнажить свой меч от шока. Одна из каменных фигур ожила и задвигалась, наставляя на короля копьё! Она отделилась от стены, будто до этого приросла к ней, каменная крошка осыпалась с мантии и лица, обнажив ярко горящие изумрудные глаза существа. А то, что стояло перед Амори, не могло быть человеком. Вслед за первой фигурой «проснулись» и остальные. Они зашевелились, скидывая с себя остатки многовекового сна, отряхивая пыль и паутину со своих оружий. Вероятно, вы представляете, в каком ужасе и шоке находился тогда король Иерусалима. Почти инстинктивно он выхватил меч из ножен и выставил его вперёд, намереваясь защищаться. Каменные монстры взяли его в кольцо, постепенно сжимая его. Амальрик сомневался, что сможет против них выстоять, но такой уж у него был характер: даже видя неизбежность положения, он не отступал назад, и… зачастую побеждал.

Когда одна из фигур отделилась от остальных и медленно поплыла к нему, он понял, что боя не избежать, и, скорее всего, он станет для него последним. Перед глазами всплыло лицо сына. Вся недолгая жизнь была ради него. Всё было ради него. Для себя Амори никогда ничего не просил: ни богатств, ни власти. Он не желал быть королём, и унаследовал трон чисто случайно. Его старший брат — Балдуин III умер бездетным в возрасте тридцати двух лет, и Амальрику пришлось занять его место. А сам он хотел лишь иметь семью и спокойно жить с любимой супругой, сыном и дочерью в своих владениях в Аскалоне.

Монстр, заточённый в камне непознанным творцом, желал поскорее расправиться с нежданным гостем. Завязался поединок. Амори не смог выстоять против тупой нечеловеческой силы. Клинок короля яростно схлестнулся с копьём нелюдя, и разбился вдребезги. Его осколки, звеня, упали на каменный пол.

На такое не был способен человек. Чудовищная магическая сила обрушилась на Амори. Он почувствовал сильную слабость в теле и упал на одно колено. Живая статуя занесла над ним копьё.

«Довольно!» — прогремел тот же голос, что и прежде. Произошло это за миг до неизбежного, когда храбрый король уже попрощался с жизнью. Но не смирился. Он никогда не смирялся. Если б смирялся, его бы не было там, в гробницах.

Горло сдавила тисками невидимая сила. Он с трудом мог пошевелиться. Все статуи, до этого неизбежно наступавшие на него, тоже замерли. Преодолевая чудовищное сопротивление, он еле разжал парализованные челюсти и произнёс: «Кто ты?»

Сила не представилась. У неё не было облика, не было имени и даже какого-либо определения в человеческом языке. Она просто была, как воздух. Нет, даже не как воздух, а как некое абстрактное энергетическое поле, пронизывающее всё, но ни с чем не вступающее во взаимодействие. Но в тот момент, в гробницах, Сила проявила себя. Из рассказа Амори я понял, что то была та же Субстанция, которая являлась источником моего дара. Я всецело принадлежал ей. Имея в виду эту Силу, я всегда говорил: «ОН». Повелось так ещё со времён моего деда».

«Его нужно кормить. Когда Он голоден — Он разъярён. Не доводи Его до такого состояния!» — всё ещё звучат в моей памяти его слова. От деда я и унаследовал некромантический дар, источником которого была Сила. Как «Его» кормить, я понял только со временем. Я не могу объяснить этого словами. К сожалению, таких понятий просто не придумано людьми. Тот, кто это проходил, меня поймёт.

«Живые» статуи были в услужении этой Силы. Они остановились, как вкопанные. Замерли, будто никогда и не двигались, будто сама природа движения была им бесконечно чужда.

«Здесь нет ничего твоего, Амори! Зачем ты пришёл?» — пророкотал голос.

«П-пожалуйста, позволь мне… Прошу… Мой сын тяжело болен. Мне нужна… Она…» — Еле вымолвил сломленный горем и отчаянием король.

«Я не могу отдать Её тебе. Твоего сына ждёт иное будущее. Всё уже решено!» — чуть смягчившись, ответила Сила.

«Что это значит? Он выздоровеет?» — воскликнул Амори с надеждой. Гнёт Силы стал слабее, король смог пошевелиться.

«Нет!» — оборвали его.

«Но как же?»

«Ты пришёл зря, Амальрик. Я не отдам тебе реликвию, но могу дать кое-что другое, если ты согласишься этим обладать».

«Это поможет моему сыну?»

Снова нет.

«Тогда зачем мне это?»

«Твой сын станет величайшим правителем, но тебе нужно его отпустить. Твоя жизнь не ограничивается им. Ты самодостаточен. Я вижу, что тебя ждёт особый путь, если ты согласишься ему последовать. Не отказывайся, Амори! Сделай доброе дело для этого Мироздания!»

«Мне уже всё равно на это Мироздание, если я не могу спасти Балдуина!» — воскликнул король с негодованием.

«Поверь, его не нужно спасать. Он сам — спасение для очень многих».

Последние слова поразили Амори.

«Доверься мне».

Король смотрел в пустоту подземелья, залитую сиреневым светом, смотрел на Силу в упор, но не видел её, а чувствовал. Она была а сантиметре от его сердца.

«Что же мне делать?!» — с сожалением подумал король, но не произнёс вслух своего вопроса.

«Решай здесь и сейчас!» — сказала Сила.

Что тогда заставило его сказать «да», он и сам вряд ли понимал. Это слово слетело с его уст так легко, будто на этот вопрос не могло быть иного ответа.

Сила обрадовалась, а Амори с ужасом осознал, что он только что согласился, сам не зная, на что.

«Да будет так!» — Разнеслось эхом по гробнице.

Казалось, звук сотряс всю пирамиду, рассыпался на миллиарды осколков и отразился в глубине синей радужки широко распахнутых глаз короля. Он ожидал худшего, ожидал, чего угодно, но только не того, что произошло в следующий миг.

Пространство бешено закружилось у него перед глазами, а пирамида рассыпалась на мельчайшие частицы за несколько мгновений. Амори обнаружил себя стоящим посреди белой жаркой пустыни. Его ноги были по колено в песке. Спину жгло ядовитое солнце. Меч висел на поясе целый и невредимый. Разбилось кое-что другое. Разбилась душа. Разбилась потому, что умерла последняя надежда. И перешагнув через неё, Амальрик обнаружил, что теперь может разговаривать с мёртвыми.

Глава 5. Остров Некромантов

В общем, как вы догадались, великий король Амори I был некромантом. Сила, встреченная им в гробницах, наделила его некромантическим даром. Даром, который помогал мёртвым и служил Силе, но ничем не мог помочь умирающему принцу.

Я был в шоке, узнав, что Амори — один из нас — таких же, как я. А он не сдался. Он продолжил поиски лекарства. Они приводили его в чуждые страны, но всё больше отдаляли от сына. Балдуину нужен был отец, а Амори либо пропадал в военных походах, либо в своих бесконечных поисковых миссиях, оканчивавшихся либо сражением, либо кораблекрушением, но никогда — удачей. Сила сказала ясно: что его сына не нужно спасать, но почти любой бы родитель на его месте не смирился с этим. Так прошло пять лет. И в один из дней, Амори встретил свой новый Путь. Он умер не на поле боя. Его силы были истощены разочарованиями, неотступной болезнью сына и безуспешными поисками лекарства, поэтому организм не смог справиться с обычной инфекцией. Амори умер от дизентерии в очередном военном походе, после осады Баниаса, оставляя своему сыну в наследие королевство, врагов и его собственный тяжёлый рок. Но Сила оказалась во всём права. Несмотря на тяжкий недуг, Балдуин IV правил мудро и храбро, и сумел спасти не одну человеческую жизнь. Только золотая эра его правления продлилась недолго — всего одиннадцать лет. С переменным успехом он сражался с новым врагом христиан на Востоке — племянником Ширкуха, самопровозгласившим себя султаном — Салах ад-Дином, то побеждая его, то заключая с ним мир. Одержав над ним головокружительную победу всего в шестнадцать лет, смертельно больной юноша, тем не менее, не должен был расслабляться. Кольцо врагов вокруг его молодого королевства сужалось всё сильнее. После позорного поражения султан уполз зализывать раны и готовиться к новому нападению. Балдуину следовало оставаться начеку. Но о нём, собственно, я хотел рассказать чуть позже, и вернуться в своём повествовании к его отцу, история которого оказалась не так проста, как кажется на первый взгляд.

После неудачного похода в Египет, Амори вновь отправился на поиски лекарства для сына. Масло чаульмугры, которое привезли из Африки, лишь тормозило развитие болезни, но не исцеляло полностью. Отчаявшийся король снова поверил легендам, нашёптываемым ему «магами», наводнившими дворец. Он не послушал Силу. И вряд ли бы кто-то на его месте поступил иначе.

За восемнадцать месяцев Амальрик проделал громадное путешествие. Он отправился на таинственный Остров Некромантов, находившийся в Точке Немо — самой отдалённой от какой-либо суши области Мирового Океана. Его вновь сопровождали братья Ордена Храма и Великий Магистр. Плаванье было опасным, неоднократно корабль попадал в шторм, а на обратном пути случилось непоправимое: судно налетело на рифы и разбилось. Выжить удалось только королю. Его выбросило на берег около Аскалона. Три дня он шёл по пустыне под палящим солнцем, а после, достигнув порта, смешался с нищими, чтобы никто не узнал его. Пережитое на острове отдавалось в мозгу кошмарами. Разум готов был вот-вот помутиться, но Сила поддерживала его. Если б не она, король не вынес бы всего, что выпало на его долю.

Выйдя из порта Мессины в середине января, он обогнул Африку и отправился в Тихий Океан, постоянно сверяясь с картами. Сила вела его, хотя предполагала, что путешествие окажется бесполезным, но она никогда не бросала своих некромантов, даже если заведомо знала, что их усилия тщетны. Бо́льшую часть пути погода благоволила королю. Океан был тих. Его тёмно-синие воды, под цвет глаз бесстрашного короля, были спокойны, лишь мелкие лучезарные волны по вечерам тревожили морскую гладь. Амори с печалью смотрел вдаль — туда, где он оставил любимого сына и свою короткую несчастливую жизнь. Он рассматривал такую возможность, что ему не удастся вернуться назад — в те дикие средневековые времена вряд ли можно было быть уверенным в завтрашнем дне, но он должен был попытаться использовать последний шанс. Легенды гласили, что остров не находился в Точке Немо постоянно. Он исчезал и появлялся лишь для того, кого Высшие Силы считали достойным. Амори не считал себя таковым. Но он считал достойным своего сына и был уверен, что на его зов откликнутся, ведь откликнулась же Сила… Только он… Он ничего не сделал для неё. Как вы уже поняли, Амори был некромантом, который за свою жизнь не упокоил ни одной души. Поэтому Сила, поняв, что он не собирается использовать свой дар, в конце концов, отвернулась от него и дала ему умереть от дизентерии после осады Баниаса. Не стала его спасать и оберегать, как спасает и оберегает всех некромантов. Но в том плавании удача была на его стороне.

По мере приближения к таинственной точке, на корабле начал нарастать страх. В душах тамплиеров зрела тревога, а сам король был на пике психологического напряжения. Сразу у всех всплыли все потаённые, задавленные разумом страхи: иррациональные, словно у детей, не поддающиеся осмыслению в обычной обстановке, но держащие так крепко, словно удавка на шее. Но тамплиеры были людьми веры — людьми со стальной волей и крепкими нервами. Они выдержали испытание. Каждый усердно молился в своей тёмной каюте-келье. Каждый считал своим долгом поддержать Амальрика в его святой миссии. Может, кто-то скажет, что любовь к сыну затмила королю разум, и всё, что он, якобы, видел, являлось плодом его больного воображения, но я склонен ему верить, потому что точно знаю, что существуют силы, неподвластные человеческому осмыслению. С ними Амори столкнулся в гробницах пирамиды Микерина, с ними же предстояло ему встретиться и на Острове Некромантов.

Он внезапно возник посреди пустой морской глади поздней ночью, когда надежда на его появление уже почти растаяла. Таинственная суша была окутана настолько ярким Южным сиянием, что от его изумрудных переливов у монахов заболели глаза.

«Нужно подплыть ближе!» — воскликнул взволнованный и обрадованный Амори. Но сколько бы корабль не плыл навстречу таинственному острову, он не мог его достичь. Божественный клочок земли оставался в зоне видимости, но вне области досягаемости. Так продолжалось несколько часов кряду. Ночь будто превратилась в тягучую тёмную массу, которая была конечной, но не заканчивалась нигде, как пространство, замкнутое само на себя. Солнце не взошло, но исчезли все звёзды. Океан погрузился бы в кромешную тьму, если б не ослепительное сияние острова. Нервы путников, натянутые, словно струны, до предела, начали рваться. Кто-то из братьев, не выдержав ментального гнёта, выбросился за борт. Амори дал команду не отступать. Он бесстрашно вёл корабль вперёд, даже не думая разворачиваться.

Великий Магистр Ордена Тамплиеров умолял его одуматься: «Вы погубите себя, Государь! Разве вы не видите, что это — не богоугодное дело. Прошу, Ваше Величество, опомнитесь! Вы ещё нужны своему сыну!»

При упоминании сына, король вздрогнул, вспомнил его лицо, его улыбку, его взгляд. На сердце потеплело. Воспоминание дало Амальрику сил. Он ответил: «Лишь ради него я делаю то, что делаю! Я не отступлю назад!»

И вскоре произошло нечто удивительное. Невидимая сила, сдерживавшая корабль, поддалась, и судно, миновав барьер, устремилось к острову. Он становился всё ближе и ближе, а его очертания всё пугающее. Остров был полностью лишён растительности, и, тем не менее, он источал сильнейший аромат хвои — отличительный признак некромантической энергии. Она пронизывала всё вокруг, включая прибрежные воды. Знающие люди говорили, что и от тел самих некромантов иногда ощущался этот запах. Если б Амори и его спутники смогли воспарить над водной гладью, они бы обнаружили, что остров по форме напоминал череп, и в самой сердцевине его находились какие-то постройки. Когда до него оставалось не более двухсот метров, король приказал оставаться на местах, а сам спустил лодку и направился к берегу. Напрасно Магистр пытался его остановить. Амальрик был сам на себя не похож, он показался ему безумным и неуправляемым. Его глаза странно изменились. В них плясали зелёные огни. Пытаться остановить его, было сродни самоубийству. Амальрик грёб вперёд, невзирая на дьявольскую усталость и громадные капли пота, стекавшие по его разгорячённому телу. Он ощущал, что сделался зверем, рыщущим в темноте, гонимым лишь одной-единственной целью: насытиться. Энергия острова притягивала его, и он жадно пил её, впитывая каждой клеткой своего тела. Но разум короля ещё не настолько погрузился во тьму и иллюзию, чтобы забыть, зачем он здесь. Спасительный свет глаз его сына сиял ярче острова.

Когда лодка ударилась о камни, король спрыгнул с неё, ступая на чуждые земли. Он начал подниматься вверх, подстёгиваемый таинственной силой. Скалы были почти отвесными, но именно в том месте, где начал подъём Амальрик, кто-то словно прорубил подобие пологой лестницы, благодаря которой король взобрался наверх довольно быстро. Его взору предстала каменистая долина, залитая бирюзовым мертвенным светом. В середине неё виднелись какие-то обветшавшие здания, полуразвалины, объятые мраком. Однако Амори уловил какое-то движение возле них. Без тени страха он направился вперёд. Когда он вплотную подошёл к покосившимся от времени башням, треснутым стенам с проваленными глазницами окон, то пересёк какую-то условную границу, потому как вмиг место, в которое он попал, ожило. Вокруг разливался солнечный день, а развалины превратились в обжитые здания. Свет солнца осветил весь кошмар, творящийся за их стенами. Амори попал… в лепрозорий. Пугающее место заставило его вздрогнуть. Ему встретилось несколько пациентов, с ног до головы замотанных в бинты. Только сверкали их истощённые болью глаза. Их вели под руки, некоторых несли на носилках. Амальрика сковало жуткое оцепенение при виде них. Всё оборвалось внутри, а сердце сжалось в нервный комок.

«Сын… Господи, отведи от него эту чашу! Господи, я молю тебя!» — шептал он в исступлении. Ноги несли его дальше по каменному коридору. Вскоре он перестал замечать перекошенные от страдания лица, фигуры лекарей и пациентов стали расплывчатыми тенями. К горлу короля подступила тошнота. В глазах у него помутилось, и он рухнул на колени.

«Почему? Почему это место выглядит, как…» — спрашивал он, скорее, у себя, но ему неожиданно ответили. С ним вновь заговорила Сила.

«Остров никак не выглядит. Он лишь отражает индивидуальные страхи каждого, кому суждено на него попасть. Тебя пропустили, Амори».

«И… Что дальше? Ты же знаешь, мне нужно лекарство. Пожалуйста!» — взмолился истерзанный отец.

Голос в его разуме с минуту молчал.

«Это невозможно!» — наконец, изрёк он.

«Я умоляю тебя! Зачем тогда меня пропустили на Остров?!»

«Потому, что ты хотел на него попасть. Ты был достоин. Но помочь тебе мы не можем».

Второй приговор звучал ещё безапелляционнее, чем тогда, в гробницах. Король обессилено застонал.

«Однако, — оживился Голос, — у нас всё же есть кое-что для тебя».

С этими словами перед глазами Амори что-то вспыхнуло, и окружающая картинка сползла с полотна реальности, будто смытая краска. Перед его взором вновь предстали тёмные развалины.

«Поднимись, Амальрик, сын Фулька!» — приказал Голос.

На дрожащих ногах, всхлипывая от страдания и душевной муки, король еле поднялся с места. Он почувствовал, что в его руке оказался зажат какой-то предмет. Он немедленно поднёс его к глазам и обомлел. На его ладони сверкал удивительно красивый, в тон Южному сиянию, окутавшему остров, драгоценный камень.

«Что это?»

«Это — камень некромантов. Он не исцелит твоего сына, но он даст ему сил в борьбе против любых врагов королевства. Береги его. Это — большее, что я могу тебе дать, Амори».

Не знаю, было ли дело в камне или нет, но в день битвы при Монжизаре юный король Балдуин одолел тридцатитысячную армию Салах ад-Дина силами пятисот рыцарей-тамплиеров! Камень некромантов, что так гармонично был вставлен в рукоять его меча — меча, не знающего поражений, сверкал под южным солнцем. В тот день он изменил свой цвет, став ярко-оранжевым, пылающим гневом против неверных. И это показалось юноше удивительным. Он счёл, что сам Господь Бог помог ему на поле боя. На самом деле ему помогал отец. Ни Балдуин, ни кто-либо ещё так никогда и не узнал, кем он был на самом деле. Следы камня затерялись в веках, да может, и был он просто стекляшкой, а всё дело заключалось в фантастической воле смертельно больного короля и его чистой душе. Дальше стало гораздо хуже. Болезнь, сдерживаемая лекарствами, постепенно прогрессировала, королю становилось всё тяжелее сдерживать натиск врага, а любимого отца не было рядом. Было много тех, кто мог дать ему совет, помочь делом, но они не могли заменить безвременно ушедшего родителя. Балдуину пришлось научиться жить без него.

Мне очень много лет. И из своих наблюдений, исходя из жизненного опыта, я могу сказать, что если мальчика любит отец, то он непременно вырастает достойным настоящим мужчиной. Причём неважно, сколько по времени родитель находился рядом — главное, дать ребёнку незабываемое ощущение любви и защищённости. Если же всё наоборот, то, как правило, такие дети вырастают в слабых, жестоких, безвольных, инфантильных и эгоистичных мужчин, которых и назвать последними не поворачивается язык. Сколько раз я прослеживал эту закономерность.

Вероятно, если б Амальрик послушался Силу и исполнял свои обязанности некроманта, он прожил бы долго и остался со своим сыном на многие годы. Но, с другой стороны, тогда бы Балдуин не успел стать королём и не совершил бы подвигов, не вошёл в историю, как один из самых выдающихся, храбрейших и мудрейших правителей.

Глава 6. Всеслав Чародей

Думаете, после Острова Некромантов Амори сдался? Если да, то вы ошибаетесь. Вернувшись назад, чудом избежав смерти при кораблекрушении, он крепко обнял любимого сына и начал думать, где искать лекарство дальше. Красивый белокурый ребёнок в его объятиях дрожал. В его бездонных синих глазах застыла тревога. Он умолял отца не уезжать снова. Уже в двенадцать лет он был сильным, храбрым, мудрым принцем, но всё-таки оставался ребёнком, которому было необходимо внимание и поддержка родителей. Воспитатель и наставник Балдуина — Гийом Тирский не мог заменить мальчику отца, когда тот отсутствовал. Друзья, с которыми он играл раньше, отдалились от него — родители, опасаясь болезни принца, не пускали своих детей во дворец. Поэтому, когда король покидал Иерусалим, Балдуин испытывал тотальное одиночество. Единственным утешением для него были книги. Он любил читать и даже сам пробовал сочинять фантастические истории, но никогда не заканчивал их, потому что его обязанности принца отнимали у него слишком много времени. А его катастрофически не хватало. Тренировки с мечом, занятия верховой ездой, охота, обучение наукам и языкам занимали день с раннего утра и до позднего вечера. А с момента… С того страшного момента, когда подтвердился диагноз, к ежедневным учебным занятиям добавились ещё и медицинские процедуры. Юному принцу было некогда скучать и жалеть себя. Да и в том возрасте он всё ещё надеялся на чудо. Болезнь развивалась медленно и почти не оставляла отметин на его теле. Правая рука не чувствовала ни боли, ни огня, ни холода, и это было так естественно, что мысль о болезни казалась несуразным бредом воспалённого воображения. Если б не врачи, он бы ни за что не поверил, что болен. В самом деле! Он был полон сил, надежд, непоколебимого юношеского жизнелюбия и задора. Разве могла затаиться в этом безупречном теле тень давнего человеческого кошмара? Разве можно было представить, что через каких-то несколько лет красота наследного принца останется лишь воспоминанием, а его душа изменится до неузнаваемости? Нет, всё это виделось глупым пророчеством, бредом, кошмарным сном, далеко оторванным от реальности. Никто до конца не верил, что тяжкая участь всё-таки постигнет будущего короля. Все верили, что он останется таким, какой он есть, навсегда.

Шарлатаны при дворе короля посоветовали Амори обратиться за помощью к какому-нибудь мёртвому магу. О, это отдельная тема! Дело в том, что чародеи, перешагнувшие черту смерти, становились практически всемогущими. Связываться с ними было опасно: зачастую они представляли собой мстительных своенравных духов, но если они всё-таки решали помочь просителю, то могли исправить любую проблему.

Вначале Амори с недоверием отнёсся к этому совету, но затем любовь к сыну вновь затмила его разум.

Шарлатаны предлагали свои услуги медиумов, не зная, что Амальрик и сам был в силах связаться с потусторонним миром. Он отказался от их помощи и решил действовать самостоятельно. Сила, тогда ещё не покинувшая его, подсказывала ему, что следует делать.

И вновь Амори ждала долгая дорога. Выбор был невелик, и он пал на покойного князя Полоцких земель — Всеслава — ещё при жизни могущественного мага, волколака и прорицателя. Но чтобы связаться с духом, следовало отправиться в место его упокоения — туда, где он нашёл последнее пристанище. Не так-то и далеко от Иерусалимского королевства, учитывая, что бесстрашный король побывал в Точке Немо. Вот только путь его лежал через враждебные земли, и единственное,  что ему оставалось, вновь переодеться в паломника. Надо отметить, что, пока он пребывал в непрерывных странствиях в поисках мифического лекарства, его королевство тревожили более насущные проблемы. Могущественный враг — Салах ад-Дин креп и всё сильнее сжимал кольцо власти вокруг Святой земли. Но Амальрик давно и бесповоротно решил для себя, что для него главное, а что — второстепенное. Он отодвинул государственные дела и заботу о безопасности королевства на второй план, целиком посвятив себя безнадёжному делу. Впрочем, он так не думал и не терял надежды. А ещё он считал себя в первую очередь отцом, а потом уже королём. В итоге — он не вылечил сына и оставил ему ослабленное королевство. Я не судил его. Я, наоборот, им восхищался, да и жалел его, ибо то, как он самоотречённо, безумно, неистово боролся за жизнь единственного принца, было верхом благодетели, мужества и проявления родительской любви.

Шарлатаны напрашивались в сопровождающих, но Амори не изменил братьям-тамплиерам. Они сопровождали его весь долгий путь на Север, казавшийся краем Земли. Естественно, монахи сменили свои белые с красным крестом одеяния на неприметные, тёмно-серые плащи из грубой ткани без всяких опознавательных знаков.

Амори не сильно вдавался в подробности своего пути на Север, как и к Острову Некромантов. Он только сказал, что пару раз нарывался на отряды разбойников, с которыми, гонимый своей великой целью, жестоко расправился.

Когда король перешагнул рубежи Киевской Руси, — а чтобы попасть в Полоцкое княжество, он избрал именно такой маршрут, Амори не стал углубляться дальше на север — ему показалось, что он ступил на благословенные земли. Недаром их постоянно стремились завоевать и каждый раз получали отпор. Что-то неуловимое витало в воздухе. Теперь, будучи некромантом, король это почувствовал. Это что-то роднило эти земли с далёким Иерусалимом, будто и на них когда-то жил и проповедовал Сын Божий. Так, по крайней мере, показалось Амори. Я же, наверное, привык. Я не чувствовал в нашем воздухе ничего особенного, хотя знал, что русские — это богоизбранный народ. Но что собою значила эта богоизбранность? Многие, наверное, посчитают, что я говорю о каком-то умственном и физическом превосходстве над другими нациями. Вовсе нет. Богоизбранность, в настоящем её понимании, подразумевала огромную ответственность за других, которую Создатель возложил на плечи русских людей. И вы сами, мои дорогие читатели, можете увидеть эту удивительную закономерность, проанализировав многие факты истории. Русским людям, русской армии в частности, всегда выпадало на долю становиться освободителями, победителями над злом, строителями мира и защитниками правды. Да, знаю, в мире — тысячи правд. Но существует одна универсальная истина: защита слабых сильными. Русские всегда придерживались её.

***

Путники старались держаться подальше от людных мест: больших городов, деревень. Шли по дремучим лесам, болотам. В города заходили только чтобы пополнить припасы. Но зачастую охотились, чтобы раздобыть пищу.

С каждым днём зов Силы становился всё резче в голове Амальрика. В его душе ясно проступали неодолимые сомнения в правильности избранного пути. Не следовало ли ему остаться с сыном, ведь никто не знал, сколько ему было отмеряно? Бог мог забрать его в любой момент. Болезнь не щадила никого. И может, лишь Балдуину она решила дать отсрочку, чтобы он успел стать королём и совершить много великих дел. Но тогда Амори не мог об этом знать. Больше всего на свете он боялся вернуться и не застать сына в живых. Тогда бы его жалкая, как он про себя говорил, жизнь потеряла всякий смысл. Говорят, что не следует делать детей смыслом своей жизни, но когда они появляются, человек (большинство людей, по крайней мере) не может поступить иначе. И, наверное, это правильно и естественно, чего бы ни говорили психологи и прочие «знающие» специалисты.

Амальрик ничего не рассказал мне о том, что он видел на чужих землях. Наверное, это не имело для него никакого значения. Он упомянул лишь о месте, в котором ему явился дух покойного князя Всеслава. Это произошло на капище. Сила привела его туда. Оно располагалось недалеко от Полоцка, среди дубовой рощи, скрытое от глаз странников. Мощные деревья с изогнутыми кронами, которым насчитывалась не одна сотня лет, зловеще шелестели пожелтевшей листвой — Амори и его спутники прибыли в место назначения в середине осени. На месте расположения деревянных идолов-исполинов стояла гробовая тишина: не было слышно ни пения птиц, ни дуновения ветра, ни рёва диких зверей вдалеке. Амори будто погрузился в иное измерение. Его не заботили языческие верования. Он уважал любую религию, но почитал только христианского Бога. Он старался не смотреть в пугающие и будто пронзающие его невидимым взглядом лица идолов. Христианский король-крестоносец, пришедший в это чуждое ему место по зову последней надежды, встал в центр обрядового круга, образованного деревянными статуями, и сосредоточился. Как и на корабле во время поисков Острова Некромантов, он провалился глубоко в себя, пытаясь призвать нужного ему духа. Тамплиеры остались на опушке леса.

Всеслав Чародей, без сомнения, один из величайших правителей, был упокоен в другом месте, но Сила привела Амальрика именно на капище. Возможно, там князь провёл последние часы своей жизни. Он правил более полувека и за этот огромный промежуток времени успел совершить достаточно подвигов и невероятных поступков, принёсших ему славу и всеобщее почитание народа. Его личность окутывали легенды. Несмотря на магические способности, ему доводилось не только побеждать, но и проигрывать. Однако ни одно поражение не сломило дух гордого правителя — в этом они с Амальриком были похожи. Ни разу Всеслав не попадал в плен. Всякий раз ему удавалось незаметно скрыться от врагов. Люди списывали это на его невероятную способность превращаться в волка. Да и Амори поверил этому мифу. Но я-то знал, что такое невозможно. Человек не может превратиться в животное (на физическом уровне) ни при каких обстоятельствах. Другое дело, если Всеслав имел силы, способные внушить врагам, что они видят перед собой волка, а не побеждённого князя. А побеждённого ли? Я думаю, что, несмотря на все неудачи, он умер непобеждённым, как и Амальрик, и его великий сын.

Всё началось с метки. Будущий князь родился с отметиной Силы на своей голове. Поэтому он всю жизнь носил повязку на лбу. Возглавив Полоцкое княжество в 1044 году, он успешно расширял свои владения на запад и северо-запад, в районы литовских племён, строил крепости и боролся с соседними княжествами, совершая на них набеги: иногда удачные, как на Псков и Новгород, иногда — катастрофические. Но поистине масштабной стала его борьба с триумвиратом Ярославичей. С переменным успехом противоборствующие стороны вторгались во владения друг друга: был разрушен полоцкий Менск, после чего войска Всеслава атаковали армию неприятеля на реке Немиге, но потерпели поражение. Я думаю, что Всеслав, как и Амальрик, не использовал сверхъестественную силу, данную ему от рождения, в интересах своего правления. Он правил только лишь с помощью своего ума и прирождённых качеств характера, отметая всё магическое, что дала ему Природа. И это было ошибкой. Используй он свои невероятные способности по назначению, и ему бы не пришлось попасться в ловушку Ярославичей. Они обманули князя: вызвали его на мирные переговоры в Киев, но в итоге посадили в поруб. Но его неожиданно спасло вторжение половцев, которые разбили Ярославичей в битве на Альте. Киевляне обвинили в поражении княжеских воевод и потребовали отпустить Всеслава, чтобы он повёл их в бой. Когда те отказались, вспыхнуло восстание. Всеслав был освобождён и возведён на киевский престол. Но спустя полгода Изяслав Киевский вернулся с поляками, у которых попросил помощи в свержении «самозванца». Всеслав выступил против князя с киевским войском, но проиграл и вернулся в Полоцк, который вскоре был отобран у него Изяславом. Он назначил туда своего сына — Святослава. Но уже через три года законный князь вернул себе Полоцк. В последующие годы своего правления он также продолжал бороться с Ярославичами, но, несмотря на это, во время его правления Полоцкое княжество достигло наивысшего могущества и расцвета.

В глубине души Всеслав был язычником, что не мешало ему строить церкви. Но он прекрасно знал природу своей силы и не мог отвернуться от неё. Её источник выходил за пределы всех эгрегоров, известных человечеству. Оставаясь непознаваемым, он, тем не менее, открывался некоторому числу избранных, которых считал достойными. Амальрик не знал, была ли то та же Сила, что дала ему некромантические способности, либо какая-то другая. Но он надеялся на понимание — простое человеческое понимание со стороны Всеслава, ведь и великий князь когда-то сам был отцом. Амори вновь рискнул своей жизнью, властью и разумом ради Балдуина.

***

Дух покойного князя долго не выходил на связь, хотя, по идее, должен был неосязаемо присутствовать на капище. Но Всеслав умер от старости, в своей постели, поэтому ему не за чем было носиться в Межмирье в поисках некроманта, способного его упокоить. Он и так был упокоен. Но его чародейские силы остались в мире живых. Благодаря этому он мог, вернувшись по зову медиума, использовать их. Они были заключены в том месте, где он принял обряд посвящения — на капище, в дубовой роще близ Полоцка.

О том, что дух пришёл после настойчивого ментального зова, свидетельствовала природа вокруг. По земле заструился ветер, пригибая травы, при этом деревья стояли, не тронутые его дуновением, словно каменные изваяния посреди увядающей осени. Воздух внезапно стал морозным. У короля пошёл пар изо рта, а лицо начало мёрзнуть. Он переступал с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам, и на всякий случай, держа меч наготове.

Свинцовые тучи сгустились над капищем. Нарастала тревога. Но в какой-то миг жёлтый луч солнца прорезался сквозь плотные облака. Он упал вначале на бесстрастное лицо идола, и затем, задержавшись на нём ненадолго, перескочил на лик другого. Так он обошёл по кругу все двенадцать фигур, после чего блеснул на лезвии меча Амальрика и исчез. Этот жест давал понять, что короля услышали. В изумлении он вглядывался в деревянные статуи, пытаясь заметить в них проблески чужого присутствия, но они оставались безмолвны. И тогда Амори разомкнул стиснутые дрожью уста.

«Всеслав! — воскликнул он на своём языке, потому как не мог знать старославянского. — Прошу, ответь мне! Ты — моя последняя надежда!»

Внезапно поднялся вихрь такой силы, что свалил с ног отважного короля франков. Он упал наземь и в защитном жесте выставил руки вперёд. Его меч по-прежнему был обнажён. То, что он отразил на своём лезвии, то невидимое человеческому глазу в привычных условиях, навсегда отпечаталось на сетчатке несмываемым кошмаром. После смерти великий князь выглядел… весьма необычно, либо хотел, чтобы его видели таковым. В отражении Амори увидел громадного чёрного волка с ярко-красными пылающими глазами. Они были наполнены такой невероятной ненавистью, что в тот момент король отчётливо понял, что здесь, на этих чуждых землях, ему вряд ли помогут. Животное раскрыло свою огромную пасть с длинными железными клыками и издало душераздирающий рёв. Он прошил тело насквозь, будто раскроил сердце надвое. Король выронил свой меч от леденящего ужаса.

«Это значит — нет? Ответь мне!»

Но мятежный дух не думал идти на контакт. Не все духи мягкие и пушистые. Всеславу, очевидно, не понравилось, что его потревожили, кем бы ни был нарушитель его спокойствия. Может, кто-то скажет, что всё это Амори привиделось. Что не было никакого инфернального волка, а может, и был, только нормальный, отражение которого король увидел на лезвии меча, но стресс и психологическое напряжение «дорисовали» несуществующие детали. Плюс атмосфера древнего капища не располагала к душевному спокойствию. Так Амори ушёл ни с чем, хотя умолял мёртвого чародея помочь ему, долго объяснял ситуацию, стоял на коленях. Не мог ли колдун или просто не захотел ему помочь — этот вопрос, вероятно, останется без ответа. После смерти Амори с ним не встречался. Говорить им было не о чем, ведь Всеслав намеренно или нет, погасил последнюю надежду в его сердце.

Поговаривали, что после таинственной миссии, король-некромант вернулся домой уже слегка не в себе. Но чары, если они и были, сразу же рассеялись, как только его руки коснулись любимого ребёнка. Он, как луч божественного света в тёмной бездне, вмиг осветил истерзанную душу Амори. Это было за три месяца до того, как она встретила свой новый Путь.

Глава 7. Сапфировый город

Поразительно, но у болезни Балдуина обнаружились и положительные стороны. Хотя в это трудно поверить. Возможно, именно она сделала его таким бесстрашным человеком — человеком с несгибаемой волей и благородной душой. После сокрушительного поражения в битве при Монжизаре, Салах ад-Дин не рисковал в открытую нападать на Иерусалимское королевство. Он делал лишь небольшие вылазки с целью острастки городов, лежащих на границе, но всякий раз в страхе бежал, узнав, что на него выдвигается Прокажённый король со своим войском. А он неизменно спешил на помощь, как бы себя ни чувствовал, в каком бы ни находился состоянии. Султан боялся Балдуина, как огня, бегал от него по всей пустыне. Наверное, свою лепту внесла и болезнь, изуродовавшая некогда прекрасный лик юного правителя. Сарацины испытывали перед ней благоговейный ужас. Элитный отряд, состоявший из рыцарей Ордена Святого Лазаря, поражённых тем же недугом, что и их король, сопровождал Балдуина в каждой битве. В бой они шли с открытыми забралами, обращая врагов в бегство, даже не успев коснуться их мечом. Это были люди, которым, как и королю, уже нечего было терять. Поэтому они считали для себя великой честью погибнуть в бою, а не в лепрозории под причитания санитарок и таких же горемык, лишившись рук, ног и нормального человеческого облика.

Именно благодаря им, Балдуин не попал в лепрозорий, а остался на троне. Рыцари Ордена смогли доказать баронам, что лепра не так заразна, как многие думают, и юный король никого не заразит. И, действительно, за всё время его правления, никто из окружения монарха не заразился. После победы в битве при Монжизаре, доказав всем, что он достойный правитель и храбрейший из воинов, несмотря на свою болезнь, Балдуин начал укреплять Иерусалимское королевство. У него было много сторонников, восхищавшихся им. В том числе и вождь ассасинов — Старец Горы, с которым наладил контакт ещё его отец — Амальрик I. Ассасины были врагами суннитов. Они поклонялись Аллаху, но не были последователями Мухаммеда, они хранили тайные знания и исповедовали Истину. Ассасины обитали высоко в горах, были неуловимыми убийцами и превосходными шпионами. Их цели оставались неясны. Амори так до конца и не удалось понять, чего на самом деле добивались адепты этой таинственной военно-религиозной организации. Они не стремились к власти, не пытались истребить всех суннитов. Находясь в постоянной тени, окутывая себя множеством тайн и легенд, они, тем не менее, незримо влияли на обстановку на Ближнем Востоке, поворачивая колесо истории в выгодном им направлении. Они могли тихо и внезапно убрать какого угодно правителя или влиятельного барона, могли вмешаться в любую битву и, используя хитроумные уловки, переломить ход сражения. Но не возможный союз против общих мусульманских врагов привёл Амальрика в их логово. Король обратился к Старцу Горы за помощью в исцелении сына. Никто не советовал ему обратиться к ассасинам. Инициатива исходила от самого короля. Узнав, что им известны тайные знания, он решил, что стоит попробовать уговорить их спасти Балдуина.

Проводники показали ему пещеру, через которую открывался путь в Сапфировый город, вырубленный глубоко в скалах и окружённый со всех сторон неприступными хребтами гор. Там и обитали ассасины. Тёмный тоннель выводил на главную площадь. Она имела круглую форму, и стены домов, обрамлявшие её, были вытесаны в твёрдой породе. В провалах окон горели огни, а в самой сердцевине площади стоял чёрный шатёр, украшенный золотом и драгоценными камнями. Амори прибыл один, без монахов. Он сильно рисковал. Но этот риск был оправдан, ведь от здоровья его сына напрямую зависела судьба королевства. И всё равно большинство его приближённых, посвящённых в его тайную деятельность, в частности магистр Ордена Тамплиеров Одон де Сент-Аман и граф Триполи Раймунд III, считали, что Государь легкомысленно относится к своей жизни.

«Ваше Величество! У вас ещё могут быть наследники мужского пола, но вот если вы не вернётесь из очередной миссии, то неизвестно, какой будет судьба вашего сына!»

«Если я не вернусь, он займёт мой престол. Больным или здоровым! — отвечал король с нескрываемым раздражением. — Мне не нужны иные наследники. Я хочу, чтоб после меня королём стал Балдуин. И точка!»

Короли не могут себе позволить такой роскоши — следовать зову своего сердца. И Амори тоже не мог, иначе бы ему не пришлось разводиться с Агнес, чтобы занять иерусалимский престол. Но после себя видеть на нём он хотел лишь сына от любимой женщины. И все бароны дали ему клятву, что не станут оспаривать право его сына на трон, даже если тот будет находиться при смерти. Так глубоко было уважение к Амори его вассалов. Он заслужил его своей храбростью, честностью и умом. И ассасины тоже уважали этого бесстрашного короля, иначе бы ни за что не пустили его в Сапфировый город.

Они употребляли психотропные вещества, содержащиеся во всевозможных травах, и позволявшие им раздвигать границы воспринимаемой реальности. Благодаря зомбированию разума, Старец Горы воспитывал в недрах своего маленького царства, окутавшего незримой паутиной чуть ли не весь Ближний Восток, непревзойдённых убийц и шпионов. Когда Амори привели в его шатёр, правитель учтиво предложил королю выпить холодного травяного чаю с дороги. Но Амальрик, зная о способностях ассасинов затуманивать разум с помощью зелий, вежливо отказался. Он не выпил даже воды, предпочитая терпеть жажду столько, сколько сможет. Горный Старец лишь усмехнулся — осторожность короля его позабавила. Правитель убийц был высоким и очень худым. Его образ дополнял почти голый татарский череп, узкий разрез серо-голубых глаз под тёмными бровями и тонкие, почти невесомые губы на бледном, словно бумага, лице, резко контрастировавшим с чёрной мантией, наподобие рясы, в которую был облачён Старец. Непонятно, откуда бралась недюжинная физическая сила в этом кажущемся немощным, несмотря на рост, человеке. А в том, что он силён, не могло быть сомнений. Он не был стар, но, очевидно, уже перешагнул тот рубеж, когда правитель начинает усердно думать над тем, каким станет его преемник. Хотя поговаривали, будто Старец Горы бессмертен…

— Ты напрасно опасаешься, друг мой. Если б я имел какие-то дурные замыслы против тебя, тебя бы здесь не было. Я же, напротив, восхищён твоей храбростью и неутомимым стремлением исцелить своего сына…

При этих словах Амори вздрогнул.

— Да-да. Я знаю, зачем ты здесь и также знаю об иной твоей деятельности. Я знаю, что ты ищешь.

Амальрик поражённо смотрел на бесстрастное лицо Старца, хотя, что могло быть удивительного в том, что этот таинственный «паук», раскинувший свои сети чуть ли не по всему миру, прознал о миссиях короля. К тому же, он не скрывал своего восхищения.

— Все мои миссии завершились неудачами, поэтому Вы — моя последняя надежда. Я умоляю Вас, если Вы можете помочь моему сыну исцелиться, я… Я всё сделаю ради этого. Только скажите, что Вы хотите взамен. Я… — В те тяжёлые минуты король забыл о царской гордости и своём государстве. В нём говорил отчаявшийся родитель — родитель, готовый на всё. Старец жестом прервал Государя. Его проницательный взгляд, казалось, пробирался в самую душу и видел её насквозь. Что-то в ней зацепило мудреца. Он отвёл глаза, не смог долго смотреть на Амори, проиграл эту дуэль взглядов.

— Я могу помочь, только если на то будет воля Создателя. К сожалению, мы ещё не научились излечивать ленивую смерть. Но у меня есть снадобья, которые замедлят распространение болезни по телу. Я дам тебе их. С их помощью твой сын сможет прожить довольно долго, если на то будет воля Высших Сил. Если же нет… Кроме того, если тебя не станет слишком рано, Амори, я помогу твоему сыну, пока он не окрепнет на престоле. Ассасины станут щитом между ним и Салах ад-Дином.

Король с благодарностью поклонился, не смея ожидать такого щедрого дара от Старца Горы. Хотя он, скорее всего, преследовал собственные интересы, ведь исламисты-сунниты, поддерживавшие султана-самозванца, были заклятыми врагами его организации. Война между ними и Иерусалимским королевством была на руку Старцу, поэтому он был заинтересован в сильном правителе на престоле Святой земли, который мог бы повести за собой войска и разбить Салах ад-Дина. Главный ассасин также знал, что Амори осталось недолго. Он уже видел тень смерти возле гордого силуэта правителя франков, но не мог с точностью сказать, от чего тот умрёт. Он повёл его вглубь города за снадобьями, но на самом деле намеревался показать кое-что ещё. Узкие каменные улицы, освещённые факелами, вздымались всё выше и выше. Король покорно следовал за Старцем. У него не было причин доверять ему, но он боялся ослушаться хозяина, опасаясь, что в таком случае он не даст ему лекарства для сына, поэтому выполнил его просьбу и пошёл за ним.

По пути куда-то наверх Амальрик понял, почему этот город имел такое название. В скалах часто попадались светящиеся сапфировые жеоды. На солнце они горели ярким цветом морских вод, а в сумерках блистали, словно горячие южные звёзды. Город стоял на несметном богатстве. Неизвестно, использовали ли его ассасины, либо этот драгоценный камень был для них священным. Они не бедствовали. По крайней мере, у них было достаточно путей обогащения, ведь к ним за помощью обращались очень богатые люди, которые платили щедро за сделанную работу.

Амори показалось, что они взбирались вечно. Лестницы всё не кончались, а тёмные провалы окон следили за каждым его шагом. Город остался внизу, а голые отвесные стены, лишённые драгоценного убранства, затаили тяжёлое молчание.

— Куда ты ведёшь меня? — осмелился спросить король.

Идеально ровная спина Старца расплывалась в тёмном воздухе, будто он желал оторваться от короля и уйти как можно дальше, оставив его одного во враждебных скалах. Амори начал думать, что ведут его в последний путь. Вот сейчас выскочат откуда-то неуловимые убийцы и столкнут его в бездну. Горный Старец в порыве обернулся. В свете факела неестественная белизна его лица уступила место искусственному румянцу.

— В место, способное открыть тебе истину.

Много мыслей успел передумать Амори за тот путь. Единственное, чего он хотел, как и всегда, увидеть ещё хоть раз своего сына, ибо их будущее было так туманно… Но вот Старец вдруг остановился у широкой пещеры и внимательно посмотрел на короля.

— Всё, что ты там увидишь, — лишь возможное будущее. Но оно даст тебе ответ на твой главный вопрос.

Главного вопроса Амори как раз и боялся. Он бы предпочёл вовсе не знать на него ответа, но проявить слабость перед Старцем Горы значило потерять уважение в его глазах, а его помощь была необходима, поэтому король бесстрашно шагнул в пещеру, пытаясь скрыть в теле дрожь.

Пещера была вроде той, которая привела Амори в Сапфировый город, только раза в три короче.

Амальрик и его спутник преодолели её за десять минут. Перед ними открылось широкое ущелье, разделённое надвое ужасной пропастью. Скорее всего, она была бездонной. Удушающая тьма, чернее самой тёмной ночи, уходила вниз, к земным недрам, а может, в иное измерение, в жуткую сингулярность, ломающую всё, что в неё попадает. Амори застыл в ужасе у края безымянной пропасти. Она навевала необъяснимую тревогу. Перед королём будто разверзлась пасть ада.

Тут он заметил в метрах десяти от себя узкий, не больше четверти метра в ширину, каменный мост. Он утопал во тьме. Хлипкое сооружение было перекинуто на другую сторону, но не вызывало доверия.

Старец жестом указал на мост.

— Ты должен перейти на другую сторону.

— Но зачем? — Амальрик всё ещё надеялся, что у него есть право отказаться.

— Иди, Амори, и великая Тьма всё тебе покажет.

— Мне не нужны эти ответы! Я не хочу знать будущего! Я хочу лишь спасти сына!

Старец остался непреклонен, и король не мог понять, зачем ему нужно было, чтоб он знал эти ответы. Но пришлось повиноваться. Кровь бешено стучала в висках. Задержав дыхание, непреклонный король ступил на мост. Пыль устремилась во тьму под его ногами. Амальрик еле удержал равновесие. У него закружилась голова, но светлый образ в сердце вернул его к реальности. Шаг — и его окутал липкий удушающий мрак, выедающий душу, ломающий внутри всё. Это таинственное место не могло находиться на Земле. Нет, оно являлось прихожей Преисподней — последним рубежом перед неотвратимым Адом.

Амори с трудом переставлял ноги, боясь сорваться вниз.

«Дойти! Главное — дойти!» — шептал он в отчаянии.

Дойти до чего? Что ждало его на той стороне? Почему именно он? Что задумал Старец? Зачем заставил его проходить это странное испытание, если уже пообещал дать лекарство? Десятки вопросов роились в голове, сворачивались в отвратительный узел лживых пут, из которых король всеми силами пытался выбраться.

Он одолел едва ли половину пути, когда реальность вдруг перевернулась, а его разум затопило нечто чуждое, не поддающееся объяснению. Исчезла пропасть. Амори впитал в себя всю тьму, наполнявшую её. Он оказался посреди чёрно-белого луга, заросшего пожухлыми травами. По узкой двухколейной дороге к нему приближался странник, весь замотанный в белые потрёпанные одеяния. Он опирался на трость, а его лицо было скрыто пожелтевшей от солнца и пыли арафаткой. При взгляде на него, Амори пробрала дрожь. Не оставалось и сомнений, что человек был болен ленивой смертью. Его некогда голубые глаза помутились, брови отсутствовали, а узкая полоска кожи на лбу, которая не была скрыта тканью, была чудовищно изуродована язвами.

Амальрик отшатнулся от него, как только странник поравнялся с ним. А он, вместо того, чтобы уступить дорогу, остановился и потянулся обезображенными пальцами к краю платка.

«Нет! Нет! Нет! Не делай этого!» — в сердцах воскликнул король, но не смог сдвинуться с места, будто пригвождённый.

Когда ткань пала с лица странника, Амори не смог сдержать вскрика ужаса. Нет, вовсе не от его ран, являвших кошмарный лик первой болезни человечества, а от того, кого он увидел.

Под лёгкой тканью платка он увидел… Себя! Черты лица были чудовищно искажены, но всё же узнать в них некогда красивый гордый лик правителя Иерусалима Амальрика I не составляло труда. Второй он протянул руку к себе прошлому, ещё относительно здоровому, не отягощённому древним злом, и Амори еле хватило сил, чтоб вскинуть руки в защитном жесте. Он боялся незнакомца с его собственным искажённым обличьем, хотя чувствовал, что смотрит на своё будущее отражение. В глубине души он знал, откуда придёт эта неминуемая беда. Неминуемая, если он ничего не предпримет. Ну уж нет! Он не отправит единственного любимого сына в лепрозорий! Не бывать этому! Он лучше предпочтёт принять печальную участь и сгнить заживо, чем отречься от своего ребёнка.

«Нет! — закричал король, вскинув голову к грозовому небу. — Чего вы добиваетесь? Чтоб я отказался от него?! Этого не будет! Он унаследует трон и проживёт столько, сколько ему отмеряно Богом!»

Амальрик не знал, к кому конкретно обращался. В его венах вскипала кровь, а в сердце бушевала непримиримая ярость.

И небо разразилось дождём. Мощный раскат грома обрушил на землю холодные потоки воды. Вместе с нею по лицу Амори стекали горячие слёзы. Тщётность надежд и беспросветность собственной судьбы и судьбы единственного, кто имел для него значение, ломали его, но он каждый раз поднимался. Когда он опустил голову, перестав смотреть на небо, на дороге уже никого не было. Она оказалась пуста, будто кошмарное видение прокажённого возникло только в измученном разуме Амори.

Он попытался успокоиться, и новая реальность будто потеряла свою непрерывность. Амальрик снова увидел себя стоящим над пропастью, на полпути к спасению. Но вдали, на другой стороне, разливался таинственный свет. Жемчужное мерцание окутывало с ног до головы высокую стройную фигуру. Амальрик почувствовал прилив сил, его сердце затопило тепло. От фигуры вдали веяло чем-то родным, неземным, божественным. Король стремительно, насколько это было возможно сделать на узком мосту, зашагал по направлению к свету. Поразительно красивый юноша смотрел на него добрыми глазами, и в его лице чётко прослеживались черты самого Амальрика. Не может быть! Перед ним стоял его сын, и он был… абсолютно здоров!

«Боже! Балдуин… Родной мой…» — обессилено прошептал Амальрик, протягивая к нему руку.

Но, к сожалению, то было лишь прекрасное видение. Оно растворилось, охваченное Тьмой, оставляя короля один на один с его болью. Высокие своды пещеры хранили молчание, вокруг царил всепоглощающий мрак. Амори огляделся в поисках Старца, но его нигде не оказалось. Ровный свет факела, который король держал в руке, помутился. Масло заканчивалось, и единственный светильник в царстве ада начал затухать. Амори был уверен, что его бросили, и он умрёт в этом царстве хаоса, сгинет бесследно и навечно. Его тело никогда не найдут, а его прах будет развеян над пропастью, но Старец Горы выступил из мрака.

«Ты прошёл испытание, — сказал он. — И достоин занять место среди нас».

Король подумал, что ослышался.

«Что это значит? Мне не нужно место среди вас. Я не хочу становиться ассасином! Я — король! Дай мне обещанное лекарство, и я уйду, и впредь не потревожу тебя!»

«Несомненно, ты его получишь. Но, видишь ли, твоё будущее под угрозой. Как ты заметил, оно весьма безрадостное!»

«Какое тебе дело до этого?!» — вспылил Амальрик, и тут же пожалел о своей несдержанности.

«Я хочу помочь тебе, Амори — только и всего. Твоего сына невозможно спасти. Можно лишь облегчить симптомы болезни и с помощью лекарства продлить его жизнь на несколько лет. Но Тьма отлично показала тебе в одном из вариантов будущего, что, если ты останешься рядом с ним, то заболеешь тем же недугом, что и он».

«Я заражусь от него? Это невозможно!»

«Тебя изгонят, и твои дети лишатся прав на престол!» — продолжал Старец.

«Нет… Нет…» — шептал Амори, потрясённый словами Старца.

«Также я вижу твою близкую смерть, — продолжал ассасин. — Она уже ходит рядом с тобой и ждёт удобного часа. Исходя из опыта, я могу сказать, что тебе осталось едва ли пара месяцев. Как именно она придёт, я не могу сказать, но, думаю, с твоим воинственным образом жизни вариантов не много».

Слова Старца не вызывали сомнений. Его голос был настолько уверенным, настолько этот человек познал всю глубину Жизни и Смерти, исследовал непознаваемое и запретное, что его мысли плавно вливались в чужой разум, не оставляя сомнений в своей искренности и правдивости. Амори понял тогда, что обречён: обречён и он, и его сын — при любом раскладе судьбы.

«Но! Я могу отсрочить твою смерть! — Услышал вдруг несчастный король, и неверяще посмотрел на главного ассасина. — В моей власти отвести от тебя неминуемую гибель. Я смогу договориться с Силами. Однако… Взамен ты не сможешь остаться в миру. Ты должен будешь стать одним из нас. Стать проводником Истины. Я не буду просить тебя убивать. Ты будешь жить здесь, в Сапфировом городе, но умрёшь для остального мира. Твой сын займёт трон и процарствует столько, сколько ему отмеряно Создателем. Я думаю, это — самый лучший вариант будущего из трёх».

«Лучший?! — И Амори обречённо покачал головой. — Нет!»

«Нет? Подумай хорошо, король!»

«Что тут думать? Я всё равно разлучусь с сыном при любом раскладе. А без него мне нет жизни. Я лучше предпочту умереть на поле боя с честью, чем стану…» — Он осёкся, виновато посмотрев на Горного Старца, но тот вроде не счёл его слова оскорбительными.

«Если примешь моё предложение, ты сможешь втайне видеться с Балдуином. Только он будет знать, что ты жив. Ты будешь видеть, как он взрослеет и царствует. Ты сможешь говорить с ним. И он не останется один, несмотря на то, что ты будешь жить в Сапфировом городе. Если же ты откажешься, то скоро погибнешь, оставив его одного, без поддержки, без отцовского участия, а мне известно, как он любит тебя и нуждается в твоём обществе. Либо же в скором времени ты заболеешь. Болезнь будет развиваться очень быстро и вскоре станет явной. Ты будешь испытывать невообразимые страдания. Но хуже того, представь, какие муки испытает твой сын, глядя на тебя, разрушающегося от того же недуга, что и он. Тебя поместят в лепрозорий, а твои дети лишатся права на трон…»

«Но почему? Это — незаконно!» — воскликнул разгневанный Амори.

«К сожалению, я не могу сказать больше, потому что не вижу деталей…»

«А если… если я приму твоё предложение, он… Он станет королём?»

«Одним из величайших! — с гордостью проговорил Старец, будто Балдуин был его собственным сыном. — Соглашайся, Амори, и останешься в живых. Ты нужен своему сыну живым. Что толку, если ты сложишь свою голову на поле боя, умрёшь с честью, но оставишь Балдуина одного? Ему нужна твоя поддержка, пусть ты и не постоянно будешь рядом».

Это был неплохой вариант, вернее, самый лучший из трёх. Амори это прекрасно понимал. Почему он безоговорочно верил Старцу? Всё-таки он был проводником Силы, которая дремала и в самом Амори — ему можно было доверять. Кроме того, у Старца не было никаких причин лгать королю, напротив, он был заинтересован в том, чтобы Амальрик остался жив. В игру вступили нечеловеческие силы, а они никогда не лгут. Даже если разрушают, даже если ведут в бездну, но солгать для них так же противоестественно, как для человека убить себя.

Мысль о том, что он больше никогда не увидит сына, что после его ухода Балдуин останется один на один со своей болью, страшным недугом, врагами со всех сторон и тяжёлым бременем власти, была невыносимой. Амори твёрдо решил, что не допустит этого. В тот миг вся кошмарность такого положения предстала перед ним. Он не желал такого будущего для принца.

Он вскинул голову и твёрдо посмотрел в проницательные глаза Старца.

«Что нужно делать?»

Глава 8. Новая жизнь по старым правилам

Смерть явилась к Амори даже не на поле боя. Спустя два месяца после визита в Сапфировый город, после неудачной осады Баниаса, он заболел дизентерией и находился в очень тяжёлом состоянии. Его доставили в Иерусалим, но инфекция была такой сильной, а организм короля настолько истощён битвами, нервным напряжением и личным горем, что даже лучшие столичные врачи не могли выиграть битву с болезнью короля.

Уже находясь в шаге от неизбежного, в полубреду, Амальрик с сожалением подумал, что Старец всё-таки обманул его. На самом краю сознания он увидел мельтешащие тёмные фигуры. Они поочерёдно склонялись над ним. Потом в него вливали какую-то вязкую чёрную жижу, которая нестерпимо жгла горло, но от которой наступило облегчение. Его куда-то перекладывали, несли, оборачивали в ткани. Амальрик потерял всякую ориентацию в пространстве, тело его ослабело, а разум отказывался соображать. Было очень темно и душно. Он пытался пошевелить руками, чтобы отогнать от себя навязчивые угольные тени, но тело не слушалось. Только одно имя срывалось с его уст: «Балдуин».

Одна из теней нагнулась к нему, и в тот же миг Амальрик услышал голос в своей голове: «С ним всё в порядке».

А тем временем в королевском дворце…

Красивый белокурый подросток вырывался из рук, кричал и обливался слезами, требуя, чтобы его пропустили в зал для похоронных обрядов. Там находился его любимый отец. Жизнь навсегда покинула его тело, на его веках лежала печать глубокого посмертного сна, он отправился в лучший из миров. На улице разливался тягучий июльский зной, но в зале для обрядов было очень холодно, так, что те, кто готовили тело короля к похоронам, были одеты в тёплые шерстяные плащи. Когда приготовления были окончены, Балдуину, наконец, позволили войти. Он вырвался из рук своего учителя — Гийома Тирского и побежал к высокому каменному ложу, на котором покоилось тело Амальрика I. Король был облачён в серую погребальную мантию с вышитой серебром эмблемой крестоносцев на груди. В его руках покоилась рукоять меча. Мальчик бросился к отцу и застыл в полушаге от него, а затем ужасно медленно, в оцепенении склонился над его холодным телом, вглядываясь в посеревшее безжизненное лицо. Его черты странно изменились, он совсем не был похож на себя при жизни. Наверное, не стоит упоминать, какое неизгладимое впечатление произвела на ребёнка эта картина — вообще, всё произошедшее. Балдуин не мог сдержать слёз. Он протянул руку, которая ещё не лишилась чувствительности, и коснулся ледяного лица Амори.

— Как же так, папа? Как ты оставил меня одного? — шептал он сорванным голосом.

Но потом вдруг странное осознание, навалившееся на него неизвестно откуда, ворвалось в его сердце, и он, что есть силы, закричал:

—  Это не он! Слышите?! Это не он! Это — не мой отец! Это не король! Где папа?! Ответьте: где он?!

У принца началась истерика. Его оттащили от тела отца и отвели в покои, где его состоянием занялся лекарь.

На следующий день короля Амори похоронили в крипте Храма Гроба Господня, среди его славных предков и предшественников. Но Балдуин, которого утешала и мать, Агнес, и наставник, Гийом Тирский, твердил, что его отец жив.

— У него нервное истощение. Это пройдёт, — сказал учитель его матери и мягко потрепал воспитанника по голове.

Через четыре дня, пятнадцатого июля, его короновали.

На сердце Балдуина было пусто и тоскливо. Не только из-за безвременной горькой утраты, но ещё и от того, что со смертью отца он осознал своё кромешное беспросветное одиночество, усугубляемое ещё и страшной болезнью, которая с годами только прогрессировала и отталкивала от него людей. Отец был единственным, кто остался бы с ним до конца, и принял его любым, продолжая любить несмотря ни на что. И теперь его не стало. Это ощущалось, как ампутация. Будто ему ампутировали сердце. Смерть отца всё сломала в нём, заставив повзрослеть неестественно быстро и против воли, и он понял, что должен, во что бы то ни стало, стать достойной заменой ушедшему королю. Но вместе с тем… Иррациональное чувство не покидало его с того момента, как он увидел тело родителя в зале для похоронных обрядов. В этом что-то было…

***

Амори приходил в себя, лёжа на чём-то жёстком. Его разум словно вынырнул из тёмного глубокого колодца, полного кошмаров и удушающей тьмы, на поверхность этой не менее страшной реальности. Комната больше походила на грот. Каменные стены не были ничем обработаны, а неровный сводчатый потолок тонул во мраке. В противоположном от Амори углу пылал камин, возле низкого ложа, на котором очнулся король, стоял стол с глиняным кувшином и россыпью пахучих трав. Амальрик привстал и огляделся. В теле чувствовалась сильная слабость, но мужчине удалось встать на ноги. В темноте блеснула на миг тёмно-синяя тонкая искра. Сомнений не осталось: он вновь находился в Сапфировом городе. Но как он в нём оказался? Неужели Старец сдержал обещание?

Специальные отвары быстро восстановили силы теперь уже бывшего короля. Когда Амори обратился к Старцу за ответами, тот лаконично сказал ему: «Ты умер для мира».

Судьба распорядилась так, что в реальности воплотился третий сценарий: Амори должен был умереть от дизентерии после неудачной осады Баниаса. Сила покинула его, не стала защищать, потому как он отказывался выполнять свои обязанности некроманта. Но, по договорённости, в судьбу короля вмешался Горный Старец, и отвёл смерть от него. Когда Амори находился при смерти, специально посланные в Иерусалим ассасины принесли ему лекарство от дизентерии и забрали его в Сапфировый город. Вместо короля на его место положили человека, очень похожего на него. Как именно они провернули такую сложную операцию, оставалось лишь догадываться. Старец не поделился подробностями с Амальриком. Вероятно, у него были агенты среди христианского населения столицы, может, даже среди приближённых короля и обитателей дворца. Теперь Амори ждала новая жизнь. Он не мог вернуться. Мог лишь издали наблюдать за тем, как взрослеет и правит его сын. Разлука с ним была невыносимой, но непоколебимая воля бывшего короля помогала ему держать лицо и не впасть в совершенное отчаяние. Спустя несколько месяцев Старец разрешил Амальрику встретиться с сыном.

Балдуин верил, что отец жив, и его вера была вознаграждена. В один серый осенний день, когда небо лило слёзы, а омертвевшая листва слетала с деревьев, юный король возвращался с охоты. Мысли его занимали грядущие переговоры с Салах ад-Дином, а также сложная политическая обстановка вокруг королевства. И вместе с тем непреходящая тоска точила сердце, гнойная заноза грусти отравляла его сознание, а косматый зверь глубокой скорби, которого король старался задушить, чтобы иметь возможность нормально править и не идти на поводу у своих эмоций, снова поднимал голову.

Ассасины обучили Амальрика многим хитростям, благодаря чему он смог незамеченным пробираться во дворец, чтобы видеться с сыном. Но в самый первый раз их встреча состоялась в лесу. Балдуин решил ненадолго побыть наедине с собой. Он отослал стражников, сопровождавших его, и остался в кромешном одиночестве, как ему тогда казалось. Король набрёл на небольшое озерцо. Он присел у самой кромки кристальной воды, не решаясь взглянуть в своё отражение. Болезнь ещё не исказила его лица, но Балдуин не мог заставить себя посмотреть на своё отражение. Его замок стал замком без зеркал. И зеркала, и любые отражающие поверхности были убраны из королевского дворца. Пройдёт ещё несколько безмятежных лет, прежде чем он навсегда скроет лицо под тканью куфии, но пока его светлый прекрасный лик, так похожий на лик Амальрика, ещё не утратил своей привлекательности.

Отец невесомо окликнул его. Призраком он проскользнул за спиной сына, и вначале молодой король увидел его отражение рядом со своим. Он воскликнул и отпрянул от воды, вмиг разворачиваясь, и встречаясь взглядом с бездонными голубыми глазами.

— Папа?! Нет! Не может быть?!

— Это я, сын. Прошу, выслушай меня.

— Ты жив! Господи, ты жив! Я знал! Знал! — И тут же Амальрик был заключён в крепкие объятия юноши. Но вдруг он, спохватившись, с силой отстранился.

— Нет! Нет! Нельзя!

— Балдуин, всё хорошо! — мягко сказал Амори и снова потянулся к сыну.

— Ты заразишься! Не надо!

— Я не заражусь от простых объятий. Дорогой мой мальчик, как же много мне нужно тебе рассказать.

Они долго сидели у воды, пока бывший король рассказывал обо всех своих приключениях и причинах своего поступка. Сын его понял. Не мог не понять, ведь любил больше жизни. Но в конце он сказал:

— Я не смогу. Я не справлюсь.

— Ты со всем справишься. И станешь величайшим королём. Я знаю, что так и будет. Просто поверь в это. Поверь в себя, как верю я в тебя. Знай, Балдуин, я всегда буду рядом. Даже если тебе покажется, что ты совсем один, помни, что я неподалёку и присматриваю за тобой. Я буду посылать тебе знаки. По возможности буду приходить к тебе. Но ты… никогда не вздумай сдаваться. Ты — мой сын. Ты — сын Амальрика I. И это — единственная истина, которая имеет значение.

***

Амори дожил до глубокой старости, пережив смерть любимого сына, его триумф, его победы и поражения, и его тяжкую болезнь. Амори наблюдал падение Иерусалима и фактический упадок своего бывшего королевства. Он пережил и своих дочерей, и своих внуков, и друзей, и врагов, и ушёл в свой Новый Путь с неподъёмным грузом прожитых лет, с вечной болью застрявшей в сердце, которая не отпускала его и после смерти. Пока был жив Балдуин, и они могли хоть изредка видеться, его душа жила, после того, как сына не стало, Амори казалось, будто у него вырвали сердце из груди. Он чувствовал себя калекой, обречённым на век одиночества. Холод в груди, навсегда поселившийся в его сердце, не отпускал ни на минуту, а перед глазами намертво застыло лицо безвременно ушедшего короля. Амори ещё помнил его улыбчивым любопытным мальчишкой, а ту печать, что оставила на его прекрасном лице болезнь, старался вычеркнуть из воспоминаний. В покоях Амори в Сапфировом городе тоже не было зеркал — в знак солидарности с сыном. Он давно забыл, как выглядел сам, и ему было плевать на это. Он не понимал, зачем вообще, Господь оставил ему жизнь. Её остаток он провёл в качестве «проводника Истины», как назначил Старец Горы. Случалось Амори и участвовать в тайных миссиях Ордена Ассасинов, вновь путешествовать по миру, но после смерти сына он не испытывал ни страсти, ни желания к успеху. В судьбу Иерусалимского королевства он вмешаться не мог, потому как был мёртв для всех, поэтому остался обречён наблюдать за его упадком со стороны. Это было больно — видеть, как угасает и уходит в Небытие то, что ты строил с таким трудом, что было завоёвано твоей кровью и душой.

И не осталось иного утешения, кроме надежды, что им с сыном суждено встретиться на Небесах.

Глава 9. Цена всему — одиночество

После последнего сеанса связи, когда мне стала известна настоящая судьба короля Амальрика, я долго сидел в кресле напротив камина и смотрел в огонь, переваривая всё услышанное. А затем встал и пошёл в свою спальню. Пара щелчков по нужным книгам в шкафу, и дверь, замаскированная в стене, отворилась, открывая проход в потайную комнату. Хотя, комнату — слишком громко сказано. Скорее, то был угол два на три метра, где я хранил очень ценную реликвию. Она лежала на полке в небольшой малахитовой шкатулке, накрытой тканью. Я извлёк её и отнёс в гостиную, плотно закрыв за собой потайную дверь.

То, что было спрятано в шкатулке, не имело ценности лично для меня, ведь я обладал отменным здоровьем. Видимо, эта вещь так легко и попала мне в руки — оттого, что была мне совершенно не нужна. Вот так я сидел в кресле после того тяжёлого разговора с Амори и вертел в руках Нетленную Ткань, бархатистые складки которой освещали комнату неземным креоново-розовым светом. И я думал: неужели нацисты оказались более достойными обладать ею, чем благородный король Иерусалима, желавший спасти своего сына? Почему им она далась в руки, а ему Высшие Силы отказали? О том, как реликвия оказалась у меня — это отдельная история. Я раздобыл её в послевоенном Берлине.

В 1945-м году была ликвидирована Аненербе — тайная нацистская организация, занимающаяся поиском и изъятием реликвий по всему миру. Не без помощи Посвящённых представителям стран-победителей удалось расшифровать записи, которые вели её сотрудники. Таким образом, удалось узнать местонахождение многих ценных вещей, которые считались утерянными столетиями. Серое Правительство накрыло все тайники Аненербе и вывезло реликвии в неизвестном направлении. Большинство из них были отданы на хранение членам руководства. И вы спросите: как же Нетленная Ткань попала ко мне, если я не считал себя принадлежащим к кругу Посвящённых? Всё просто. Она попала ко мне через Дину. Дина, к моему великому удивлению, уже с рождения по праву своего происхождения принадлежала к той части Серого Правительства, которая составляла внутреннюю теневую структуру, отвечающую за обеспечение порядка и соблюдение кодекса чести внутри этого тайного сообщества. Достигнув совершеннолетия, она рекомендовала включить меня (без моего ведома) в члены Серого Правительства, и когда я отказался, по понятным причинам, (потому что в те годы был стопроцентным идеалистом и верил в добро и справедливость), моя несостоявшаяся возлюбленная попросила об одной услуге: стать хранителем этой весьма необычной реликвии.

— Ты можешь отказаться, но если тебя рекомендовали — ты всё равно будешь считаться одним из нас, — сказала она мне.

— Я — некромант.

— Это само собой. Но ты ещё и Посвящённый. Прими это как данность.

Впрочем, всё это не значило ничего, и никак не отразилось на моём образе жизни. Я помню, как над Берлином кружились мёртвые хлопья снега, припорошенные пеплом, а я стоял у окна и смотрел на них, вертя в руках клочок с виду ничем не примечательной серой ткани и толком не понимая, что это такое. Но она зажглась пламенем! Зажглась, когда со мной на связь вышел великий король Иерусалима — Амори I.

Долгое время, годами, я не понимал, почему эта загадочная вещь попала мне в руки (неужели я был её достоин?), и лишь после общения с Амальриком понял, что иногда причина того, что происходит сейчас, может лежать в будущем. Мне не следовало задавать этих глупых вопросов: «почему?», «зачем?», «за что?» и т. д. Следовало спросить у Силы, что наделила меня даром: «для чего?»

***

За окном играл духовой оркестр и слышался гомон толпы — наступило девятое мая — наш любимый День выстраданной Победы. Люди столпились на главной улице, чтобы посмотреть военный парад. И я также стоял у окна, вертя в руках клочок светящейся ткани — только теперь уже не в Берлине. Если б я только мог повернуть время вспять, проникнуть в его глубины сквозь непреодолимые стены и пласты… Я бы без сожаления отдал эту ненужную мне реликвию, чтобы спасти бедного мальчика. Я больше не верил в добро и справедливость, но ещё верил в любовь. Однако и она не спасла великого короля Иерусалима от тяжкой участи.

Если Любовь — это Бог, почему тогда она так бессильна?

Для меня День Победы всегда был приправлен горечью. Я вспоминал всю боль и ужас перед неизбежным, чем пропитались для меня годы, проведённые на фронте. Не свою боль и ужас, а чувства тех бесчисленных душ, что мне пришлось упокоить. Да и моей семьи война тоже коснулась. Мой отец не воевал. Но оба деда — да, хоть и были уже в преклонном возрасте. Один с японцами. Он вернулся домой с победой. Второй (со стороны матери, не по некромантической линии) — нет. Он участвовал в боях под Сталинградом, побывал в адском котле. Его подразделению пришлось отступить. Он пешком пришёл в родное село, которое было под немецкой оккупацией. Долгое время он прятался, но потом его выдал кто-то из соседей. Нацисты собирались его расстрелять, но местный староста вступился за него, сказал, что он хороший агроном, и будет полезен новому руководству. Немцы поручили ему перегонять стадо домашнего скота в Германию. Вдали от Родины, где-то на необъятных просторах Польши, мой дед попал в концентрационный лагерь после побега, там он и умер.

***

Знал бы я тогда, что разговаривал не с настоящим духом Амори, а лишь с его квантовым следом. Его душа ушла на новый круг воплощения, как и душа его сына, и всё, кроме её памяти, являлось отголосками страхов, пережитых ею при жизни. Вот, почему квантовый след духа Амальрика как бы застрял в травмирующем моменте и упорно твердил мне, что Балдуин неупокоен. Конечно же, он давно был упокоен, и, мало того, переродился. Таких тонкостей я не знал, и столкнулся с подобным явлением впервые в своей практике.

И знал бы Ганс фон Шольце — старший дознаватель Аненербе, что Нетленная Ткань, ларец с которой у него выдирали из рук агенты Серого Правительства где-то в глухих лесах Швейцарии, всё-таки попадёт к тому, кто был её по-настоящему достоин? (Это не я). Фон Шольце прострелили голову, но он так и не выпустил драгоценности из рук, продолжая сжимать реликвию начинающими коченеть пальцами. Он не унёс тайн в могилу. Все они были хорошо задокументированы.

***

Если кто-то ещё не понял, я не занимался чёрной магией. Не практиковал порчи, привороты, проклятья и т. д. Ко мне не шли за магической помощью. Я не брал клиентов. Я вообще считал вышеперечисленные занятия грехом, ведь они обозначали безжалостное вмешательство в человеческую судьбу. Судить мог только Бог, и назначать наказание тоже. Я работал только с мёртвыми. Я полностью посвятил себя лишь той деятельности, на которую благословило меня Небо. И вот, каким-то непостижимым образом, передо мной в кресле, как на приёме у психотерапевта, всё же оказался клиент. Это был молодой парень. Я бы выставил незваного гостя, если б его не прислали ко мне мои коллеги-некроманты, приятели со Школы. В сопроводительной записке значилось, что передо мною человек, который помнит свои прошлые жизни. Ниже подписавшиеся в лице моих коллег просили оказать ему поддержку и содействие в разрешении его проблемы. Так, хорошо… Но почему именно я? Неужели в мире недостаточно регрессологов, экстрасенсов и прочих специалистов данного профиля?

— Ладно. И кем же вы были? — немедля спросил я.

Он мялся, нерешительно глядя то мне в глаза, то в пол. Или боялся, или стеснялся, или… стыдился. Я уверил его, что ему нечего бояться, что я всё пойму.

— На самом деле я помню лишь одно воплощение, — скромно сказал молодой человек.

Он поднял на меня взгляд, полный такой страшной боли, что я почти физически ощутил её. Однако… Она была будто застаревшей. Словно он сражался с ней долгие годы, научился с ней жить, совладать со своими чувствами. И теперь она, как призрак давно ушедшей эпохи, оставалась лишь никогда не умолкающим, не блекнущим фоном, на котором разворачивались дальнейшие события его жизни.

— Скажите… Вам станет легче…

Я старался вести беседу по-светски, непринуждённо, чтобы навязанного мне клиента ничего не сковывало.

— Но я не знаю, как вы это воспримете! Это слишком… противоречиво, тяжело, просто я… Я…

— Ох, молодой человек, не беспокойтесь об этом! Поверьте, я навидался в своей жизни достаточно! Кстати, как я могу к вам обращаться?

Повисла гробовая тишина. В сопроводительном письме мои коллеги не назвали его имени, и сам он не представился, а от моего вопроса вздрогнул всем телом. Так я понял, что попал в точку.

Мне показалось, что у него в горле встал ком. Он с трудом, заикаясь от сумасшедшей боли в груди, произнёс своё давно забытое и словно приобретённое вновь, имя:

— Меня зовут… Меня зовут… Балдуин!

Всё стало ясно мне в тот самый момент — момент истины, прозрения и моего величайшего удивления, хоть я и повидал на своём веку достаточно чудес.

— То есть, в прошлой жизни меня так звали, — спохватился молодой человек. — Я был королём… Королём Балдуином IV Иерусалимским.

Ну, конечно! Мои коллеги были прекрасно осведомлены о моём доверительном общении с духом Амори (вернее, его квантовым следом — невоплощённым остатком энергии), поэтому прислали ко мне его перерождённого сына! Не представляю, какую сильную духовную трансформацию пережил несчастный молодой человек, когда ему открылись знания о его прошлой жизни, ведь она была, мягко сказать, своеобразна.

Однако он, судя по всему, принял её и преодолел свои страхи и предрассудки. Каких титанических усилий ему это стоило!

— Хорошо, — мягко улыбнулся я. — Расскажите о себе. Сколько вам лет и где вы работаете?

Парень, явно, был очень удивлён тем, что я так легко с ним согласился и не стал его убеждать обратиться к врачу. На самом деле я сразу понял, что такими вещами не шутят. У него не было душевного помешательства. Ему просто по какой-то причине не стёрли память. Прежняя личность настолько сильно «проросла» в новую, что мужчина стал считать её более приоритетной, хотя он понимал, кем являлся в новой жизни и ощущение реальности у него не помутилось.

— Что ж… Мне двадцать семь лет. Я работаю в канцелярии областной Администрации.

— Вот как? Отлично!

— На самом деле, моя работа — лишь способ заработать денег. Я там — лишь мелкий винтик системы… В моих руках нет никакой власти.

— Все мы — лишь мелкие винтики системы…

— Возможно, но… Ещё я пишу романы. Понемногу издаю их. Писательство — моё настоящее призвание. Я… Воплощаю его несбывшуюся мечту.  Знаете… Ведь Балдуин на самом деле никогда не хотел быть королём. Он сочинял рассказы и хотел стать настоящим писателем, но, к сожалению, государственные дела и его болезнь не дали осуществить этого.

Я немного помолчал, внимательно рассматривая его. Человек находился в отчаянии, притом, оно не навалилось на него внезапно — оно стало неотъемлемой частью его жизни, как хроническое заболевание. Он жил в нём. Что ещё оставалось делать? Однако… Я всё никак не мог понять, что же его так расстраивало.

— А когда вы поняли, кем были в прошлой жизни?

— Я всегда это знал. С самого глубокого детства. Просто… Просто пытался отгородиться от этого. Старался не замечать. Однако… Понимаете… Тут такое дело. Не знаю, как объяснить…

— Что-то произошло, верно? Что заставило вас переживать.

Он тяжело вздохнул и облизал пересохшие губы. Видно, «Балдуин» сильно волновался.

— Я…

— Говорите, как есть.

— Дело в том, что я узнал человека из своей прошлой жизни… Очень дорогого мне человека.

— Так… — Я напрягся. Дело приобретало интересные обстоятельства.

— Отца… — Тихо промолвил молодой человек и бессильно опустил голову. — Я узнал его в другом человеке. Но не сразу. Правда открылась мне совсем недавно, и теперь я… Я… Мне так тяжело. Будто… Будто кол в сердце вбили!

Я был прекрасно осведомлён о подробностях трагической жизни Амори и Балдуина. Боже! Какая же лавина боли и необратимости обрушилась на моего клиента с его новыми знаниями! Ведь он всё чувствовал и не мог отгородиться от этих чувств!

— Подозреваю, что это — не ваш родственник.

— Да, он… В этой жизни он так отдалился от меня… Я не понимаю, почему…

— Кто же он?

— Он… мой начальник…

— Ух… Тогда всё ясно.

Я слегка усмехнулся. Хотя, с чего было усмехаться? Но хорошо, что «Балдуин» не обратил на это внимания и продолжил свой рассказ.

— Он недосягаем для меня… Между нами пропасть. Социальная и временная…

— Какой же вы помощи ждёте от меня?

— Я… Ну… Может, вы могли бы… Поговорить с ним. У вас есть силы. Он прислушается к вам. А я… Я — никто. Я просто…

— Вы — его сын. Его любимый сын.

Парень вскинулся, удивлённо посмотрев на меня.

— Да, не удивляйтесь. Мне хорошо известна судьба Амори и его сына.

— Я всё чувствую, понимаете? Всё, что должен чувствовать сын. Я будто ещё живу ту жизнь по инерции. А он… Он ничего не помнит. Он даже не задумывается над такими вещами!

— А может… Может вам просто не хватает родительского внимания и поддержки?

— Что вы! У меня прекрасные родители в этой жизни, но Он… Он… Это за гранью логического понимания. Это больше меня. Господи! Как же это необъяснимо!

Я тяжело вздохнул, честно, в той ситуации я впервые не знал, что делать и как помочь парню, как его утешить.

— Вы общаетесь?

— Нет. К сожалению. Между нами много… ну… других должностей.

— Понятно. Других начальников.

— Да. Только «здравствуйте» и «до свидания» — вот и всё наше общение, — с огорчением подтвердил «Балдуин». — Наверное, всё бесполезно. Он не может ничего помнить.

— Однако же, исходя из своего опыта, я могу предположить, что он тоже что-то чувствует на глубине подсознания, только не показывает этого. Такие вещи бесследно не проходят.

— Иногда мне кажется, что это так, но… Я боюсь сделать первый шаг.

Между нами воцарилось молчание. Я прочёл между строк гораздо больше, чем было сказано. История лежала передо мной словно на ладони.

— Что ж… Я постараюсь вам помочь. Но мне нужно подумать, как это сделать.

Молодой человек, похоже, не ожидал, что наш разговор окажется таким коротким.

— Вы не хотите узнать больше подробностей?

— Спасибо, я узнал достаточно.

Я порылся в ящике стола и протянул парню листок и ручку.

— Пишите.

— Что? — не понял он.

— Напишите мне его имя и фамилию. Написать будет легче, чем сказать.

Он в нерешительности сделал, как я просил. Когда «Балдуин» ушёл, я прочёл написанное. Фамилия была мне знакома! Видно, «Амори» и в этой жизни был известным и выдающимся человеком, наделённым немалой властью.

После ухода «Балдуина» на душе у меня разлилась, словно река, тягучая печаль. Я вспомнил обо всём, что рассказывал мне Амори. Невольно я стал частью его судьбы и судьбы его сына. Эту историю можно было назвать невероятной… Если б я ещё не утратил способности удивляться.

Глава 10. Он

Я записался к Нему на личный приём, сам не зная, зачем. Не представлял, что ему скажу, как всё объясню, как буду выглядеть в глазах такого уважаемого человека. Впрочем, последнее не волновало бы меня, если б тот, с кем мне предстоял тяжёлый разговор, не был инкарнацией Амальрика. В конце концов, я придумал несуществующую причину своего визита, вроде глупого предложения, как улучшить работу коммунальных служб в районе, где я жил, и отправился в Администрацию. Главное было увидеть Его. Я полагал, что когда увижу, сразу всё пойму и считаю всю интересующую меня информацию. Я не боялся власть имущих. Я и сам обладал властью, только никак её не использовал и скрывал ото всех.

Начальник «Балдуина» был бизнесменом, депутатом, очень обеспеченным и талантливым человеком. Он добился всего сам благодаря своим способностям и трудолюбию. Переехав в Ленинград в юности практически с противоположного конца страны, он смог построить свою жизнь с нуля и добиться впечатляющих успехов. Причём не только в карьере, но и в личной жизни. В новом воплощении Амальрик был гораздо счастливее. Его окружали близкие любящие люди, для которых он делал всё, и которые отвечали ему взаимностью. Две дочери, сын, двое внуков, жена, верные друзья и соратники… Чего ещё желать? Жизнь — полная чаша, как говорится. Только всё чаще, по словам «Балдуина», он выглядел уставшим и выжатым, как лимон. Иногда смотря ему в глаза, «сын» встречал лишь печаль, которую «Амори» скрывал ото всех, но только не от него. Очевидно, между ними была какая-то ментальная связь, и если мой клиент хорошо знал её причины, то его начальник не мог себе объяснить ничего. Он не делал попыток сближения, потому как они выглядели бы неуместными и странными. А со стороны его подчинённого так и подавно. Подвешенная ситуация растянулась на несколько лет, и, скорее всего, не закончилась бы ничем, если б несчастный парень не обратился ко мне.

В природе людей недолюбливать любого, кто возвысится над толпой. У «Амори» было полно завистников, считавших, что он наворовал свои миллионы, что в нашей стране невозможно заработать таких денег честным трудом. «Сын» безоговорочно верил в честность «Амальрика». Да и кем я был, чтоб разубеждать его? Кроме того, я и сам считал «Амори» благородным честным человеком. В новом воплощении не могло быть иначе. Душа, в какие бы обстоятельства она не была помещена, сохраняла свои основополагающие качества на протяжении всей череды воплощений. Но когда я спросил у «Балдуина», что он, вообще, знает о своём начальнике, кроме его официальной биографии, прочитанной в Интернете, он ответил:

— Я знал его в прошлой жизни. Этого достаточно. Я знаю, что он не изменился. Он всё тот же. Я это чувствую душой.

Что ж… Хорошо.

К моему великому облегчению, «Амори», несмотря на своё высокое положение, оказался лишён надменности, грубости, властности. Но и простым его нельзя было назвать. Поразительно он походил на себя прежнего, а я знал его достаточно хорошо. Но… Всё-таки разница в социальных статусах, возрасте и служебном положении мешала ему и «Балдуину» сблизиться. Я понимаю, сын из прошлой жизни — это очень серьёзно! При условии, что оба они вспомнят свои предыдущие судьбы. Как же бедный парень сокрушался, что кто-то занял его место рядом с Ним. Нет, он по-доброму относился к детям «Амори», они были ему дороги, и он желал им только добра, потому что считал их и своими родственниками тоже, только испытывал при этом сильную горечь от своих нереализованных чувств. Честно, следуя привычной общепринятой логике, их можно было назвать иррациональными, но так как ситуация у моего клиента была нестандартной, да и я сам познал шокирующие истины мира, то всё случившееся выглядело для меня, как в порядке вещей. И для чего-то судьба снова свела эти близкие друг другу души. Наверное, чтоб они пережили новый, возможно, ещё более травмирующий опыт.

«Балдуин» не испытывал особого восторга от своей работы, он никогда и не планировал устраиваться на госслужбу, но его будто против воли отправили в место, в котором он должен был оказаться, чтобы встретиться со своим «отцом». Скучная учёба в навязанном учителями и родителями институте предопределила дальнейшее направление его судьбы. После окончания вышки ему без причин отказали в нескольких местах, чтобы он, в конечном итоге, оказался в Администрации. Он даже не рассчитывал получить должность в таком престижном месте, и то, что его взяли, стало неожиданностью для него самого. А по-другому и быть не могло. Узор личной судьбы невозможно стереть. Высшим Силам было угодно провести его через это испытание. Он должен был встретить «Амальрика» и видеть его практически каждый день без возможности хотя бы нормально поговорить. Должен был терпеть эту душевную пытку неизвестно, сколько времени, прежде чем Небо смилостивится и пошлёт ему помощь через кого-то.

«Причина почти всегда лежит в будущем», — напоминал я себе. Очевидно, и память «Балдуину» не стёрли по какой-то более глобальной причине, чем просто обретение им личного счастья, только она пока была скрыта от всех.

Я не стал сразу же озвучивать «Амальрику» суть проблемы. Во время первого визита я молол чушь, сочиняя на ходу, прикрываясь, кто бы мог подумать, коммунальными службами, которые, к слову, выполняли свою работу на «отлично» в моём районе. Пока мы разговаривали, я неосознанно считывал информацию, анализируя ответы собеседника на нисколько не интересующую меня тему. На самом деле для меня этого было достаточно, чтобы понять, с кем я имею дело. Но и «Амори», как я уже говорил, оказался непрост. К середине разговора он понял, что мои предложения по улучшению работы коммунальщиков были лишь ширмой, а настоящая причина моего визита оставалась скрытой. Вероятно, и он «считал» меня, поняв, что я не просто бывший врач из почти столичной поликлиники, и что мне доступно гораздо больше знаний, чем среднестатистическому человеку. На самом деле у меня уже тогда был план, как помочь своему клиенту, и разговор, действительно, был затеян ради знакомства.

«Кирилл Евгеньевич…» — Так к «Амальрику» обращались в новом воплощении. Мне казалось, имя «Кирилл» ему совсем не шло. Оно бы подошло мягкому, не амбициозному человеку. Депутат же был в меру строг, предприимчив, целеустремлён, даже жесток, когда нужно, но вместе с тем не лишён чувства справедливости. Он был в меру эгоистичен и всегда стремился к обретению богатства, но не в ущерб своим подчинённым. Он бы не опустился до того, чтобы обирать тех, кто, по долгу службы, доверился ему.

— Так что вам всё-таки нужно, Сергей Абрамович? — спросил «Амори» в самом конце разговора.

— Я не желаю вам зла, не желаю как-либо навредить. Я вам не враг.

— Ох, спасибо, у меня их предостаточно.

— Это неудивительно. У сильного человека всегда много врагов… Я зайду к вам ещё. Обещаю, в следующий раз я не отниму ваше время понапрасну.

С ним на удивление было легко общаться. Это отмечал и «Балдуин», и хоть они практически не разговаривали, он чувствовал внутреннее расположение начальника.

Ещё во время своего визита я заметил, что в его большом кабинете не было зеркала, а все поверхности выглядели не отражающими. И если до этого момента у меня ещё оставались сомнения по поводу правильности выводов моего клиента, то после приёма у Кирилла Евгеньевича я на сто процентов убедился, что «Балдуин» не ошибся. Иногда привычки настолько сильны и имеют такое огромное значение для своего носителя, что «перекочёвывают» из одного воплощения в другое. Что уж говорить о чертах характера и манере поведения! Передо мной, определённо, был тот, кому посвящено моё скромное повествование.

Я появился в его кабинете спустя месяц после первого визита с небольшой картонной коробкой без опознавательных знаков. Решил, значит, во второй раз зайти с козырей.

— Что это вы принесли? — скорее безразлично спросил «Амори».

Я поставил коробку прямо перед ним и сел за стол напротив.

— Не волнуйтесь, там нет ничего опасного. Эта вещь… должна принадлежать вам.

Я понимал, что моё поведение выглядело несколько странно, да и вообще, вся моя жизнь не умещалась в рамки нормальности, так что, чего было беспокоиться, что обо мне подумают? Ко мне обратился за помощью светлый чистый человек, который заслуживал счастья и процветания. И я ему помогал. А уж как я это делал — не имело значения.

«Амори» посмотрел на меня долгим внимательным взглядом, а затем решительно распахнул коробку. Может, вы догадались, а может, и нет, но в ней лежала вещь, которая, действительно, должна была принадлежать ему.

Кирилл Евгеньевич с интересом извлёк малахитовый ларец со странными письменами, вырезанными на крышке, и снова посмотрел на меня.

— Открывайте. Остерегаться нечего, — заверил я.

— Боже, кто вы такой? Как вас, вообще, пропустила служба безопасности с таким грузом?!

— Там нет ничего запрещённого, — усмехнулся я.

«Амори» покачал головой. Моя затея и «подарок» ему совсем не нравились. Он ничего не понимал, и я даже удивлялся, как он не выставил меня за дверь, ведь я отнимал его драгоценное время на всякие «глупости».

А между тем, в ларце лежала вещь, ради которой он рисковал своей прошлой жизнью и готов был пойти на всё, чтобы заполучить её. Теперь же, вероятно, она не представляла для него ценности, но… могла пробудить его память.

Пальцы ловко открыли крышку с тремя защёлками, и лицо Кирилла Евгеньевича немедленно осветилось слабым светом. Он отпрянул от неожиданности. Свет был не слишком интенсивным, но мог насторожить, ведь обычные ткани не источают сияния.

Как заворожённый, мужчина смотрел на вещь, что лежала в ларце. Она притягивала его, манила прикоснуться к себе, ведь в ней была сокрыта частица божественности. Он осторожно достал Нетленную Ткань и начал рассматривать.

— Что это? — Он поднял на меня обеспокоенный строгий взгляд.

И я объяснил. Только не сказал ни слова о его предыдущем воплощении. «Амальрик» должен был вспомнить всё сам. По моим предположениям, этот процесс не должен был затянуться надолго. Он запустился уже тогда, когда его длинная белая ладонь прикоснулась к реликвии. Мне следовало оставить «Амори» одного. Я написал свой телефон на какой-то бумаге, лежавшей на краю стола и, попрощавшись, покинул кабинет депутата. Он даже не заметил моего ухода, вглядываясь в неземной свет и погружаясь глубоко в себя, в необозримые глубины своего «Я», где хранились все знания, к которым в обычных условиях никто не имел доступа.

Я действовал по наитию. На самом деле не было никакой гарантии, что Нетленная Ткань поможет пробудить память «Амори». Я просто понадеялся на авось, послушал свою интуицию. В тот же вечер мне позвонил «Балдуин», чтобы узнать, как продвигается решение его проблемы.

— Исход уже близок, — обнадёжил я его. — Скоро ваш «отец» всё вспомнит.

— Правда? Но как же? Как вы это сделали? — всполошился «Балдуин».

— А этого, молодой человек, я вам пока не могу раскрыть. Ждите. Он скоро проявится в вашу сторону.

Меня мучил один вопрос: «Должен ли я был это делать — помогать своему клиенту?» А если посмотреть под другим углом, то, переворачивать судьбу совсем незнакомого мне человека, состоявшегося в жизни, имевшего всё: положение в обществе, большую семью, власть, богатство… Следовало ли мне так беспардонно вторгаться в его личное пространство, переворачивая всё вверх дном? Если память стирается после каждого воплощения, вернее, прячется на задворки сознания, значит, так нужно, таков закон. Я же своими действиями пошёл против Системы, которой служил. С другой стороны, я бы не простил себе, если б прошёл мимо страданий «Балдуина» и не помог ему. Он заслуживал получить всё то, чего лишился в прошлой жизни.

***

В течение нескольких дней блок с воспоминаний «Амори» был полностью снят, и прежняя личность «прогрузилась» в разуме его новой инкарнации. В её истинности не осталось сомнений. Напротив, «Амальрик» ощутил полную завершённость и гармонию внутри своего духа, а главное, тот, кого он потерял так трагически, был рядом. Когда это оглушающее знание ворвалось в его разум, он тут же сорвался с места — в тот момент его не смог бы удержать и сам Бог. Всё ещё находясь в шоке, но подстёгиваемый сорвавшимися с цепи чувствами, «Амальрик» устремился к кабинету своего «Богом отмеченного» подчинённого, но на полпути вдруг остановился, вмиг осознав, как странно будет выглядеть в чужих глазах. Его не поймут. Все скажут, что он спятил, впал в старческий маразм, хотя ещё рановато. А главное, он оттолкнёт того, кто так быстро стал ему дорог. «Амори» не подозревал, что его «сын» всё помнил и сам явился инициатором его духовного пробуждения. Неизвестно, сколько бы они не решались друг с другом поговорить. Однако тогда, видно, сработало Божье Провидение, потому как ровно в тот момент, когда Кирилл Евгеньевич в нерешительности и каком-то странном оцепенении стоял посреди светлого бело-голубого коридора, не решаясь что-либо предпринимать, «Балдуин» как раз направлялся на первый этаж. Ему предстояло пройти именно по тому коридору, где в ступоре застыл его начальник, борясь со своими странными чувствами.

Мой клиент вышел из своего кабинета и, завернув за угол, наткнулся на «Амори». Его вид, его взгляд говорил сам за себя.

— Кирилл Евгеньевич… Здравствуйте… — совсем тихо произнёс молодой человек, не зная, какой ожидать реакции, и тут же спросил, враз решив, что, всё равно, терять уже нечего: — Вы что-то вспомнили?

— Балдуин… — так же тихо сказал, почти прошептал его «отец». — Мой сын…

В следующий миг расстояние между ними сократилось до нуля.

— Выгляжу я, правда, отвратно, как и в той жизни, — сквозь навернувшиеся слёзы промолвил «Балдуин». Он не был лишён самоиронии, как и в прошлом воплощении.

Дело в том, что в последние месяцы перед разрешением этой непростой ситуации, мой клиент погрузился в чёрную депрессию. Он почти не следил за собой, был сильно истощён, ходил небритый, в мятой одежде, с глубоко залёгшими тёмными кругами под глазами. И ему было совершенно не стыдно появляться в таком виде перед своим начальником, ведь он воспринимал его как отца, как самого близкого человека. Он бы не постеснялся даже дырявых носков и грязной головы — настолько им овладело отчаяние. Но до этой крайности не дошло.

Впрочем, он быстро пришёл в норму, когда всё наладилось в его жизни. Он не знал, как меня благодарить, а я сказал, что не беру денег. Брать деньги за использование своего дара, данного мне Высшими Силами, значило то же, что брать деньги за зрение или слух. Я так не мог. Наградой мне было личное душевное удовлетворение, ведь я помог двум сильным, но слишком исстрадавшимся душам, обрести друг друга.

Отныне я имел возможность общаться с живыми «Балдуином» и «Амальриком». Кирилл Евгеньевич значительно продвинул своего «сына» по карьерной лестнице, хоть «Балдуин» и уверял, что ему ничего не надо: ни денег, ни власти, ни славы. Он хотел просто тихо писать книги, но у его «отца» был иной взгляд на его будущее. И «сыну» пришлось с ним согласиться, чтобы не портить отношения и не расстраивать самого дорогого для него человека. Кирилл Евгеньевич видел моего бывшего клиента успешным политиком и готов был помогать ему продвигаться. Его родной сын в этом воплощении показал свой характер в полной красе и не пошёл по стопам отца, дочери вышли замуж и с головой погрузились в семейную жизнь. Передавать свой опыт и знания Амальрику оказалось некому. И тут он так неожиданно обрёл ещё одного «сына», который готов был сделать ради него что угодно и служить ему верой и правдой. Каждое его слово было для «Балдуина» законом, и никто так сильно и искренне не любил «Амальрика» в этом воплощении, как его «сын». Он стал для него надеждой, радостью и глотком свежего воздуха в опостылевшей однообразной жизни. Конечно, родные заметили слишком близкое общение между отцом и молодым сотрудником. «Амальрик» так и сказал жене и детям, что Ярослав (как звали «Балдуина» в новом воплощении) — его родной сын, что, в общем-то, было неудивительно для них, потому как все знали о его изменах. Кирилл Евгеньевич был видным мужчиной, состоятельным. За ним всегда тянулся длинный шлейф женщин, готовых примчаться к нему по первому же его зову. Да, и он многократно изменял жене, как и в прошлом своём воплощении. Ну, это ладно, кто им не изменяет? Измена жене не столь тяжкое преступление, как подлость, воровство или жестокость. Главное, что он не уходил из семьи, трудился на благо своих детей и любил их. И им ничего другого не оставалось, как смириться с появлением в его жизни ещё одного наследника, потому как они все зависели от отца. И жене «Амальрика», и его детям пришлось принять Ярослава в семью, что бы они об этом ни думали и терпеть его главенствующее положение рядом с Кириллом Евгеньевичем. Хотя «Балдуин» не особо шёл на контакт из-за своей природной замкнутости. Кроме того, наравне с отцом, он был постоянно занят, поэтому с новоприобретёнными родственниками почти не общался. Ему было абсолютно всё равно, достигнет ли он чего-то на политическом поприще, но противиться воле отца он не мог, да и не желал, поэтому изо всех сил старался его радовать. На написание книг у него совсем не оставалось времени. Вот так и в этом воплощении ему пришлось похоронить свою мечту стать писателем. Он попытался однажды заговорить с отцом на тему своей писательской деятельности, но «Амальрик» и слушать ничего не желал о подобных глупостях. Надо сказать, что и в предыдущем воплощении Амори не одобрял увлечений сына писательством, гораздо больше он потворствовал занятиям Балдуина верховой ездой, боевыми искусствами и охотой.

Прошлая жизнь неминуемо переросла в настоящую, хоть «Амальрик» и «Балдуин» не теряли чувства реальности. Я долгое время общался с ними. А потом мы как-то потеряли друг с другом связь. А через десять лет я с изумлением узнал в новом назначенном премьер-министре страны Ярослава! Что ж… Это было неудивительно. Значит, он выбрал политическую карьеру, проделал поразительный путь от простого служащего из областной Администрации до премьер-министра. Я просто вспомнил того измождённого, исхудавшего парня в мятой старой одежде с чёрными кругами под глазами и впалыми щеками, который довёл себя до такого состояния, что по нему можно было изучать анатомию. Ещё немного, и он бы что-то сделал с собой. Как Ярослав потом рассказывал, много лет он находился на грани, в шаге от самоубийства. Жуткая депрессия от всего, что на него свалилось, не давала шанса на нормальную жизнь. Он, будто отмеченный чёрной печатью, страдал от одиночества. Что бы он ни делал, люди отталкивали его, словно и в новом воплощении он был прокажённым. Его личная жизнь не ладилась, работа тоже не сулила ничего выдающегося, ещё и тяжкий груз в виде кошмарного прошлого предыдущей жизни, постоянно давил на психику. И если с ним Ярослав хоть и с трудом, но свыкся, то после того, как он узнал в Кирилле Евгеньевиче своего отца Амальрика, боль от громадной пропасти, что их разделяла, и нереализованности родственных чувств, обрушилась на него лавиной. К этому невозможно было привыкнуть. Представьте себе, что он чувствовал. Представьте, что ваш любимый отец или мать решает внезапно вычеркнуть вас из своей жизни, и вы становитесь совершенно чужими людьми. Представьте, что вы остаётесь совсем одни-одинёшеньки в целом мире. Это жутко. Я не желаю никому такого переживать.

Его страдания закончились, как только «Амальрик» всё вспомнил. Они так быстро и легко вошли в жизни друг друга, как будто всегда там были, будто не было восьмисот лет забвения, разницы в возрасте, социальном статусе и образе мышления. Больше «Амальрик» и его «сын» никогда не расставались и стали надёжной опорой друг другу. И тогда, увидев на экране телевизора молодого, сильного, уверенного в себе мужчину, безупречно одетого, с просветлённым доброжелательным лицом, держащегося независимо и открыто, я и вспомнил, каким он пришёл ко мне тогда на первый приём. Между ним прежним и настоящим отныне лежала пропасть — пропасть, которую он успешно преодолел. Вероятно, он бы не сделал этого без помощи «отца». Всем, что имел, он был обязан ему. Но я бы не сказал, что Ярослав будто бы пришёл на всё готовое и не приложил никаких усилий для получения результата. Зная, через что он прошёл, я бы сказал, что он вернул себе то, что должно было принадлежать ему по праву. И если судьба свела эти две души вместе таким интересным способом, значит, такой план был готов ещё до их нового воплощения. Ну а моё повествование было бы не полным, если б я не поведал того, что рассказывали мне «Амальрик» и «Балдуин» о своей прошлой жизни долгими глубокими вечерами. В основном мы беседовали в кабинете Кирилла Евгеньевича по субботам, после длинной трудовой недели. В один из своих визитов я с радостью обнаружил, что у него в приёмной появилось зеркало. Это значило полное освобождение от прошлого, обнуление кармы. Что ж… Даже невероятные события всегда случаются к лучшему. А если нет, то значит, это ещё не конец.

Глава 11. Жизнь продолжается… Жизнь будет продолжаться

Будущий король Святой земли — Амальрик I родился в солнечном жарком Иерусалиме в 1136 году. Какое поразительное несоответствие этого места с холодной послевоенной Сибирью, где он воплотился в следующий раз!

Почерк души трудно изменить, в каком бы месте, в какой среде она бы ни воплощалась. Иными словами, если в прошлом воплощении человек был королём, то и в следующем он будет занимать высокую должность, а не будет простым работягой. «Может, это жестоко?» — спросите вы, ведь такой распорядок вещей не даёт ни малейшего шанса возвыситься. Да, я полагаю, это жестоко и несправедливо. Мир несправедлив — чем раньше каждый из нас это усвоит, тем меньше встретит на своём пути разочарований. Правда в том, что справедливость не выходит за пределы человеческого мозга — вовне её нет, и бесполезно её искать. И это — не крик отчаявшегося старика. Я прожил длинную насыщенную жизнь на стыке миров, поэтому знаю, о чём говорю. В моих словах нет предвзятости, и я не ставлю своей целью как-либо вас одурачить. Сами подумайте: зачем мне это? Я, напротив, хочу открыть вам глаза на истинное положение вещей. Хочу, чтобы вы попытались увидеть жизнь так, как вижу её я, и понять, что она выходит за рамки одного воплощения, а территориально — за границы Земли и материального мира. Я мог бы привести немало примеров, но история короля Амори и его сына поразила меня, намертво впечаталась в моё сердце, поэтому я и рассказываю её на страницах этой книги. 

После смерти отца Амальрика — короля Фулька, началась борьба за власть между его вдовой, матерью Амори — королевой Мелисендой и её старшим сыном — Балдуином III. Дело в том, что король Фульк не был венценосным королём, он был мужем королевы Мелисенды, поэтому, по закону, после его смерти трон оставался за его вдовой, которая должна была найти нового супруга. Если б ситуация была противоположной, тогда бы Балдуин III имел все права занять трон, но он мог это сделать только после смерти королевы. Однако он считал закон не справедливым в этом случае. После смерти отца, достигнув совершеннолетия, он начал борьбу за трон. Амальрик принял сторону матери. Он был ещё слишком юн, чтобы сражаться, кроме того, любил старшего брата несмотря ни на что. Иерусалимское королевство погрузилось в хаос гражданской войны, по итогу которой за Мелисендой остался Иерусалим, а Балдуин III остался править на севере королевства. Амори получил в управление Яффу. Когда он достиг совершеннолетия в 1151 году, произошло решающее сражение между его братом и их матерью. Амальрик остался верен Мелисенде. В ходе осады Иерусалима Балдуином, они с матерью укрылись в Башне Давида. Мелисенда потерпела поражение в той войне, и её сын стал полноправным королём Святой земли. В 1153 году он захватил египетскую крепость Аскалон и присоединил её к владениям Амори, а спустя десять лет умер бездетным, оставив трон Иерусалима младшему брату. И он правил достойно, оставив после себя такого же достойного наследника. Почему я заговорил о почерке души? Потому что в новом воплощении Балдуин, хоть и был помещён в неподобающую его сущности среду, всё равно пробился вверх и возвысился. Его душа, как упрямый росток, тянущийся из мглы к свету, преодолела все препятствия на своём пути. Его память не была стёрта, он будто «случайно» попал в место, где встретил своего «отца», который помог ему обрести власть. На самом деле всё не случайно. В этом мире всё идёт по плану, даже если он наипаршивейший. Но случайностей в нашей жизни точно не бывает. Именно поэтому я не удивился, когда спустя ещё три года Ярослав уже занимал пост президента, а не премьер-министра. Даю гарантию, даже его дальновидный и предприимчивый «отец» не строил таких далеко идущих планов. Да и вообще, воспрянув тогда от сна души, узнав в нём того, кто был ему дороже всего в жизни, он не думал ни о какой политике, а лишь о личном счастье, как и сам Ярослав. То, что он стал главой страны, не значило для него ничего. Он просто, как и в прошлом воплощении, принял пост без особой радости и рвения, но свои обязанности выполнял на отлично. Он баллотировался на выборах только для того, чтобы, как вы уже догадались, порадовать «отца».

Может, многие со мной не согласятся, но правитель не может угодить всем и сразу, всегда найдутся недовольные критики. У Ярослава их оказалось предостаточно. Многие считали его режим тоталитарным. Я думаю, что «Балдуин», опираясь на ошибки прошлого, смог стать идеальным правителем. Да, в его политике были перегибы. Но эти перегибы не наносили вреда, а выглядели своеобразными чудачествами, которые понимало и позитивно оценивало большинство его соотечественников. Взять хотя бы внедрение его личных проектов, направленных на борьбу с самоубийствами. До его нововведений наша страна занимала первое место в мире по количеству случаев суицида. Спустя год после внедрения новых правил, она оказалась на пятом, и так и продолжала отодвигаться к середине списка. Разве это не достижение? Ярослав приказал усилить контроль за продажей сильнодействующих рецептурных препаратов, а в школах и ВУЗах к каждой группе отныне был прикреплён психолог, который следил за психологическим состоянием каждого подопечного.

Из крупных достижений, что президент-миротворец успел сделать (а за моим бывшим клиентом закрепилось именно это прозвище, как и в предыдущем воплощении: «король-миротворец») я могу отметить значительный рост уровня жизни и военной мощи страны. Сын «Амори» управлял огромной страной, и ему не требовалось захватывать новые территории либо распространять своё влияние на них. Враги были, да. Но он не собирался на них нападать первым, по возможности используя другие факторы сдерживания.

Если и существовал тоталитаризм при его правлении, то заключался он в контроле над нравственным состоянием каждого человека. Тотальный цифровой контроль был только на пользу. Например, устанавливалась норма потребления алкоголя в год. Чтобы купить выпивку, гражданин прикладывал специальный чип — идентификатор личности, где фиксировалось количество подобных покупок. Если они превышали норму, ни один магазин не мог продать ему алкоголь. Пойдя на такие меры, правительству удалось искоренить алкоголизм в стране. Из самой пьющей она превратилась в самую непьющую в мире. Ярослав и сам негативно относился к выпивке. Он не употреблял алкоголь совсем. Так повелось ещё с предыдущего его воплощения. И в текущем он решил всерьёз заняться вопросом прогрессирующего алкоголизма у значительной части вверенного ему населения страны.

Я мог бы назвать ещё множество таких «перегибов», но для здравомыслящего человека такие меры отнюдь не выглядели перегибами. Последними они виделись тем, кто страдал инфантилизмом и не хотел ничего менять в своей жизни.

Ярослав помнил обо мне. Ещё заняв пост премьер-министра, он неоднократно связывался со мной и спрашивал, нужна ли помощь мне или Школе некромантов, в которой я учился. Я сказал, что ничего не нужно. Школу всегда обеспечивало Серое Правительство, её ученики и учителя никогда ни в чём не нуждались, а я вёл скромный образ жизни, мне много не надо было. Я жил один, как и большинство некромантов. Силы за всю жизнь так и не подпустили ко мне близкого человека, я был орудием в их руках и не смел размениваться на личную жизнь, а сочетать её и некромантическую деятельность было невозможно. На мне стояла настолько мощная родовая защита, которая действовала как своеобразная порча. Это был ментальный щит, не позволявший случиться ничему плохому. Он отсекал от меня всякую беду, но также он отгораживал меня и от всего позитивного. В моей жизни не могло произойти не только ничего плохого, но и хорошего тоже. Я и такие, как я, десятилетия сидели, словно под колпаком у судьбы, не имея возможности изменить свою жизнь в лучшую сторону. Я заметил эту особенность ещё в глубоком детстве, и с тем пор понял, что со мной что-то не так. Потом была Школа, где меня научили уму-разуму, дали необходимые знания и открыли тайны мира, но качественно моя жизнь от этого не изменилась. Поначалу я думал, что виной тому была начавшаяся Вторая мировая война, но и после того, как она закончилась, и я вернулся домой, ничего не изменилось, будто я вовсе никуда не уходил. Потом я вбил себе в голову, что виной моему душевному застою было отсутствие личной жизни. Я пытался знакомиться, но, как я уже сказал, всех от меня отсекало. Меня просто не замечали. Бывало, что даже на улицах прохожие то и дело сталкивались со мной. Они шли навстречу, не видя меня в упор, причём чаще всего это случалось, когда я надевал какую-либо красную вещь. Мой бывший учитель подсказал мне, когда я обратился к нему со своей проблемой, что некроманты — невидимы на ментальном плане, а порою, даже на физическом — настолько сильно их защищают. Что ж… Мне от этого не становилось легче, а наоборот.

«Смирись! — коротко говорил он. — Ты — особенный, и жизнь у тебя должна быть особенной».

Только никто не спросил, нужна ли мне была такая жизнь.

Глава 12. Самый обыкновенный святой

Я считал несправедливостью то, что католическая церковь не причислила Балдуина к лику святых. Я лично его причислял, для меня он был свят, и ничто в мире не убедило бы меня в обратном, даже если б в одном из наших разговоров о нём выяснилась какая-нибудь нелицеприятная подробность. Я уверен: таких попросту не могло существовать, хотя все мы люди и живём в социуме, а он зачастую вынуждает отдаляться от постижения святости. Живя в обществе людей, невозможно остаться святым в том истинном смысле, который предполагает религия. Можно приблизиться к этому состоянию, и тогда, если повезёт, после смерти церковь канонизирует тебя, только тебе от этого будет уже ни жарко, ни холодно. Но великий король Иерусалима — не единственный святой, с которым мне посчастливилось встретиться.

Мы познакомились при обмене военнопленными во время Второй мировой войны. Сразу так я не могу сказать, что в нём меня удивило и даже насторожило. Парень, как и я, служил помощником хирурга в медбатальоне. Мы бы и не заговорили, если б одному нашему раненному срочно не понадобилось успокоительное. У него начался сильный бред и галлюцинации. Тот парень отлично знал русский, а ещё у него, скорее всего, было огромное сердце, потому как он, рискуя попасться, рискуя своей жизнью, достал успокоительное и передал его мне. Так мы и разговорились. Оказалось, что Александр (так звали нашего благодетеля) родился в России перед революцией, а по национальности был этническим немцем. В раннем возрасте он переехал вместе с семьёй на историческую Родину, в Мюнхен. Но Германия, по его словам, так и не стала ему родной, а навсегда осталась мачехой, душой он был предан России. Однако обстоятельства заставили его идти на фронт. Уклонение от службы расценивалось, как предательство. Его бы неминуемо расстреляли, поэтому ему пришлось вступить в войска Вермахта. Но хорошо, что Саша на момент начала войны был студентом мединститута, как и я, и службу ему надлежало проходить в медчасти. Он не был солдатом в полной мере. Он не отнимал жизни — он их спасал. Политику нацистов он осуждал, но будучи, как и все мы, винтиком в огромной Системе, ничего не мог поделать. Но это я так думал. В его душе зрел грандиозный план, и он не побоялся его осуществить, не побоялся поднять Сопротивление в самом сердце царства дьявола. Ещё в начале 1940-х годов Александр начал собирать вокруг себя кружок единомышленников, который позднее оформился в подпольную антифашистскую организацию. Её члены вели агитационную деятельность и призывали к свержению гитлеровского режима. В 1943-м году, спустя пару месяцев после нашей встречи, Саша вернулся с фронта и был арестован по доносу. Два месяца его допрашивали, после чего казнили. Я узнал о его трагической судьбе и о его деятельности уже после войны, и тогда понял, что меня так удивило в нём в нашу первую встречу. От него исходил внутренний свет, таинственная благодать, которая не давала ему опуститься на дно и принять античеловеческие нацистские идеалы. Он отправился на фронт только лишь затем, чтобы спасать жизни, и не видел для себя иной дороги. И каких же усилий, стойкости и силы воли стоило ему пойти против бездушной кровожадной машины, перемалывающей души, отравляющей их мерзким ядом безумия. После войны большинство немцев скажут, что никогда не поддерживали идеи Гитлера, что они пали жертвами психологической обработки и после свержения фюрера будто пелена пала с их глаз. Но ведь были же такие, как Александр! Почему на них не действовала «психологическая обработка»? Может, они просто оставались людьми? А те, кто на радостях подмахнул новому режиму, уже давно расчеловечились, и только ждали подходящего момента, когда возникнет возможность безнаказанно убивать, грабить, насиловать, утверждать своё «эго» над слабыми и беззащитными?

Судьба Саши оборвалась быстро и трагически. Он подарил мне своё фото на память. И глядя на него, я не мог понять: «за что?» Почему так по-идиотски устроен мир? Почему тысячи преступников, бездельников, алкоголиков, наркоманов живут себе, да и живут, и никто их не трогает, и их убогая жизнь может длиться сколь угодно долго, а такие, как Александр истребляются обществом? Вероломно, жестоко, антилогично, целенаправленно «истребляются»! Или на войне, или в случайной драке или ещё при каких-нибудь трагических обстоятельствах. Ну что за абсурд?! Я отказывался это принимать в детстве и юности, и теперь, прожив около ста лет, по-прежнему отказываюсь, и всё больше убеждаюсь в том, что этот мир не создан для людей. Если б было наоборот, существовала бы высшая справедливость, однако всем хорошо известно, что её нет за пределами человеческого разума. Человек, как случайный пространственно-временной паттерн в вечности, образовавшийся себе на горе, не нужен никому и ничему в этом мире: ни себе, ни Богу, если он есть. Когда Александр спросил, верю ли я в него, я не смог ответить ничего конкретного. Я сказал:

— Я исповедую Истину. Раньше меня воспитывали в традициях хасидизма, но… я всё меньше и меньше доверяю книгам, написанным людьми.

— Выходит, ты не доверяешь и Святому Писанию?

Сам Александр был истинно верующим христианином, до самого конца следующим христианским ценностям. Мне не хотелось с ним спорить. Я пожал плечами. Это была короткая передышка перед большими делами. Издалека доносились грохот артиллерии, немецкая и русская брань, перемешавшаяся между собой, и редкие стоны раненных. Обмен пленными затянулся. Стороны никак не могли договориться между собой. Белое здание госпиталя, забрызганное грязью и кровью, светилось на фоне грозового неба. Мне казалось, оно было похоже на церковь.

— С верой жить проще. Должно же существовать что-то высшее вне нашего разума. Иначе, что от нас останется, когда мы уйдём?

— Душа, — улыбнувшись, сказал я. — Но это не будет значить, что путь пройден. Ничто никогда не заканчивается, мой друг.

Я не сказал ему, кем я был. Это бы его напугало и смутило, а я хотел остаться в его памяти другом, пусть нам и суждено было пообщаться всего несколько дней. Бывает, человек, с которым ты встретился случайно и поговорил всего пару минут, может сделать для тебя гораздо больше, чем тот, с которым ты прожил четверть века. Но меня, к счастью, или, к сожалению, уже было не изменить. Я хотел после войны разыскать Александра, но потом узнал о том, что его казнили ещё в 1943-м году. Эх… Конечно, теоретически, я мог бы попытаться связаться с его духом, но не стал. Мне просто было больно это делать. Чужой боли было похоронено во мне предостаточно и накрыто бетонной плитой так крепко, что ни одна мимолётная мысль, ни один луч света не проникал на эту головокружительную глубину. И я привык так жить — жить без своей собственной жизни, как манекен с пустотой внутри. Все, кто приходили, научили меня одному: что ничего не бывает зря. И если это действительно так, значит, ещё есть надежда, что внешний мир за пределами человеческого разума не совсем плох, и судьба — не случайное стечение обстоятельств.

Глава 13. Родовая реликвия и золотая кровь

Возможно, Кирилл Евгеньевич не достиг бы всего того, что у него было, если б не его жена. Он крайне удачно женился на дочке очень состоятельного человека, директора металлургического завода. Ещё во времена СССР, после учёбы, она стала работать в Доме Советов и устроила туда мужа. Постепенно, благодаря своему таланту руководителя, он поднимался по карьерной лестнице всё выше и выше, заводил полезные знакомства, налаживал связи, с кем надо, благодаря чему даже после развала Союза смог удержаться у власти и построить свой бизнес.

«Амори» богател, обретал силу, власть и всё бо́льший вес на политическом поприще. В скором времени его избрали депутатом сначала городского Совета, а далее всё выше и выше… Настало подходящее время, и он выдвинул свою кандидатуру на выборах в Государственную Думу, и выиграл! За пять лет, что он занимал такой высокий пост, ему удалось ещё больше разбогатеть и развить свой бизнес.

Наверное, многие скажут, что он женился по большому расчёту, а потом всю жизнь внушал себе, что любит свою жену. Я не знаю, так это было на самом деле или нет. У меня не хватило бестактности спрашивать такое. Да и зачем? Жизнь человека уже была за плечами. Он сам был ответственен за каждый свой взлёт и каждое падение. А они были… Да, были. К тому же, на момент нашего знакомства меня больше интересовала ситуация с его сыном из прошлой жизни.

Когда я рассказал эту невероятную историю своему другу Паулю — тоже некроманту, он удивился моему великодушию. А я ничего такого сверхъестественного не сделал.

— Знаешь, люди умирали за эту вещь, убивали и предавали даже своих родных только лишь ради того, чтоб недолго обладать ею, а ты… так просто отдал её этому человеку. Я не знаю, достоин ли он её в этом воплощении, но Амори точно был достоин. Жаль, что Силы отказали ему.

— Тогда бы судьба мира сложилась иначе. Вероятно, если б они отдали ему реликвию, сейчас политическая картина мира выглядела б иначе.

— Да, — согласился Пауль. — Принц Балдуин выжил бы и, скорее всего, прожил долгую жизнь. А учитывая его особенности характера, думаю, он бы смог завоевать полмира.

— Возможно, тогда бы не случилось войны… Ни Первой, ни Второй мировой, и мы бы сейчас жили в другом государстве.

Мне Нетленная Ткань была ни к чему, вероятно, поэтому я так легко с ней расстался. Я не обесценивал её значимость, но не думал, что она стоила того, чтобы ради неё убивать. Ни одна вещь в мире этого не стоит, а те, кто считают иначе… Что ж… их остаётся только пожалеть. Неважно, кто мы и чего достигнем в жизни. Важно, куда мы уйдём. Но все почему-то об этом забывают, думают, что будут жить вечно, и даже если им и придётся когда-нибудь умереть, то перед этим они смогут набить свои карманы барахлом и унести его вместе с собой. Хочется сказать им: «Очнитесь! Мы не сможем забрать даже собственное тело!»

Вот так Нетленная Ткань, фактически, стала родовой реликвией, которой теперь суждено было передаваться в роду перерождённых королей Святой земли. Никто не знал о ней, кроме меня, Пауля и Ярослава, и даже сам «Амори» не догадывался, чем теперь обладал. Ему эта вещь тоже, собственно, была не нужна. Чудом мой план сработал, и она помогла ему вспомнить его прошлую жизнь — на этом всё. Её роль в судьбе Кирилла Евгеньевича и моего бывшего клиента закончилась. Но я полагал, что даже мимолётное соприкосновение с ней не только пробудило память «Амори», но ещё и значительно продлило ему жизнь. Когда мы только познакомились, и в первые месяцы нашего общения я заметил, что ему было очень трудно ходить. Злоупотребление алкоголем на бесконечных банкетах, ненормированный рабочий день, нервные и физические перегрузки, отсутствие всякого режима, частые затяжные командировки — всё это повторялось из года в год без продыху. Конечно, такой образ жизни не мог не сказаться на здоровье, и если в сорок-пятьдесят лет негативные изменения были ещё не так заметны, то после шестидесяти разбитое состояние организма дало о себе знать практически постоянными болями, серым цветом лица и угнетённым состоянием сознания. Но после соприкосновения со священной реликвией Кирилл Евгеньевич будто помолодел лет на двадцать. Он чувствовал обновление во всём теле, и прежние болячки исчезли без следа. Да, он продолжал стареть, но очень медленно, не теряя сил, и при этом у него ничего не болело, а разум оставался ясен и полон идей. Я не сказал ему, что это из-за Ткани, и он списывал своё изменившееся в лучшую сторону состояние на прозрение и встречу с «истинным сыном». Из мер предосторожности о свойствах реликвии, которая теперь принадлежала семье «Амори», я упомянул лишь вскользь, и то, самое «безобидное».

Конечно же, Серое Правительство прекрасно знало о том, у кого теперь находилась Нетленная Ткань. И пусть бы оно даже забрало её назад — главное, что она выполнила свою задачу, и Кирилл Евгеньевич всё вспомнил.

Тайные правители мира не связывались со мной, никак не комментировали мой поступок. Возможно, их устраивало такое положение вещей, и им было на руку, что временно реликвия находилась не у одного из них. По крайней мере, пока Нетленную Ткань не начали использовать по назначению, они делали вид, что её не существует. Но они знали, что смогут получить её, просто беспрепятственно взять, когда она им понадобится, и никто их не остановит. Им всегда были открыты все двери, стен и замко́в для них не существовало, как и иных правительств, кроме их собственного. Все президенты мира, все короли и королевы во все времена ВСЕГДА согласовывали свои действия с планами Серого Правительства, и считать, что кто-то из них имел какую-либо автономию и собственную волю, являлось заблуждением. Да, в истории было немало правителей, которые делали много доброго для людей, доверивших им свою судьбу, но лишь в той степени, в которой им это позволяло сделать мировое правительство, с тех пор, как оно было образовано. А те, кто пытался ему сопротивляться, безжалостно сметались с мировой арены, как фигуры с шахматной доски. Я не знаю точной даты его образования, но полагаю, что во времена Амори и Балдуина оно ещё не образовалось, либо не распространило своего влияния на весь мир. Думаю, существованию Серого Правительства в современном его виде насчитывалось лет семьсот, не больше, но поразительным было то, что оно успело сделать, как одновременно смогло и перекроить историю мира, направив его на новый виток развития, и принести сокрушительные материальные и человеческие потери.

А Ярослав, став президентом, планировал начать против него борьбу. Своими планами он поделился только со мной и попросил у меня совета.

— Не делай этого, — сказал я. — Их не одолеть. Это — билет в один конец. Я стар, Ярослав. Я тебе не помощник. Я могу подсказать кое-что, но вся тяжесть борьбы ляжет на твои плечи.

Но «Балдуин» не был бы «Балдуином», если б так просто отказался от своей идеи.

— Кучка Посвящённых не может решать за весь мир. Кем они себя возомнили? Я положу конец их власти.

— Их власть складывалась столетиями и имела под собой основы.

— Хочешь сказать, они её заслужили?

— Частично, да.

И я рассказал ему… Рассказал то, что, возможно, остановило бы его, но вместе с тем продлило тюремное заключение этого мира ещё неизвестно насколько.

— Люди были созданы Богом по заказу расы вампиров с золотой кровью.

— Что? — Мой бывший клиент прыснул со смеху, хоть и время было не для смеха. — Сергей… Ты… Ты, серьёзно, что ли?

Я оставался сосредоточен, и смотрел в упор на «Балдуина». Мой пристальный взгляд остудил его веселье.

— Для чего именно им понадобились люди, я не знаю. На этот счёт есть множество теорий. Но мне точно известно, что примерно семьсот лет назад была последняя эвакуация вампиров с Земли. Именно в то время и появилось Серое Правительство.

— Постой, вампиры — это…

— Это — не то, что подразумевается под этим словом. Это не монстры-кровопийцы, которых обычно показывают в ужастиках. Вампиры с золотой кровью — это сущности из иного мира. Никто достоверно не знает, как они выглядели, и как выглядят сейчас. Перед эвакуацией произошёл конфликт между ними и землянами, который, собственно, и привёл к ней. Серое Правительство, а тогда оно, по сути, ещё не было создано, но в него входили люди с огромными ресурсами — выступили против вампиров и вынудили их покинуть Землю.

— И после решили, что теперь сами вправе управлять планетой?

— Очевидно, да. По праву освободителей. Хотя, неизвестно, был ли гнёт со стороны вампиров. Но они заключили договор с восставшими… Пока существует Серое Правительство — вампиры не появятся на Земле…

— Это какой-то бред! Так не бывает! Так не может быть!

— Это так, Ярослав. Я исповедую Истину. Это — Истина. У меня нет причин лгать тебе.

— Ты с ними? — нетерпеливо воскликнул он.

— Боже! Я — некромант. Это — другое.

— Может, если они снова появятся на Земле, будет только лучше?

— А может, хуже. Это — большой риск. Притом, надо сначала свергнуть Серое Правительство.

— Его уже давно нужно было свергнуть! Что хорошего оно сделало для людей? Только сталкивало их в бесчисленных войнах!

— Так оно пыталось контролировать численность населения, чтобы не возникло дефицита ресурсов…

— Тот же геноцид — только другими словами. Они не боги, чтоб распоряжаться человеческими жизнями.

— Ты прав, но реальность — такая сложная вещь. Жизнь всегда подразумевает жертвы. Их нет лишь в Небытие.

— Я не согласен. Есть иной путь. Жизнь можно устроить так, что она не будет требовать никаких жертв для своего развития. А Серое Правительство… Оно просто всегда искало лёгкие пути для своего обогащения. Неважно, прибудут ли сюда вампиры или нет, но тайная власть падёт. Я всё для этого сделаю.

Переубедить его было невозможно, если он что-то решил. На самом деле я считал, что у него был реальный шанс перекроить устройство мира. Он обрёл ещё бо́льшую духовную силу, чем в предыдущем воплощении. И, используя опыт прошлой жизни, мог многого добиться. Но я, вероятно, уже бы не застал всех его свершений. Жизнь некроманта невероятно долга, но не бесконечна, к счастью… Я пережил свою психологическую смерть давно и остался навсегда третьей стороной, как и все некроманты, не принадлежащей ни Жизни, ни Смерти. Несколько событий, вынувших из моей груди душу, слились воедино, и будто за одну ночь перепрошили мой разум, хотя после я понял, что процессу моей трансформации предшествовал долгий период перестройки психики, после чего началась финальная короткая фаза — самая интенсивная. События выстроились в череду травм, причин и следствий, которые сломали меня прежнего, чтобы из него, как из кокона, был явлен миру настоящий я — такой, каким я должен быть, каким меня видели Силы и Вселенная.

«Откуда же взялась третья сторона?» — спросите вы. 

Она возникла с момента зарождения жизни и одновременно с наступления первой смерти. Не человека, нет. Люди, несмотря на все их великие свершения, слишком мелки для таких процессов. Когда возникла третья сторона, до их появления было ещё далеко. Миллиардам звёзд и миллионам галактик предстояло умереть, чтобы дать такому существу, как человек, жизнь. Третья сторона появилась ровно в момент аннигиляции первой квантовой частицы. Имя этой силы, которой я всецело принадлежал, — Некро. И чтобы впитать её в себя окончательно и без остатка, мне следовало умереть. Но не физически. То была смерть на ином уровне. После пережитой боли я почувствовал, что умер внутри, что отныне я спокоен, и ничто не может меня задеть или обидеть, ведь я — мёртвый. Моя психологическая смерть произошла в такой неподходящей обстановке! На фронте. Мне едва исполнилось восемнадцать лет, и я потерял друга. Немцы убили его — те, души товарищей которых я упокаивал. А душу своего друга так и не смог отыскать среди бесплодных пространств ментального мира. Всё свалилось на меня в одночасье. Смерть друга и гневное письмо отца, в котором он обвинил меня в том, что я мучаю его и мать, что я издеваюсь над ними, и мне это доставляет удовольствие, что я всех вокруг мучаю и не достоин ничего лучшего в этой жизни. Я не понимал, с чего он это взял, почему выставил меня таким чудовищем?! Но я сразу же безоговорочно поверил ему, как верит ребёнок отцу. Я поверил в то, что я такой монстр. А мучить я никого не хотел, поэтому решил, что будет лучше, если меня не станет. Но дожидаться вражеской пули можно было сколь угодно долго, а свести счёты с жизнью мне не позволяло чувство долга и ответственности перед раненными и теми, чьи души я был обязан упокоить. Поэтому я решил умереть… Ментально. Отныне я считал себя мёртвым, и ничто в мире не убедило бы меня в обратном. После я понял, что этот сценарий был подстроен Высшими Силами для того, чтоб одновременно с собственной смертью я открыл нового себя. И мне, действительно, стало значительно проще жить. Чувства притупились, я похолодел внутри, покрылся коркой льда, и больше ничто не могло причинить мне страданий. Иными словами, я действительно умер во всех смыслах, кроме физического.

Может, отец и был прав? Может, я действительно, был чудовищем? Но знаете… Чудовища тоже не хотят быть ими, но ничего не могут с собой поделать, потому что такова их природа, такими они родились или стали вследствие непреодолимых обстоятельств. Я не мог изменить свой чудовищный характер, я не мог стать хорошим, даже не мог просто стать лучше, не назло, не из прихоти, а просто потому, что на то, чтобы менять что-либо в себе, у меня не было прав. Создатель, Силы и Природа продумывали каждое своё творение именно таким, каким оно должно было быть. Конечно, я не оправдывал преступников. Но преступники действуют всегда из прихоти, эмоций и лени, я же имею в виду глубинную природу сущности человека. Её изменить нельзя, как ни старайся. Её может исправить лишь смерть, привести к равновесию, стереть — так, чтоб остался белый лист, на котором желательно писать уже иным почерком… Я ждал своей физической смерти как благословения. Но и психологическая, к счастью, принесла мне хоть какое-то облегчение. До того происшествия я и не догадывался, что смерть бывает не только физическая. Думал, всё это — лишь красивые формы речи. Но дар открыл мне глаза. Я знал, что ожидает человека после физической смерти, а вот сам её механизм был мне неизвестен, хоть я и являлся её преданным жрецом. В случае психологической смерти действовал тот же механизм. Я не мог описать свои ощущения. Просто для них ещё не придумано слов в человеческом языке. Признаться, многому из того, что мне известно и того, что я прочувствовал за свою долгую жизнь, я не могу дать никакого названия по вышеозвученной причине. Но это вовсе не значит, что этих вещей нет, раз для их обозначения не придумано слов. Явления не возникают, как только их назвали. Они были задолго до того, как разум человека познал их, и будут существовать после того, как он угаснет.

Глава 14. Новый путь

Как бы я ни отговаривал «Балдуина» от его затеи, но на самом деле я считал, что время Серого Правительства прошло, и оно должно кануть в прошлое.

Борьба Ярослава началась с того, что он не выполнил их приказа. Это было первым тревожным звонком грядущих глобальных перемен. В последующие два-три года они прошлись вихрем по всему земному шару, сметая на своём пути всё старое, отжившее, показавшее себя с худшей стороны, а грядущее таило неизвестность.

Я забеспокоился, когда Серое Правительство подняло армию своих агентов, чтобы подорвать внутренний строй государства, которым управлял Ярослав. Но у них ничего не получилось — слишком твёрд оказался режим и сплочены люди, «Балдуин» крепко держал под контролем их умы. И тут произошло то, чего я так опасался все эти годы. Серое Правительство вытащило свой неизменный козырь, применило излюбленную стратегию, благодаря которой оно рушило целые империи. Был разыгран почти тот же сценарий, что и во Вторую мировую войну. Мировое правительство разожгло конфликт в соседней дружественной стране, подсунуло ей яд в красивой обёртке, отравило умы её некогда благосклонных к нам граждан и развернуло их мировоззрение на сто восемьдесят градусов. Государство, которым управлял Ярослав, пытались изо всех сил втянуть в ненужную ему войну, чтобы подорвать его основы, разделить, стереть с карты Земли, и в итоге, как всегда на руку Серому Правительству, в процессе должно было погибнуть много людей. Впервые «Балдуин» оказался в тупике. Он не знал, как поступить.

— Не иди у них на поводу. Не дай втянуть себя в войну, ведь именно это им и нужно, — говорил ему я.

Неонацисты в соседней стране установили тоталитарный режим. Всех несогласных безжалостно расстреливали и сажали в тюрьмы. Они обратили свои взоры на нас, грозясь со дня на день начать вторжение. Ярослав мог бы без труда пресечь их попытки, но если б он ударил первым, то мировое сообщество посчитало бы его агрессором и сплотилось против него. Так бы началась Третья мировая война. Этого шага ждало от него Серое Правительство, и всячески подталкивало его к этому.

— Что же мне тогда делать? Ждать? Как долго я смогу бездействовать без последствий?

Я тяжело вздохнул.

— Тяни время… Столько, сколько сможешь.

— Руководство СССР тоже в своё время не напало первым, и что? Всё равно его втянули в полномасштабную войну, а если б…

— Мы не знаем, что было бы, случись наоборот. Возможно, всё сложилось бы гораздо хуже, и России, вообще, сейчас бы не существовало на карте. Поэтому я прошу тебя, прислушайся к прошлому…

— Но это может стоить жизней!

— Ярослав. Жди.

Да, та война, без сомнения, была самой кровопролитной, а Третья мировая грозилась и вовсе стереть человечество с лица Земли, оставив лишь редкие горстки выживших после апокалипсиса скитаться по руинам разрушенного мира. Неужели, Серое Правительство допустило бы такой сценарий? Ведь им нужны были люди, чтобы жить за их счёт. Да, были нужны… Только гораздо-гораздо меньше, чем их сейчас проживало на космическом острове под названием Земля, поэтому они и старались изо всех сил втянуть нашу страну в новую войну и устроить бойню в центре Европы.

Ярослав сильно сомневался в моей правоте. Он считал, что мы должны вмешаться, ведь так он показал бы Серому Правительству, кто здесь главный, на этой планете. Несмотря на опыт прошлой жизни, открывшийся ему, он был ещё сравнительно молод и неопытен, да и мир стал намного сложнее из-за нестабильной политической обстановки. Хотя, она во все времена была шаткой. Но отрезок истории, в который Ярославу довелось править, отличался возросшей хаотичностью системы. «Отца» бы он послушал. Мне следовало в первую очередь поговорить с ним. «Отец» оставался для «Балдуина» примером во всём, как и в предыдущем воплощении. «Амори», конечно, постарел, по сравнению с тем, каким он был, когда мы познакомились. Длинный путь, пройденный им, посеребрил его густые волосы, отразился глубокой мудростью и таинственным светом в глубине тёмных глаз, смягчил его сердце и речи, но сделал более непримиримым и беспощадным к врагам, особенно к врагам его «настоящего сына». Я не знал, какими были его дети в этом воплощении, какими они стали, но, думаю, что у такого человека, как «Амори» не могло быть безликих инфантильных наследников. Да, они не пошли по его стопам, занялись делом, к которому лежала душа, ну так ведь и «Балдуин» пошёл только лишь из любви к вновь обретённому «отцу». Только он поддерживал его веру в себя, только он, по словам моего бывшего клиента, заставил его полюбить себя и воспрянуть духом. Встреча с ним не только изменила его судьбу в профессиональном плане, но и подняла его на много ступеней выше на духовном уровне. Рядом с «отцом» Ярослав обретал утраченную часть себя, покой, внутреннюю полноценность и удовлетворение жизнью. Нет, это нельзя было назвать счастьем… Счастья на Земле не существует — Творец его не создал. Но ощущения «Балдуина» были приближены к тому состоянию, под которым люди подразумевают счастье.

— Я так боюсь потерять «отца». Так боюсь… — Признавался мне Ярослав.

— Ты не потеряешь его, — обнадёживал я. — У него есть Нетленная Ткань…

— А она поможет? Точно? — с ледяным страхом в голосе спрашивал «Балдуин».

— Точно, — улыбался я, чтобы его успокоить. — Ты не потеряешь его. По крайней мере, не тогда, когда не будешь к этому готов… А тогда, когда смиришься с естественным потоком жизни…

— Нет! Я не переживу, если он уйдёт раньше меня! Я не могу потерять его снова!

— Не веди себя, как эгоист, Ярослав. Ты не рассматривал такую возможность, что твой «отец» мог сильно устать от жизни? То, что она не вечна — величайшая трагедия, но также и величайшее благо…

— А как же я? Я не смогу…

— Ты сможешь. Ещё не время ему уходить. Ты окрепнешь и помудреешь. А пока гони от себя грустные мысли. Сосредоточься на работе.

«Балдуин» не испытывал тяги к власти. Наверное, поэтому стал хорошим политиком и мудрым президентом. Но его борьба против Серого Правительства… Она могла стоить нам всего! И с другой стороны, отмалчиваться, как лидеры всех стран делали это на протяжении сотен лет, дальше было нельзя. Настало время что-то менять в системе мироустройства. Желательно — всё.

***

У Кирилла Евгеньевича был заместитель. Я видел его несколько раз. Он всегда был со мной очень приветлив, хотя мы не были знакомы лично, и я долго не мог понять мотивов его дружелюбия. Видите ли, не привык я к тому, что люди относились ко мне по-доброму без причины. Они или боялись меня или им от меня что-то было нужно. Если же ни то, ни другое — они показывали всё пренебрежение и ненависть. Посмотрев на него, я не увидел ничего, что отличало бы его от других. Заместитель Кирилла Евгеньевича, высокий худощавый мужчина средних лет, не выделялся ни броской внешностью, ни какими-либо личными профессиональными заслугами, кроме того, что работал в Администрации. Его ничем не примечательное лицо с бесцветными глазами было самым обыкновенным, и в этом обыкновении было сокрыто кое-что. Увидев его несколько раз я понял, что он скрывался… А дружелюбно относился ко мне потому, что знал о том, кто я… Но откуда? «Амальрик» ни за что бы не проговорился. Даже его семья ничего обо мне не знала. И со своим заместителем, будь они хоть закадычными друзьями, он откровенничать бы точно не стал. Ярослав с этим товарищем мало общался, и он не стал бы трепать языком направо-налево. Тогда откуда он мог знать обо мне? Спустя время я понял, что он знал не конкретно обо мне — он просто знал всё… Потому, что был вампиром, да-да, вампиром с золотой кровью, по неизвестным причинам не эвакуировавшимся и оставшимся на Земле. Это знание поразило меня до глубины души. Прежде я никогда не встречался с ними — с такими, как он. Да и это было невозможно, ведь представители этой таинственной расы покинули нашу планету много сотен лет назад. Как оказалось, улетели не все, хотя в Школе учителя уверяли нас, что на Земле не осталось ни одного вампира. Неужели, они лгали умышленно? В чём была их выгода? Не засорять некромантам мозги? Но ведь нам нужно было знать обо всех тайнах мира — от этого в какой-то степени зависел успех нашей деятельности. Или вампиры, действительно, скрывались даже от Посвящённых?

Но от меня Дмитрию (так звали заместителя Кирилла Евгеньевича) скрыться не удалось. Он ненамеренно выдал себя, и хорошо, что только мне. Однажды на корпоративе по случаю дня рождения Ярослава, куда был приглашён и я, произошёл мелкий инцидент. Дмитрий явно перебрал. Он отчего-то попытался открыть бутылку вина ножом и случайно порезал себе палец. Хлынула золотая, словно солнце, кровь. Вампир вмиг протрезвел, пряча руку и озираясь по сторонам. Его оплошность потонула в гомоне пьяных гостей и веселья — лишь я заметил её. Заместитель наткнулся на мой проницательный невозмутимый взгляд и коротко выдохнул:

— Полагаю, вы всё знаете. Скрывать бессмысленно…

— Да. Скрывать бессмысленно, — доброжелательно отозвался я. — И у меня есть к вам серьёзный разговор. Давайте пройдёмся.

Ему ничего другого не осталось, как согласиться. Хотя, кто я был такой, чтобы ему приказывать или угрожать?

— Ситуация складывается следующая… Наверное, вам хорошо известно о ней.

— Вы о том, что Ярослав начал борьбу против Серого Правительства?

— Именно.

— Чего же вы хотите от меня? Помощи? Скажу сразу: я вам не помощник. У меня нет ни ресурсов, ни желания помогать кому бы то ни было здесь, на Земле. Я подписал акт о невмешательстве более пяти сотен лет назад. Я не нарушу его.

— Вы можете связаться с представителями своей расы? Где они?

— Они вернулись на родную планету. И да, я могу с ними связаться, но это ничего не даст. Мы не можем нарушить договорённости с Серым Правительством. Земля отныне принадлежит ему.

— Разве вы не видите, до чего оно довело человечество? Как безжалостно играет целыми народами, государствами, переставляя их как фигуры на шахматной доске? Чего достигло Серое Правительство за годы своего владычества? Рая на Земле? Может, каждый человек стал бессмертным? Избавился от болезней? Обрёл несметные богатства? По-моему, стало ещё хуже, чем когда на Земле властвовали вампиры.

— Вы правы: стало хуже. Но это было не моё решение — уйти.

— Почему вы ушли?

— Образовалось слишком много недовольных. Из них было сформировано Серое Правительство. Мы договорились с ним. Люди заплатили нам огромные отступные, чтобы мы ушли.

— Но некоторые остались…

— Остались единицы.

— И всё же, возможно, есть те, кто объявлены вне закона… Бунтари.

Дмитрий посмотрел на меня удивлённым взглядом.

— Разумеется, есть, как и в любом народе, но никто в здравом уме не пойдёт на то, что вы предлагаете! Вы представляете, что начнётся, если кто-то из вампиров попытается свергнуть Серое Правительство? Все договорённости будут перечёркнуты, причём с обеих сторон. Начнётся война. Ядерная. После которой Земли не станет. И человечества тоже.

— Можно продумать специальную операцию, найти лазейку…

— Надеетесь обхитрить Серое Правительство и вампиров? Любой план обречён на провал, если он касается последних.

— Я долго отговаривал Ярослава, но теперь понял, что борьба против Серого Правительства — единственная альтернатива. От вас требуется лишь передать послание…

— Кинуть клич, да? Зачем мне это? Меня устраивает моя жизнь.

— Зачем? Ради прошлого. Ради своих славных товарищей, которые успешно властвовали на Земле.

— Мой народ понял, что приходить на эту планету было ошибкой. Я не собираюсь напоминать ему о ней.

— Я так понял, что раса вампиров дружелюбна к людям. Неужели вы позволите им и дальше страдать? Сколько поколений уже положили свои головы к алтарю славы Серого Правительства?

— Мы не боги.

— Но у Бога нет иных рук, кроме рук его творений.

— Всё равно: рискованно. Очень рискованно. Это может привести мир к апокалипсису, а вампиры не горят желанием погибать на чужой планете за миллионы световых лет от родины.

— Как быстро Земля стала для вас чужой…

— Мы вычеркнули эту страницу из летописи своей истории. К прошлому возврата нет.

— Правильно: нет. Но с вашей помощью мы можем построить светлое будущее — то, о котором всегда мечтали, то, которое вы видели для нас.

Дмитрий колебался.

— Просто доставьте сообщение, — убеждал я. — А вампиры пусть сами решат…

Я ждал его вердикта, затаив дыхание. Возможно, именно в тот момент решалась грядущая судьба человечества. Под гомон пьяной толпы, веселящейся у фонтана, под шелест молодой листвы в глубине сада, под стук старого сердца некроманта, неволей оказавшегося втянутым в эту странную историю.

— Это будет трудно, — наконец, сказал вампир. — Но я попытаюсь помочь.

Глава 15. Не только вампиры

У Кирилла Евгеньевича была помощница, Алла Сергеевна, которая сразу же невзлюбила Ярослава, ещё когда он работал простым госслужащим в Администрации. Впрочем, она никого не любила, кроме себя самой. Всех окружающих считала обслуживающим персоналом, не достойным её драгоценного внимания. Когда-то она была любовницей Кирилла Евгеньевича, и, вероятно, рассчитывала, что он бросит семью и женится на ней. Её планам не суждено было сбыться, и оттого она обозлилась на весь мир и своих подчинённых, теперь коротая время в одиночестве, хоть и при должности. Когда отношения прекратились, они с шефом стали просто друзьями. И ей пришлось смириться с такой расстановкой вещей. Думаю, она его сильно любила, раз не ушла насовсем, хотя могла уйти к конкурентам просто из чувства мести. Появление в его жизни «нового» сына-самозванца возмутило её до глубины души, ещё и потому, что этим новоиспечённым родственником оказался выскочка из захолустья — обслуживающий персонал, непонятно как затесавшийся в круги элитного общества. Он был для всех как соринка в глазу. Теперь очень влиятельная соринка. Став президентом, разве мог Ярослав вспомнить хоть кого-то из бывшего места своей работы? Все его недоброжелатели остались за чертой, и им до него было вовек не дотянуться. Он позабыл их лица. Он о них даже не думал. Зато они прекрасно его помнили, и не уставали критиковать и обливать помоями молодого президента, выбившегося «из грязи в князи» благодаря деньгам и связям папочки. «Он просто вытащил счастливый билет, хоть и не заслуживал его», — считали они. Обывательское мнение завистников, привыкших сидеть на пятой точке ровно, и облаивать любого, кто в этой жизни чего-то добился и преуспел.

Среди вампиров, как оказалось, нашлись отступники, белые вороны, оказавшиеся на обочине жизни. Я сделал ставку на них, и узнал много всего интересного об их расе от Дмитрия. И не только о вампирах.

В частности «землянин» рассказал мне о многообразии космических рас, населяющих нашу галактику, близлежащие к ней скопления и даже некоторые миры Запределья. Он поведал мне о разумных червях Юма, о кремнитах из созвездия Девы, не имеющих конкретного облика, и являющихся крупицами вещества, осознавшими себя. Рассказал о говорящих статуях и вечно горящих, но никогда не сгорающих деревьях пустынь Алакама, находящегося почти в центре Млечного Пути. Что самое интересное, души всех созданий во вселенной имели один источник, — а значит, один дух мог воплощаться не только человеком на Земле, но и каким-нибудь иным разумным существом на другой планете. При этом все его воплощения накладывали свой неизбежный отпечаток на энергетическую матрицу души, вынуждая проявляться тем качествам характера, приобретённым в предыдущем мире, либо в мире, воплощение в котором оставило наиболее яркое впечатление. Поэтому все люди на Земле были разными, со своим индивидуальным и неповторимым образом мышления и собственной системой ценностей, одно считали приемлемым для себя, другое — диким. Дмитрий сказал, что коренных землян, ни разу не воплощавшихся в иных мирах, крайне мало, в основном на этой планете выходцы их других миров. Они принесли в человеческое общество свои обычаи, верования, манеру обращения с соплеменниками, правила поведения и шкалу ценностей, сделав Землю местом, где сходятся и расходятся миллионы дорог. Очевидно, что выходец из мира, где считалось нормой в первую очередь заботиться о себе, где не считалось проступком воровство или убийство с целью обогащения, продолжал подобную линию поведения и в новом воплощении среди людей, и не считал своё поведение противоестественным и нарушающим моральные рамки, установленные в человеческом обществе. Перегибы всегда были. В худшую или в лучшую сторону. Именно потому, что вновь воплощённые души, пришедшие из других миров, продолжали жить по инерции, подсознательно не желая менять почерк. Только сильные духом могли меняться, устремляясь по бесконечной духовной лестнице вверх. По ней, в конечном итоге, предстояло подняться всем.

— Это миры Запределья, — объяснял Дмитрий. — Вы слышали о них?

— Да, но… Я слышал о них лишь в магическом плане.

— Вот… Не дай Бог туда попадать. Земля — райский уголок посреди хаоса.

— «Райский уголок?» Да вы что? — Это определение, применимое к Земле, не укладывалось у меня в голове.

— Я серьёзно. Лучше родиться человеком, чем… кем-либо ещё.

— А вампиром?

Дмитрий неопределённо махнул рукой. Тень грусти промелькнула на его худом лице, отразилась холодом в глазах, заставила побледнеть костяшки пальцев.

— Честно скажу: жизнь вампиров — не сахар, — ответил он, кисло-сладко улыбнувшись. — Мы не желали подобной участи для других рас.

— Вот, почему вы попросили создать Землю…

— Она должна была стать раем для всех существ, воплощающихся на ней в человеческом облике. А стала… тем, чем стала.

— Но вампиры — не воплощённые на Земле существа, хотя выглядят, как люди, не считая золотой крови… Вы, ведь, прилетели с другой планеты?

— Да. Мы мимикрировали за двадцать тысяч лет, что здесь находились, да так и остались в человеческом облике — только наша кровь осталась прежней. Когда была эвакуация, мы покинули Землю, вернувшись на свою родную планету, но её условия больше не подходили под наши изменившиеся тела. Нам пришлось её терраформировать. А пока длился этот процесс, мы жили внутри космических станций на её орбите. Теперь условия более менее комфортны. Наше возвращение и вмешательство в дела людей поставит под угрозу договорённости с Серым Правительством. Мы не хотим умирать за тридевять земель от дома, сражаясь на чужой войне. Знаю, люди это любят. Но у нас иные ценности и предпочтения.

— А общее прошлое… не откликается в сердце?

Он усмехнулся.

— Что за сентиментальность? Вампиры лишены этого чувства. Мы живём будущим.

***

Ждать ответа от вампиров пришлось довольно долго. За это время Ярослав успел провести несколько важных внутренних реформ, направленных на улучшение качества жизни вверенных ему граждан. За это время он успел стать отцом. Теперь у «Амори» было трое внуков. Его настоящее воплощение оказалось невероятно щедро на подарки судьбы. Никогда ещё жизнь ему так не улыбалась, как в то благодатное время рядом с «сыном» из прошлой жизни. И Ярослав наконец-то познал счастье семейной жизни, которого был лишён в прошлом воплощении. Его жена — красавица Севе́ра стала ему верной спутницей и другом на всю жизнь. Но в будущем ему предстояла борьба… Жестокая борьба за свой народ, себя, и тех, кого он любил — бой за своё прошлое и будущее, ибо одно без другого существовать не может.

***

Глава Совета Серого Правительства — Эрих Войрш родился в Польше, в немецко-еврейской семье. Во время Второй мировой войны был отправлен в концентрационный лагерь Треблинка. На момент освобождения пленников союзными войсками был сильно истощён, весил всего 28 килограмм. Едва не умер, но постепенно восстановился. Был отправлен на реабилитацию в один из центров помощи бывшим узникам лагерей в СССР.

Отец Эриха состоял в Сером Правительстве. За десятки лет он смог пройти путь от самых низов до вершин власти, и после Второй мировой войны стал вторым заместителем председателя Совета. После его смерти он возглавил Совет и передал по наследству эту должность сыну. Марк Войрш также занял пост главы Совета после смерти своего отца Эриха. Он был уже в годах по сравнению со своим главным антагонистом, бросившим ему вызов — Ярославом (Балдуином). Вновь, как и в предыдущем воплощении, моему воспитаннику предстояло сражаться с врагом, на много лет старше его. В прошлой жизни это был султан Салах ад-Дин. Я верил, что Ярослав победит и сломает колесо тайной мировой власти. Он всегда побеждал.

Как раз в тот момент, когда Марк Войрш сидел в своём навороченном разной техникой кабинете, из которого открывался потрясающий вид на Альпы, и думал, что предпринять в отношении Ярослава, корабли вампиров-отступников, на полной скорости мчались к Земле. Дмитрий сдержал слово: отправил послание. На него откликнулись те, кто в обществе вампиров считались чуть ли не преступниками и антисоциальными элементами. На самом же деле преступления их заключались лишь в том, что они отказывались плясать под чужую дудку и имели на всё своё мнение. Они были некими диссидентами, которых если не расстреливали, как при большинстве человеческих режимов, то изгоняли — далеко и надолго. Впрочем, они и сами не жаждали жить в системе, предпочтя странствия и свободу.

Эрин, вампир с золотой кровью, диссидент, как и его отец, откликнулся на зов Дмитрия. Он прибыл первым. За ним прилетели сёстры-близнецы Кая и Эльсифина, а спустя неделю на Землю ступила нога самого опасного и непредсказуемого преступника в наблюдаемой обозримой вселенной — мятежника Мора. Как и сказал Дмитрий, вампиры мимикрировали за тысячи лет, проведённые на нашей планете. Их было не отличить от людей. И даже покинув Землю, они не пожелали возвращать себе прежний облик, оставшись в человеческих костюмах. Но были ли они внутренне похожи на людей? Имели ли понятия о чести, милосердии, нравственности? Я думаю, да, иначе Серое Правительство никогда бы не смогло с ними договориться. Вампиры выполняли свою часть обязательств на то процентов.

Глава 16. Серебряная Охота

Когда Эрин, Кая, Эльсифина и Мор прибыли на Землю и отыскали Дмитрия, он рассказал им о сложившейся ситуации. Они пожелали увидеть смельчака, бросившего вызов Серому Правительству. Я сопровождал Ярослава на встрече с вампирами. Я мало о них знал, но много знал о жизни того, что не приходило в голову моему юному воспитаннику в силу ограниченности его жизненного опыта.

Даже те вампиры, которые оказались отступниками, сказали, что не станут рисковать, ведь ввязаться в конфликт для них значило втянуть свою расу в полномасштабную войну с Серым Правительством. Как бы они не диссидентствовали, но они не были предателями и слово «раса» для них не было пустым звуком. Вместо невозможного вмешательства они предложили Ярославу пойти на хитрость.

— Как вы смотрите на возможность осуществления Серебряной Охоты? — спросил у «Балдуина» Эрин.

Президент напряг свой взгляд.

— Серебряной… Я не знаю, что это значит.

Я слышал о Серебряной Охоте. В магических кругах её ещё называли Дикой. Понимаю, что картина мира, о которой я рассказываю, не укладывается в голове среднестатистического человека, но, тем не менее, она — истинна. Мне нет смысла что-либо утаивать или приукрашать. Ваш выбор: принимать реальность такой, какая она есть, либо жить в иллюзиях, взращиваемых учебниками со школьной скамьи.

Серебряную Охоту осуществляли Ведьмы, которые охраняли энергетические рубежи Земли, чтобы к нам не явились незваные гости из Запределья. Но также Ведьмы следили за тем, чтобы чётко исполнялись незыблемые законы вселенной. Когда кто-либо осмеливался их нарушить, они жестоко карали нарушителя. Этот процесс возмездия и представлял собой Серебряную Охоту. Я понял задумку вампиров, пока Эрин вкратце объяснял Ярославу, что собой представляет Серебряная Охота.

— Вы хотите вынудить Серое Правительство нарушить один из глобальных законов, чтобы Ведьмы провели свою излюбленную процедуру?

— Именно, — строго сказал Мор. — И, поверьте, этот план гораздо лучше вашего.

— Думаете, так легко их вынудить? Они, ведь, не дураки. Не станут впрягаться, зная о последствиях, — возразил я.

— Значит, надо будет постараться, чтобы не оставить им иного выбора, — отчеканил Эрин.

— Но что такого можно придумать? — рассуждал Ярослав. — Вынудить их начать мировую войну? Но война не в наших интересах.

— Война — это не нарушение законов, — твёрдо сказал Мор, и «Балдуин» удивился антилогичности его слов. — В глобальном смысле… — Добавил вампир. — Война — дело местечковое, не играющее никакой роли в масштабах вселенной. Она была, есть и будет, даже если с просторов космоса исчезнет вся разумная и неразумная жизнь.

— Как-то несправедливо получается… И жестоко, — сказал президент.

— Проявления жизни жестоки, смерти — как посмотреть…

Картина мира, вырисовывающаяся из пессимистичных рассуждений вампиров, возникала безнадёжная и пугающая, но именно она натолкнула меня на одну мысль… Парадоксальную в своей простоте, безнадёжную, как и этот мир, и спасительную, включающую в себя ответ на наш главный вопрос.

— Убийство некроманта, — просто сказал я, и все присутствующие тут же обратили на меня свои вопросительные взгляды. — Вопрос был в том, ЧТО именно нужно заставить совершить Серое Правительство… Убийство некроманта. Это тяжкое преступление, точно нарушающее законы вселенной, так как некроманты поддерживают баланс некроэнергии в мире, и их охраняют Высшие Силы.

— Полагаю, у вас даже есть кандидатура жертвы, — немного едко отозвался Мор.

— Да, есть… — Подтвердил я и встретился глазами с опустошённым взглядом своего воспитанника. Он всё понял. — Это я.

— Сергей, нет! — запротестовал он.

— Ярослав, я стар, к тому же, прожил достойную жизнь, и не зря. Поверь, лучшей кандидатуры вам не найти.

— Мы найдём другой выход!

— Его нет, Ярослав! Послушай меня…

Но «Балдуин» отчаянно мотал головой.

— Я так решил, — твёрдо сказал я, не обращая внимания на его несогласие. — Осталось только придумать, как заставить их убить меня…

Вампирам было всё равно, кто умрёт, они согласились вместе продумать план лишь из мести Серому Правительству. Они были рады, что выпал шанс наконец-то сломать его чужими руками и при этом выйти сухими из воды. Но заставить кого-либо преступить закон гораздо тяжелее, чем нарушить его самому.

Я снова делал ставку на Нетленную Ткань. Она виделась мне панацеей не только от болезней, но и вообще от всех проблем. И хоть отныне её обладателем был не я, «Амори» и «Балдуин» до конца не осознавали, какой ошеломительной вещью обладали. Фактически, её хозяином оставался я, и мог распоряжаться реликвией по своему усмотрению. Кирилл Евгеньевич на той встрече с вампирами не присутствовал. Он не совсем верил в их существование, считал, что картина мира, которую я ему описывал, иносказательна, неполна и субъективна. Да, каждый из нас видит мир по-своему, выбирая лишь один вариант, и отметая все остальные возможности. Может, это и правильно, ведь, будь иначе, если б мы воспринимали сразу все варианты реальности, как в квантовой неопределённости, то давно бы сошли с ума и не смогли бы жить в материальном мире. Но у мозга существует тонкая надстройка, своеобразный блок, отсекающий от его восприятия всё лишнее, второстепенное, неважное, соответственно уровню индивидуального развития.

Мне достался выбор без выбора. Может, кто-то посчитает иначе, но я не мог поступить по-другому. Да и терять мне было уже нечего, а моя смерть могла послужить во благо всему миру. Поэтому я не раздумывал ни минуты. Оставалась техническая сложность: придумать действенный план, чтобы Серое Правительство «повелось» и съело нашу наживку. И хорошо, что вампиры согласились с этим помочь, потому как команде Ярослава давно была нужна свежая кровь.

Зная, где и когда всё закончится, обретаешь свободу. Становится легче жить, просыпаться по утрам и исполнять свои обязанности. Да, я не побоюсь этого слова, но абсолютное знание рождает счастье. Я всю жизнь был уверен, что завершу свой путь в лепрозории. Я планировал в конце жизни уехать в какой-нибудь из них, чтобы работать там санитаром. Этот поступок виделся мне логическим завершением моего пути. Но оказалось, что точка моего невозврата, то есть, окончательного переезда в данное медучреждение, всё отодвигалась и отодвигалась, как линия горизонта, к тому же, я познакомился с Ярославом и нашёл новый стимул продолжать эту жизнь «в миру». Но когда мой воспитанник более менее встал на ноги, призрак лепрозория вновь блеснул на горизонте. Я даже нашёл вакансию. Меня пригласили на собеседование. Оставалось только купить билет. И тут «Балдуин» объявил, что начинает полномасштабную борьбу против Серого Правительства. Разумеется, я не мог бросить его в такой обстановке и снова остался.

Глава 17. Первый судьбовой удар

В своём повествовании я умудрился так мало рассказать о сути своей некромантической деятельности. Вообще, в моих планах было поведать читателю об основных понятиях некромантии, но я так увлёкся описанием непредсказуемых событий моей жизни, что многое упустил, а следовало бы больше объяснять теорию, чем просто перечислять, что со мною происходило за последние годы.

Например, меня всегда волновал вопрос первого судьбового удара. О том, что это такое, я попытаюсь объяснить максимально доступно.

Итак. Первый судьбовой удар — это самое раннее деструктивное событие, которое накладывает негативный отпечаток на дальнейшую жизнь человека. Он может произойти в детстве, в отрочестве, в юности. Некоторые специалисты утверждают, что до семилетнего возраста невозможно получить подобный удар, потому как дети до определённого времени находятся под активной защитой Высших Сил, и линия судьбы у них ещё не сформирована. Я бы поспорил с таким заявлением. Я думаю, да и практика, собственно, показывает, что получить первый судьбовой удар можно в любом возрасте, и как раз до семи лет он воздействует наиболее негативно, потому как в раннем детстве формируется психика. Один неосторожный шаг, случайное деструктивное событие — и на ней остаётся неизгладимое клеймо, стереть которое крайне проблематично. Именно оно делает своеобразный «разворот реальности», вынуждая человека идти не по тому пути, который был ему уготован судьбой, а ступать на окольную тропу, в чём, конечно же, нет ничего хорошего.

Что это может быть? Первым судьбовым ударом может считаться сильный испуг, травмирующее событие, наложившее отпечаток на неокрепшую психику ребёнка или подростка: смерть любимого животного, развод родителей, несчастный случай, произошедший на глазах — в общем, какое угодно событие, несущее негативный подтекст, которое произошло для человека впервые и намертво отложилось в памяти.

Я долго анализировал свою жизнь и понял, каким был мой первый судьбовой удар. Он и направил мою жизнь по особенному пути и свёл меня с теми людьми, которым я был больше всего необходим. Долгие годы я думал, что завершу свою жизнь в лепрозории. И это убеждение, казавшееся абсурдным, было следствием психотравмы, полученной в глубоком детстве. Только спустя десятки лет мне удалось поднять все свои страхи из подсознания на поверхность и проработать их. Но этого оказалось недостаточно. И судьба послала мне людей, которые помогли мне разобраться в себе. Таким образом, мы с «Балдуином» и «Амори» помогли друг другу. Не только я им, но и они мне.

…На улице шла лютая метель. Замело белым крыши, покрывалом укутало замершие сады и улицы. Машины еле тащились по нечищенным дорогам, словно бесцветные призраки. Туманное студёное марево, накрывшее город, смутным облаком висело над домами. Я всегда любил зиму, и напротив, не переносил жару. Но лютые морозы, стоявшие в тот год, не принесли мне никакой радости. Я мёрз.

Так получилось, что какое-то время мы с отцом не могли вернуться домой. Перед этим, во время нашего отсутствия, в наш дом ворвалось НКВД и перевернуло всё вверх дном. Что они тогда искали, остаётся только догадываться. Забегая вперёд, скажу, что отцу удалось впоследствии договориться с ними, «отстегнув» приличную сумму, но вначале в панике он не знал, что делать, поэтому прятался вместе со мной по друзьям. Время тогда было тяжёлое, впрочем, в России никогда не бывает лёгких времён. Из-за коллективизации начался голод, охвативший Поволжье и Урал. Продуктов не хватало и у нас, так как ими город обеспечивали фермеры из деревень, которые вследствие безмозглой политики власть имущих оказались разорены. Всюду царил жуткий дефицит, по-видимому, власти считали, что мы должны были быть сытыми их святой коммунистической идеей, которую они извратили в свою угоду. Но мы часто голодали.

В тот день мы направлялись к родственникам в деревню. К троюродному брату моего отца. Нам еле удалось найти машину. В ней уже сидели два человека. Очевидно, они, как и мы, горемыки, скрывались от чего-то, что могло незаслуженно разрушить их жизни. Капюшоны скрывали лица путников, и поначалу мы не поняли, что с ними было что-то не так. Я уловил лишь резкий, ни на что не похожий запах, запомнившийся мне на всю жизнь. Он был специфическим, но к нему можно было привыкнуть. Ещё пахло лекарствами и какими-то травами, которые перебивала морозная свежесть из распахнутого окна. Но когда стало слишком холодно, и пришлось его закрыть, мы с отцом оказались во власти чего-то неведомого, что являлось источником странного запаха. Ехали в молчании, и я боялся ненароком выдать лицом своё отвращение. Эмоции мне выражать было нельзя. Всё детство нельзя было плакать или слишком радоваться, нельзя было грустить. Я так воспитывался. И тогда, в машине с незнакомыми людьми, я ничем не выдал своего смятения, когда особо сильный порыв ветра слегка отогнул крутой полог капюшона одного из наших спутников. Я увидел… Кошмарный лик полумифической болезни, на краткий миг показавший мне, что есть Ад. А Рая я никогда не видел.

Я еле высидел оставшуюся дорогу. В особо отчаянные минуты мне хотелось повернуть ручку на двери и выпрыгнуть из машины на полном ходу. Невыносимо скребущий душу ужас застилал мне глаза. Я узнал Её. Проказой меня пугали с детства, чтобы я не подходил близко к нищим и не общался с оборванцами из бедных кварталов. А мне всегда так хотелось им помочь. Я, вообще, питал эмоциональную слабость к обделённым и увечным. Наверное, потому, что сам был таким. Духовным инвалидом. И, пытаясь общаться с физически неполноценными людьми, я чувствовал себя гораздо лучше в моральном плане. Мысленно хвалил себя: какой я молодец, что осчастливил их своим вниманием и поддержкой, как будто они об этом просили, как будто была ещё причина, кроме моего эго. Лицемер.

Вот тогда, я думаю, и произошёл мой первый судьбовой удар, надломивший мою жизнь и направивший её по определённому сценарию. Я думаю, что не встретил бы «Балдуина», если б не просидел весь путь до деревни в той машине. Но этот эпизод сделал, можно сказать, значительный разворот реальности в моём восприятии, благодаря которому я «притянул» в свою жизнь несчастного перерождённого короля и помог ему подняться. Всё сошлось. Шестерёнки, запущенные в моём глубоком детстве, запустили цепь неотвратимых событий, повлиявших, в конечном итоге, на судьбу всего мира.

Мой отец тогда сделал вид, что ничего странного не произошло, будто один я видел наших прокажённых спутников. Я никогда не говорил с ним об этом. Но я благодарен ему, что он позволил мне пройти по этому пути. Думаю, если б мы с ним в панике выбежали из машины, ни к чему хорошему это бы не привело, и мой первый урок не был бы пройден.

Как говорил мне мой любимый учитель Архан: «Приучай себя понемногу, как к яду, к тому, чего больше всего в жизни боишься, — и обретёшь свободу».

Меня приучала судьба… к разным вещам. И в итоге я вообще перестал что-либо чувствовать.

У меня была дача, доставшаяся мне от отца. Там рос прекрасный сад, и в детстве я любил проводить там много времени и объедаться фруктами. Дом, в общем-то, совсем обычный домишко, в те ранние годы представлялся мне чуть ли не дворцом. А потом, в какой-то момент, деревья перестали плодоносить. Нет, они не пропали, не заболели, они так и стояли, роскошные, с благоухающей зелёной листвой и пышными кронами. Папа хорошо ухаживал за ними, но, на протяжении долгих лет, они не давали ни единого плода. Я долго спрашивал у отца, что произошло, почему теперь мы вынуждены покупать все фрукты на рынке? Он отмалчивался. А спустя время я понял… Это было из-за меня… Деревья в саду перестали плодоносить, когда я вошёл в силу. И хоть жил я в то время в Школе некромантов, энергетически я всё равно был связан с тем родным местом, поэтому деревья отреагировали на пробуждение моего дара именно так… Практически у всех ведьм и колдунов так случается. Если они живут в частном доме и у них есть сад, то вы не увидите ни одного плода на дереве. Дар «ест» энергию, которая накапливается в деревьях, поэтому на формирование фруктов ничего не остаётся. Это, как говорится: издержки профессии. И она того сто́ит!

Постепенно я привык к тому, что я не такой, как все. Только к жизни так привыкнуть и не смог. Милее всего мне было Небытие.

Иногда мне кажется, что Вселенная представляет собой образ Человека. По крайней мере, развивается она по тем же законам, что и жизнь каждого из нас на Земле. А может, напротив, это мы — её уменьшенные микроскопические копии, и живём, не ведая о том, что над нами есть мегаорганизм, для которого мы невидимы. Мы вложены в него, как в матрёшку, и сосуществуем согласно общим правилам, установленным кем-то или чем-то извне. В таком случае, и у Вселенной мог быть первый судьбовой удар на заре её младенчества. И учёные это подтвердили, только облекли в сухую научную формулировку. Вселенная должна была быть идеальной, но спустя несколько миллионов лет после её сотворения произошло что-то, что нарушило её суперсимметрию, её идеальность, изменило её судьбу, направив по иному пути — смежному, но не такому идеально-ровному. Может, благодаря нарушению этой симметрии в ней и сформировались условия для возникновения жизни? По крайней мере, многие учёные считают так. Но что произошло тогда? Какой-нибудь глобальный удар извне? Разве «вне» существовало?

Если посмотреть на жизнь человека, то выясняется, что удары повышают качество жизни. Да, она становится тяжелее, сложнее, неидеальнее, но благодаря испытаниям, существование обретает ценность. И идеальная суперсимметричная Вселенная, в которой сохранилось бы равномерное распределение тяжёлых и безмассовых частиц, была бы скучной, неинтересной и пустой. Она никогда не смогла бы породить не то что разумную жизнь, но даже неодушевлённую материю звёзд и планет.

Жизнь и существование — это ошибка, глобальный сбой в написанной кем-то или чем-то программе, случайно или намеренно незамеченный.

Истинно и совершенно лишь Небытие — Несуществование, Отсутствие, Великая Непроявленность, которая и порождает всё Сущее.

Я бы написал эти строки прежде всех духовных и научных догм, и тогда последние отпали бы собой, являя Человеку истинный смысл его существования, делая его свободным и, может, чуточку счастливым.

Глава 18. Борьба

Поразительно, что вспомнил родного дядю «Балдуина» я, а не Ярослав. Хотя, у него были подозрения, но он не обращал на них внимания. Соприкосновение с Нетленной Тканью пробудило память не только Кирилла Евгеньевича, но также остаточный эффект от влияния реликвии на психику ощутил и я. Например, мне совершенно неожиданно стало известно, что заместитель «Амори» — Дмитрий в предыдущем воплощении был его родным братом — королём Балдуином III! Вот, почему он так хорошо относился к Ярославу, в прошлом — своему любимому племяннику. Генетическая память творит чудеса! Вообще, память — великая вещь. Память отличает нас от животных. Тот, кто ею пренебрегает (в моральном смысле), ничем не лучше их. Теперь, сопоставляя это утверждение с настоящим, я удивляюсь, как же быстро многие в Европе забыли о зверствах нацистов и возвели Гитлера чуть ли не в число героев. Они наплевали на свою память. Они заставили её заткнуться, и поверьте, расплата за это предательство не заставит себя долго ждать! 

Но вернёмся к Балдуину III. Как я уже упоминал, он умер в возрасте тридцати двух лет бездетным, оставив трон Иерусалима своему младшему брату. За пять лет брака с византийской принцессой ему так и не удалось обзавестись наследниками, поэтому Балдуин любил детей Амори, как своих. 

Как отмечал Гийом Тирский, Балдуин III был образцовым монархом: умным, дальновидным, сведущим в делах королевства и милосердным к своим подданным. Его военная карьера началась в четырнадцатилетнем возрасте, когда он возглавил экспедицию к Вади Муса в Трансиордании. Он хотел встать во главе армии, идущей на помощь Эдессе, но его мать — королева Мелисенда воспротивилась этому. И так непростые отношения между ними ухудшились ещё больше, что через несколько лет привело к гражданской войне, поделившей Иерусалимское королевство на две части. И хоть в итоге Балдуин и стал единоличным правителем, радости от долгожданного восшествия на трон он не испытал. Его царствование происходило на фоне усиления власти Нуреддина, ставшего главным противником Иерусалима. Все 1150-е годы Балдуин стойко сдерживал натиск мусульман, и его усилия были вознаграждены. Ему удалось овладеть крепостью Аскалон — прекрасной военно-морской базой, позволившей христианам обезопасить себя с южного фланга. Как я уже упоминал, Аскалон был подарен королём его младшему брату — будущему правителю Иерусалима Амальрику I.

В следующей жизни Балдуин III переродился вампиром и (случайно ли?) спустя несколько сотен лет встретил на пути своего родного брата из предыдущего воплощения. Видно, привязанность между ними была настолько сильной, что и в следующей жизни, став такими разными, они сблизились и стали друг другу родными, хоть их и не связывали никакие родственные узы, только дружеские. Их дружба насчитывала несколько десятков лет. И за всё это время ни разу у них не возникло в чём-либо разногласий, ни разу они не поссорились и продолжали поддерживать друг друга во всём. Сколько вместе было пережито, сколько дорог пройдено… Не сосчитать.

Они были разными в обоих воплощениях. Балдуин жил, что называется, на широкую ногу. Никогда не «парился» из-за ерунды, и планы у него всегда были масштабными. Амори, напротив, был перфекционистом и уделял внимание даже незначительным вещам. Он так и говорил: «В жизни нет мелочей». И эта фраза отражала его индивидуальную философию и нетипичный взгляд на жизнь. Амори пытался контролировать всё, но, как обычно бывает, это стремление выходит боком, и все старания идут псу под хвост. Но сложилось так, как сложилось. Жизнь всегда ведёт нас по наилучшему пути. И кто знает, как всё может сложиться, когда мы ей сопротивляемся.

И «Балдуин III», несмотря на свой воинственный характер, тоже отговаривал президента от вмешательства в военный конфликт. Ярослав не хотел терять меня, поэтому попытался решить вопрос с Серым Правительством военным путём. Серые провернули тот же сценарий, что и во Вторую Мировую войну, только жертвой на этот раз стала наша страна-соседка, населённая «братским» народом, говорящем на одном с нами языке. В том-то и дело, что если б он, действительно, был братским, то никакое Серое Правительство не смогло бы посеять в его сердце сомнения и взрастить плоды нацизма. Не то, что с немцами. Немцы — белые европейцы, но всё же относительно от нас далеки. Их одурачить было легко.

Ярославу пришлось вторгнуться в соседнюю страну, чтобы на её территории сразиться с Серым Правительством и не допустить войны на Родине. Общество поделилось на два неравных лагеря: одни одобряли войну, другие выступали против, как настоящие предатели, ведь этим они расшатывали внутреннюю обстановку в стране в такое непростое время. Они только и делали, что болтали языками, вместо того, чтоб взять и помочь хоть чем-то. Я считал, что им следовало хоть раз в жизни заткнуться!

Я жил возле крупной войсковой части. До войны всё было спокойно, но спустя несколько месяцев после её начала, на территории военного ведомства построили огромный распределительный морг, куда отправляли все тела с фронта, а после уже распределяли по направлениям. Порою запах в тех окрестностях стоял жуткий. Элитные многоэтажки, выходившие окнами на территорию войсковой части, стали похожи на громадные надгробия. А я ходил по тем тёмным аллеям вокруг монолитных домов и вдыхал тот воздух, насквозь пропитанный некроэнергией и горем. Но стал я настолько холоден и толстокож, что ничто на свете больше не могло потревожить моего сердца. Я воспринимал жизнь через призму некромантии и разразившуюся войну тоже. Я думал лишь о том, что будет ждать воинов на «той стороне», скольких упокоят некроманты, сколько смогут переродиться и на какое время останутся в Посмертии.

Когда-то давно я посетил русско-немецкое военное кладбище в Россошках, и оно поразило меня своей масштабностью и глубоким вечным молчанием. Десятки тысяч немцев и русских сражались друг с другом, а после оказались вынуждены лежать рядом в сырой земле. И тут же были забыты разногласия и ненависть, тут же, на «той стороне» они поняли, как тщётна борьба на Земле, как она бессмысленна, как она отвратительна. Ведь настоящий мир — он вне Земли, вне человеческого восприятия и земной жизни, и в нём нет никакой борьбы — только вечное стремление к Создателю. И о человеке нельзя судить только по одной его жизни. Человек — это совокупность всех его воплощений.

***

Ресурсы постепенно истощались, ведь большинство из них шло на фронт. Президент призывал потерпеть ещё чуть-чуть. Ещё совсем немного времени требовалось ему, чтобы сломить Серое Правительство. Передел мира шёл полным ходом. Только я бы не был так оптимистичен на его месте. У Марка Войрша и его прихвостней всегда был козырь в рукаве. А козырем «Балдуина» был я — столетний некромант, которым он отказывался жертвовать.

Вампиры задержались ненадолго. Они устали ждать решительных действий с моей стороны. А я бы уже с радостью что-то предпринял, но Ярослав наотрез отказался отпускать меня на смерть. Он не понимал, что для меня моя жизнь никогда ничего не стоила. Но так много значила для него. Я открыл ему его прошлое и помог стать тем, кем он должен был стать. Я был дверью, но путь он избрал самостоятельно, и я даже не сомневался, что ему хватит сил его одолеть и привести народ, вверенный ему в этом воплощении, к процветанию. Через тернии… Через тернии к Богу!

Глава 19. Серебряный

Я знал о нём немного. Он оказался скуп на разговоры. Больше молчал. Я решил сопровождать его. Он повстречал меня случайно, хотя, говорят, что всё, что с нами происходит — это не случайность. Я ощутил его неупокоенный дух глубокой ночью во время прогулки, и, конечно, не мог отказать в помощи. Упокоение мёртвых было моей обязанностью. Это было так просто, легко и естественно, как дышать и видеть. Я предложил ему пройти сопровождение. Сопровождение — это именно то, что подразумевается под этим словом, и длится оно, в среднем, пятьдесят дней. Некромант может сопровождать дух новоупокоенного в процессе его Перехода на другую сторону Бытия. И это — великое благо для мёртвого. Мало кому выпадает такая удача. Духи боятся Перехода, боятся переходить через границы миров, чтобы достигнуть Посмертия, боятся неизвестности и боятся себя в своём новом состоянии. Но если рядом дух некроманта, Переход даётся легко и безболезненно. Некромант — тот якорь, который крепко держит неуправляемый корабль, которым на время становится дух новоупокоенного мёртвого. И Серебряный — так я стал его называть (потому как он не помнил своего имени) «подцепил» меня во время моей ночной прогулки по окрестностям военного морга, о котором я рассказывал ранее. Он не должен был погибнуть в этой войне, но он вызвался ехать добровольцем на фронт, хотя, по факту, не должен был стране Ярослава ничего. Но он считал своим долгом воевать за русский мир, который изо всех сил пыталось сломить Серое Правительство — и это достойно уважения. Мне было жаль этого парня, и я восхищался им: его мужеством и героизмом, тем, что он не остался в стороне и пришёл на помощь. Мы все отсиделись за спинами таких парней, как он, я, в частности, отсиделся… Единственное, чем я мог им отплатить, — это помочь найти упокоение. Но мне всегда казалось, что этого так мало…

Он прибыл из нашей единоверной Сербии и ни на секунду не сомневался, что поступил правильно. Мне бы такую силу духа! И когда я предложил ему сопровождение, он отказался, вернее, ответил так:

— Сейчас это не главное. Я могу помочь тебе, а там посмотрим.

Такого поворота я никак не ожидал.

— Помочь? В чём?

— Духи всеведающи. Я знаю о твоей ситуации, Сергей. Я помогу тебе подобраться к Серому Правительству. Мы вместе сломим его и поможем «Балдуину». Он силён, но одному ему не одолеть эту систему.

— А вампиры?

— Вампирам всё равно. Они вступят в схватку только в самом конце, когда поймут, что сила на нашей стороне. А может, вообще, не станут вмешиваться.

— Что же ты предлагаешь? — спросил я мысленно.

Мой взгляд упал на мрачные крематорные плиты, на которых уже были выгравированы несколько десятков имён ушедших героев. Деревья шелестели в ночи, и я подумал: «А вдруг всё это — лишь мой бред? Вдруг потусторонний голос Серебряного послышался мне в шелесте вечнозелёных крон, и в действительности его дух ушёл далеко-далеко, а я одурачен собственным разумом?»

И, словно в опровержение моего предположения, воин заговорил снова:

— Не думай, что всё это — галлюцинация. Сергей, у тебя, ведь, такой опыт! Ты прекрасно знаешь, что я здесь. Я проведу тебя. Серые не заметят тебя, а когда ты окажешься внутри их организации — будет слишком поздно.

— Зачем тебе это?

— Мне не всё равно. Да, я скоро покину этот мир, но здесь останется моя семья, останутся мои друзья, мои боевые товарищи. Им здесь жить, и я хочу, чтоб вы с Ярославом покончили с Серым Правительством как можно скорее, чтоб те, кто мне дорог, жили в лучшем мире без него.

Я поблагодарил его, и с тех пор Серебряный меня не покидал, всюду незримо следуя за мною. Мы вместе разрабатывали план, который держали втайне от Ярослава. А он с головой ушёл в войну, которую развязало Серое Правительство. Не удержался, в конце концов. Удержаться, наверное, было невозможно, потому как Серые уже начали угрожать территориальной целостности нашей страны. Финальная черта была пройдена. У Ярослава не осталось иного выбора.

В то время мне в голову пришла одна интересная мысль, хоть она и не имела отношения к происходящим событиям. Я подумал: если Бог существует вне пространства и времени, значит, все события происходят для него одновременно, то есть, в его восприятии нет разделения на прошлое, настоящее и будущее. Тогда его, наверное, можно молить о тех, кто уже ушёл за Черту, чтобы облегчить их жизнь, ведь, они мертвы только с нашей точки зрения, а для существа, которое воспринимает время нелинейно — все живы. В таком случае я бы мог помолиться за Ярослава, вернее, за него в предыдущем воплощении — за Балдуина, чтобы Господь облегчил его участь. И я молился… А после я подумал: наверное, это так не работает, ведь Создатель должен понимать, что если он вмешается в прошлое, которое для него настоящее, то нарушит причинно-следственную связь — вот, почему молитвой нельзя помочь тем, кто уже ушёл, но ещё жив для него. Мёртвое должно оставаться мёртвым. И всё-таки, мне хотелось верить, что это возможно. Я продолжал молиться за короля Иерусалима, жившего почти тысячу лет назад, и вновь воплощённого в образе президента самой святой страны. В предыдущем воплощении он управлял Святой землёй, и в настоящем ему снова выпала такая честь. И я был благодарен Богу, что он свёл меня с ним и позволил соприкоснуться с его жизнью и устроить её. Но в свете последних событий мой дорогой подопечный балансировал на грани краха, падения и светлого будущего. Я очень за него переживал. Он не хотел меня терять, жертвовать мною, чтобы окончательно сломить Серое Правительство — значит, мне оставалось лишь одно: действовать в одиночку и втайне от него. Правильно ли я поступал? Я знал одно: что о сделанном гораздо меньше жалеют, чем о не сделанном, и решил действовать. Где-то я прочёл, что ошибок не существует, что каждое препятствие, возникающее на пути, приближает нас к тому, чего мы хотим достичь, к тому, что мы просили, обращаясь к Высшим Силам. Спорное утверждение, учитывая то, что многие препятствия приводят к летальному исходу. И всё же, мне хотелось верить, что то, что я задумал — правильно.

Серебряный сказал, что для осуществления его плана нам понадобится Нетленная Ткань, и я обратился к Кириллу Евгеньевичу, то есть, «Амальрику», чтобы попросить её. Я сказал, что она мне понадобилась для некромантической практики, чтобы упокоить одного «сложного» духа с нестандартной ситуацией, и отец Ярослава, доверяя мне безоговорочно, отдал мне реликвию. В этом воплощении он просто никогда не осознавал её ценности. Но он продолжал поддерживать сына, и, уже находясь в довольно преклонном возрасте, не бросал политики, являясь надёжным союзником «Балдуина».

Глава 20. Иван

Неожиданно у меня появился ещё один помощник, к которому я очень привязался. Его звали Иван. Он сам связался со мной. Просто внезапно взял и вышел на связь, и произошло это в годовщину образования подпольной партизанской организации, которой он руководил. Совпадение? Я привык, что в моей жизни ничего не происходило случайно.

Иван, узнав о моей миссии, пожелал присоединиться ко мне и внести свой вклад в борьбу с Серым Правительством, которое было виновно в развязывании Второй мировой войны, а значит, и во всех жертвах, которые эта бойня принесла.

Поначалу я выслушал от него массу оскорблений в свой адрес за то, что я упокаивал души наших земных врагов. Я пытался объяснить ему, что я никого не упокаиваю по собственному желанию, что ко мне посылают духов Высшие Силы. Но погибший воин не желал меня слушать. Из-за его обидных слов в моей душе зародилось неотступное чувство вины, и сколько бы я не утешал себя мыслью, что упокаивать души немцев мне приказал сам Бог, оно не проходило. Про себя я дал себе прозвище «позор Ленинграда» (ибо я родился и бо́льшую часть жизни прожил именно в этом городе) за «подлость», на которую я пошёл.

А Ваня просто плохо меня знал, и, познакомившись со мной поближе, считав карту моей жизни, он успокоился и попросил у меня прощения. Сказал, что погорячился, когда обозвал меня предателем. Но, правда в том, что я и сам себя им считал. Но безупречный, благочестивый офицер РККА, вышедший со мной на связь, оказался неупокоен, несмотря на то, что его при жизни уже можно было считать святым. Поэтому я сразу же принялся его упокаивать. Меня будто всю жизнь кидали из одной горячей точки в другую, совершенно противоположную предыдущей. Но противоположную не по своей сути, а по стороне, которую определил чей-то приказ свыше. А другой такой приказ мог бы сделать их друзьями… И только я обязан был всегда оставаться на своей собственной стороне — стороне Некро — и спасать души своих подопечных, одаривать их всепрощающей, исцеляющей русской любовью… Может, именно в ней и заключалась значительная часть моего дара…

Иван и мой дед по материнской линии, о котором я упоминал ранее, попали в один котёл под Сталинградом. Возможно, они даже встречались, но выяснять это у меня не было ни времени, ни желания. Моему будущему подопечному удалось выйти из котла. Выходили по двое, по трое, небольшими группами. Он пошёл один. Мой будущий подопечный был ранен, истощён, замучен. В тот раз ему так и не удалось дойти до своих. Он обессилил и потерял сознание, а очнулся в немецком плену. В нём он пробыл пять дней, а на шестой, когда военнопленных эвакуировали в другое место, ему удалось сбежать. Он пришёл в свой родной Город, оккупированный нациками, некоторое время скрывался, а затем вышел на след партизан и организовал из их разрозненных групп подпольную организацию. Несколько месяцев она вела довольно успешную борьбу против оккупационных войск, пока из-за одного предательства не оказалась раскрыта. Вам эта история, наверное, хорошо знакома, а мне, словно ножом по сердцу, она заново предстаёт в ином свете. Почему до сих пор неупокоены её участники, которых уже при жизни можно было считать святыми? Почему, вообще, осталось столько неупокоенных воинов со Второй мировой войны, а уже началась Третья?! Почему Бог это попускает? У него нет ошибок — только этим я себя успокаиваю. Если он чему-то не даёт случиться, значит, ещё не время. Так и моим подопечным, поддержавшим меня в той миссии против Серого Правительства, было суждено бродить по миру Посмертия неупокоенными до тех пор, пока они не встретили меня и не пожелали мне помочь. Я не заставлял их. Они сами снова вступили в бой, по накатанной, на автомате, потому, что по-другому просто не умели, не умели отсиживаться в стороне, и всю дорогу по жизни, короткой или длинной, их вела Честь.

Когда большинство участников подпольной организации схватили полицаи, Ивану и ещё нескольким ребятам удалось скрыться. Под страшными пытками их не выдали. И пытали даже не немцы, потому как они на такие зверства не были способны, разве что только концлагерные надзиратели, но в городе тогда стояли танковые и мотомеханизированные соединения Вермахта — в общем, обычные солдаты и их командиры, которых росчерк чьего-то пера сделал нашими врагами. Пытали партизан свои же русские, которые перешли на сторону немцев и начали сотрудничать с оккупационными властями: коллаборационисты, сброд, скоты, наподобие вояк из дивизии Дирлевангера, которым нацисты поручали делать всю грязную работу. Я не знаю, как ещё можно было назвать тех, кто творил такие чудовищные вещи со своими вчерашними соотечественниками, с теми, с кем они вместе ходили по одним и тем же улицам, дышали одним воздухом, учились в одной школе. Они опустились до уровня диких зверей, и их души спали, как спали они у большинства эсэсовцев. Я не рассказывал, но бывает так, что душа не просыпается при рождении. И тогда человек живёт только на разуме, эмоциях и инстинктах, а то, что делает его Человеком, — частица божественной сущности — спит… Думаю, не нужно объяснять, к каким последствиям и образу жизни это приводит. Примеров предостаточно. Так вот, самое обидное, что после смерти таких людей даже не нужно упокаивать, потому что они… упокоены! Раз душа спала всю жизнь, то неважно, какой образ жизни вёл сам человек, что он творил и как умер. Вот, почему большинство преступников, включая и тех, которые зверствовали в годы Второй мировой войны, оказывались упокоены и преспокойно себя чувствовали в мире Посмертия, а такие, как Иван, скитались десятилетиями по миру Мёртвых, страдая и ища упокоения.

А мой подопечный даже не мог понять причин своей неупокоенности, кроме насильственной смерти на войне. Но я сразу понял, что его мучило неоправданное чувство вины. Он корил себя за то, что, как командир, не смог уберечь своих товарищей, ребят-подпольщиков, многих из которых сам привёл в организацию. Я успокаивал его, но каждый раз находить нужные слова мне становилось всё труднее:

— Допустим, ты бы пошёл в полицию, раскрыл свою личность, взял «вину» за всех на себя… Это бы не помогло. Их бы всё равно казнили. Всех до единого. Потому как тогда в город вошли звери, не знающие сострадания. Кому бы было лучше, если б тебя казнили вместе со всеми? Создатель оставил тебя в живых для того, чтоб ты продолжал борьбу, несмотря ни на что, и дальше сражался за Родину. Тебе нечего сокрушаться о прошлом. Ты ни в чём не виноват.

— Я должен был сделать хоть что-то, что-то предпринять, а вместо этого я… прятался… Никогда себя за это не прощу!

— Ты жил в городе, находящемся под тотальной оккупацией, ещё и умудрялся бороться против нацистов. Ты сделал больше, чем кто-либо. Поверь мне, Ваня!

— Почему меня не арестовали вместе со всеми? — сокрушался он. — Я должен был быть вместе со своими товарищами. Должен был принять именно такую смерть, какую приняли они…

Чёрная бездна отчаяния, в которой пребывал Иван, буквально раздирала его душу изнутри. Все доводы рассудка оказались бессмысленны. Он намертво застрял в прошлом и не желал смотреть в будущее. Не видел дороги. Я долго с ним работал, и, в конце концов, мне удалось вытащить из него это чувство вины. Он упокоился, только говорить о той войне не мог, сразу замолкал, пытаясь подавить в себе травмирующие воспоминания.

Это страшно себе представить, что́ пришлось пережить членам той подпольной организации, которых бросили в тюрьмы полицаи. Немцы ненавидели партизан и всегда жестоко карали их и тех, кто их укрывал.

И с моим подопечным жизнь обошлась не лучшим образом. После освобождения его родного города силами РККА, которые перешли в контрнаступление спустя несколько дней после раскрытия и казни подпольщиков, Ивана долго проверяли на предмет лояльности к оккупационным войскам. Убедившись в том, что он чист, а также проявил мужество и героизм во время деятельности созданной им партизанской организации, его вернули на фронт и назначили командиром миномётной батареи, а далее перевели на должность помощника начальника штаба. Мой будущий подопечный поклялся мстить нацистам за своих друзей до последней капли крови, до последнего вздоха, до своей последней мысли. И остался верен своей клятве до конца. В освободительных боях на Украине и в Польше он проявил небывалую отвагу и военное мастерство. Так мечтал дойти до Берлина… Но не сбылось. Под Жешувом Иван был тяжело ранен и спустя сутки скончался в госпитале. У него не осталось семьи, детей, которым он бы передал гены геройства, но остался подвиг, который бессмертен. И может, это даже лучше. Моего подопечного дважды представляли к званию Героя Советского Союза, и оба раза высшее командование, словно издевательски, отклоняло заявку по абсурдной причине того, что боец, побывавший, пусть и пять дней, в немецком плену, не может носить звание Героя СССР. И это после всех его заслуг перед Родиной! Просто верх цинизма, тупости и узколобости чинуш, которые за всю войну ни разу не удосужились оторвать пятую точку от кресла и навестить бойцов на фронте, я уже не говорю об участии в настоящем бою. Зато взяли на себя смелость судить тех, за чьими спинами они отсиделись! Какое же хамство и скотство — иных слов я не нахожу.

Но справедливость всё-таки восторжествовала! Перед самым распадом Союза Ивану всё же было присвоено звание Героя СССР посмертно. Да только оно ему уже было не нужно. Он давно ступил на новый путь, неведомый для живых, а оказалось, что его бой ещё не был окончен. А завершился он, как и у всех, кто меня тогда сопровождал, в кошмарном замке Блинкена — средоточии мирового Зла — Зла, в абсолютном его проявлении, которому не должно быть места на Земле.

***

Когда я только начал упокаивать Ивана, однажды мне показали место, в котором он находился. Это место не было Адом, но оно было просто неприятным. Я увидел громадную пустошь, на которой стояла толпа людей. По всей видимости, тяжко согрешивших в земной жизни. Хотя, я недоумевал, как там мог оказаться мой подопечный, ведь он ещё при жизни стал героем? А потом понял, что причиной, по которой он находился в этом неприятном месте, скорее всего, было неоправданное чувство вины, которое он испытывал. Он не мог простить сам себя, хотя, не за что было прощать, поэтому его дух оказался заперт вместе с грешниками.

Они ничего не делали, их не били, не мучили, не проводили никаких экзекуций. Они просто стояли неподвижно, очень плотно — так, что между двумя людьми невозможно было протиснуться. Думаю, это стояние и было мукой. Стояние до скончания веков, пока тебя не вымолят родственники или другие неравнодушные люди. И Ваня был среди этой многомиллионной толпы, которая уходила далеко за горизонт, над которым висело большое золотое солнце. Такое безмятежное и яркое, словно в Раю. И небо было чистым, с оранжевым отливом. Ничего не говорило о том, что это место близко к Аду, если б не неподвижная толпа грешников.

Меня опустили в это место, но я всё равно находился на каком-то возвышении и наблюдал за происходящим сверху. Я стоял на развалинах какого-то древнего строения: не то замка, не то пирамиды, и очень боялся упасть в эту толпу. Не было страшно. Было просто неприятно. Сквозь меня проходили все чувства моего подопечного. Вот он испытывал страдания. Его нужно было срочно вытаскивать оттуда.

А чуть позже я увидел рядом с собой надсмотрщиков. Фигуры без лиц и конечностей, закутанные в чёрные плащи, возвышались над толпой, но тоже ничего не делали. Как я понял, надсмотрщики были наказаны не меньше самих грешников. И тогда ко мне пришла невероятная, но такая  логичная мысль. Я подумал, что Ад — это вечная скука. Человек — созидатель, работник по своей сути, не зря же в Святом Писании его называют не иначе, как раб Божий. Не с целью уничижения, и под словом «раб» вовсе не подразумевается, что он лишён всех прав, свободы и индивидуальности. Раб в данном контексте означает работник, созидатель по образу своего Творца. Предназначение человека — создавать. И представьте, что в том месте грешники были лишены этой возможности. Им запрещали что-либо делать. Они даже не могли говорить. А только думать. Представьте, какая это мука: ничего не делать, быть парализованным от темени до кончиков пальцев, и так — из века в век…

Нет, наверное, то место всё-таки и было Адом, настоящим Чистилищем. Просто люди всегда представляли его иначе, и я тоже. Физически вызволить оттуда было невозможно — только духовно, упокаивая и вознося молитвы.

И я начал отмаливать Ивана. Мне ещё никогда не было так тяжело. Ещё никогда не было столько слёз, столько боли в сердце. Я впервые в жизни опустился на колени перед иконой, перед Богом, согнулся в три погибели и молился, молился, молился… За время упокоения души моего подопечного я в полной мере прочувствовал всё то, что он пережил в жизни. Его юность, его жизнь и будущую семью, которая могла бы у него быть, украла война. Он терпел боль, лишения и моральные страдания, связанные с гибелью его товарищей-подпольщиков.

Смерть в бою ввергла его в пучину кошмара. Ваня оказался в том безымянном месте, которое мне показали, без надежды когда-нибудь покинуть его, ведь со смертью физического тела чувство вины и боль никуда не уходили.

Спустя, примерно, два месяца я почувствовал облегчение и понял, что моего подопечного перевели в другое, более лучшее место.

Мне вновь показали пустошь. Один из надсмотрщиков парил над толпой. Его сморщенная чёрная рука, больше похожая на обугленную ветвь дерева, держала длинный посох. Страж завис над Иваном. Его скипетр на миг вспыхнул зелёным пламенем, которое коснулось лба моего подопечного, и в тот же миг он исчез. А я мгновенно переместился в другое место. Ужасная пустыня с грешниками осталась позади. Теперь моего подопечного ожидал маленький уютный дом на берегу озера, окружённый хвойным лесом. Над водой клубился туман, на улице было пасмурно и пахло дождём с упоительным ароматом хвои. Я обогнул неровную кромку леса и пошёл по тропинке, усыпанной гравием, по направлению к дому.

Ваня сидел в просторной деревянной беседке, увитой кустистыми розами и лозами крупного сиреневого винограда. Парень улыбался, отхлёбывая ароматный кофе из чашки, и наслаждался умиротворением и покоем, царящими вокруг.

Я спросил у него, счастлив ли он. И мой подопечный ответил:

— Конечно! Я всегда был счастлив!

Истинно счастливый человек счастлив, не взирая на окружающие обстоятельства. Истинное счастье исходит изнутри. Это состояние абсолютного единения с Богом, когда он светит внутри тебя, и ты слышишь его голос в своём сердце. О таких людях я обычно говорил: «поцелованные Богом». И я не имел в виду какой-то творческий талант, хотя у Ивана великолепно получались художественные тексты, он хорошо пел, танцевал, неплохо играл театральные роли, да и немецкий язык он знал в совершенстве. Под «поцелованностью» я имел в виду божественную искру, свет, который заставлял его идти вперёд, несмотря ни на что, — такая сила даётся далеко не всем людям. Бог направлял его всю жизнь, помогая ему справляться со всеми бедами, уготованными ему судьбой. Теперь я понял, откуда в моём подопечном была эта непоколебимая уверенность в том, что он всё преодолеет. Это не воспитание и не жизненный опыт. Это мощный моральный стержень, поддерживаемый Создателем. Он не давал ему пасть.

Тогда, в том чудесном доме, до полного исцеления, до «метаморфоса», оставалось совсем немного. В ментальном пространстве состоялась наша следующая встреча, во время которой я окончательно упокоил дух Ивана.

Когда последние потоки его некроэнергии прошли через меня, очищаясь, я увидел своего подопечного светящимся. Его кожа искрилась мельчайшими частицами света, а за спиной… за спиной у него мерцали полупрозрачные радужные крылья. Они не были материальными. Их структура представляла собой некое энергетическое поле, неизвестное человечеству, но, да, по форме это поле напоминало именно крылья, с которыми иконописцы привыкли изображать… ангелов. Я ничего не понимал.

 Тогда мой куратор из мира Посмертия, Каин, явился мне и сообщил новость, которая меня обескуражила в какой-то степени.

— Я тебя поздравляю, Сергей, — сказал он, — ты упокоил высокого духа!

Я не мог поверить в услышанное и думал, что ослышался.

Высокими духами называли ангелов, которые сошли на Землю и прожили человеческую жизнь. Если честно, я считал, что это мифы, но встретив воочию одного из них, и даже не поняв сначала, кто передо мною, я изменил своё мнение. В момент, когда тенета земной жизни окончательно покинули Ивана, и он вспомнил и осознал свою истинную природу, лицо его омрачилось.

— Я всё испортил… — С сожалением произнёс мой подопечный. — Мне была дана земная жизнь, и я с нею не справился. А после смерти, вообще, едва не угодил в Лимб!

Я хочу прояснить, что в Лимб — мрачное царство отверженных, попадали души, которые в посмертном существовании продолжали деградировать и погружались на более низкие энергетические уровни. Это было обусловлено многими факторами: неупокоенностью, тяжёлыми душевными травмами, полученными при жизни, тотальным несчастьем и непреходящей тоской. Неудивительно, что после такой бурной земной жизни Ваня оказался в шаге от Лимба и не мог справиться со своим плачевным душевным состоянием в одиночку. Я, буквально, снял его душу с поезда, шедшего туда. Тягучий чёрный поезд, как жуткая неуправляемая махина, уже стоял на путях и трогался с места. В духовном пространстве я изо всех сил искал моего подопечного. Мне сказали, что сделать уже ничего нельзя, и он останется неупокоенным. Но я не мог с этим смириться!

В общем, я снял Ваню с поезда и сделал всё возможное, чтобы его упокоить. Кураторы, глядя на меня, покрутили пальцем у виска и сообщили, что я нарушил правила, ведь его душу уже было решено отправить в Лимб. С ними разразился страшный скандал, и они сказали, что теперь я отвечаю за него головой. Как будто когда-то было иначе! Я всегда отвечал головой за каждого своего подопечного, и у меня и в мыслях никогда не возникало отступить.

Иван, конечно, поблагодарил меня. Когда произошло его полное очищение, «метаморфос», в терминологии некромантии, он вернулся в свою военную часть высоких духов, ведь он истинно, от начала времён, от начала вечности, был воином и состоял в армии Создателя. И, отлучившись ненадолго на Землю, остался таким же храбрым, несгибаемым, благородным рыцарем.

Ошибок не существует. Всё для чего-то нужно, и если ты поступил именно так, значит, так было предопределено. Мой подопечный выстоял, и смог остаться порядочным человеком. Он честно служил своей Родине, не требуя ничего взамен. Он остался для меня идеалом, образцом для подражания, до которого я, к сожалению, не дотягивал.

Удивительно, как строки из чужого письма, написанного более полувека назад, могут воздействовать на душу и дать немного сил в настоящем. Я читал письма Ивана, адресованные его родителям, и находил для себя утешение. В них был настоящий он. Эх, встретил бы я его раньше! Он был тем человеком, на которого следовало равняться. Его храбрость, несгибаемость, честность вызывали во мне восхищение. Как бы ни била его судьба, он стоял с прямой спиной и гордо поднятой головой. Он писал: «Ничего не бывает напрасно… И жизнь продолжается, что бы ни случилось!» Как же мне помогли эти строки. Прочёл бы я их в юности! Но тогда они ещё не были написаны. Наша встреча состоялась, когда я уже перешагнул черту, не побоюсь этого слова, дряхлости. И каково же было моё удивление, что я ещё сохранял гибкость разума и суждений, и понял его. А упокаивать… Упокаивать его было нелегко. Неудивительно, что за полвека за это дело никто не взялся. Но справедливость в конце концов восторжествовала!

Глава 21. Беспросветный

Иван был боевым командиром подпольной антифашистской организации, а её комиссаром был его товарищ Виктор. Но долгое время исторической справедливости не давали восстановиться. Настоящего комиссара оклеветали и обвинили в том, что он выдал практически всех подпольщиков, которых впоследствии жестоко казнили, а на самом деле, предателем был совершенно другой человек. После войны один писатель, запечатлевший роман о тех событиях и решивший придерживаться официальной версии, покончил жизнь самоубийством, потому как не смог вынести груза собственной совести, ибо написал он в своём романе неправду. Виктор не был предателем. Напротив, его, как комиссара, жестоко пытали полицаи, чтобы он сдал своих, но даже под нечеловеческими пытками он не сломался, и не выдал никого из своих товарищей. Когда начались массовые аресты подпольщиков, именно следователи оклеветали его, сказав арестованным юношам и девушкам, будто выдал членов организации их же комиссар. Так гестаповцы надеялись морально сломить подпольщиков, но у них ничего не получилось. Они не сломались, и почти никто не поверил в эту чудовищную ложь, накинутую на Виктора. После освобождения города силами РККА его тело, наряду с телами других казнённых партизан, достали из шурфа шахты, куда ребят, ещё будучи живыми и измождёнными, сбросили полицаи. Руки Виктора были раздроблены, его спина была чёрной, а глаза выколоты…

И долгие годы официальная история всё равно клеймила его предателем, нагло клевеща и перевирая все события тех нескольких месяцев, пока действовала подпольная антифашистская организация. Специально созданная комиссия по расследованию этого дела отнеслась к своим обязанностям спустя рукава. Настолько беспечно и безразлично, что возникает вопрос: сами её участники на чьей были стороне, раз позволили этой чудовищной несправедливости восторжествовать? Только родственники подпольщиков знали правду, и то, не все, а были даже те, кто знали, но всё равно продолжали твердить всем вокруг, что Виктор был предателем, и вместо него называли комиссаром совсем другого человека, придерживаясь официальной версии. Но время способно стереть что угодно, кроме одного: предательства… Оно раскрылось, и имя того, кто его на самом деле совершил, теперь навеки овеяно позором. Но некромант не вправе никого осуждать…

***

К сожалению, за восемьдесят лет никто так и не взялся упокаивать Виктора. Наверное, виной тому были проклятия, которые посылали в адрес комиссара люди, считавшие его предателем, а с предателями даже некроманты не хотели иметь никаких дел. Вот так в нашей стране «любят» изучать историю! Несмотря на то, что Виктора реабилитировали ещё в далёком 1960-м году, большинство наших соотечественников по своему невежеству продолжали считать, что предал подпольщиков именно он. Лишь те, кто интересовался деятельностью антифашистской организации, комиссаром которой был Виктор, читали статьи на эту тему и изучали документы, с удивлением обнаруживали, что предателем был совсем другой человек, но пострадавшему от жуткой клеветы от этого не становилось легче.

Когда я взялся за его случай, то обнаружил, что он являлся «беспросветным». Таких умрунов мы называли именно так потому, что это значило, что внешняя оболочка души у такого умруна уже разрушилась, его энергетическое состояние потеряло стабильность, и дальше его неизбежно ждало развоплощение в Тонком мире, даже не Лимб! Естественно, этого я допустить никак не мог, поэтому применил всё своё некромантическое мастерство, чтобы не дать душе Виктора развоплотиться окончательно. А он был в шаге от этого.

В тот момент я находился в одном из городов Мёртвых, когда увидел в небе мощный белый ураган, идущий откуда-то с запада. Смерч закручивал в спирали белые кучевые облака и поднимал клубы пыли с земли. Он распространился на сотни километров и грозил вот-вот достигнуть города. Такой бури мир Посмертия ещё не видел, а она значила лишь то, что неподалёку был катастрофически нарушен баланс энергий. Её эпицентром мог быть лишь неупокоенный дезорганизованный дух — «беспросветный», находящийся в стадии развоплощения.

Тогда был мобилизован целый батальон некромантов. Мы ехали в белом грузовике по пустыне, направляясь к эпицентру необычной бури.

 Я ещё не знал, что там находился Виктор, но чутьё подсказывало мне, что в эпицентре бури — один из моих подопечных. Водитель вёл грузовик на свой страх и риск: по ухабам и рытвинам, практически при нулевой видимости. Мы не знали, с чем нам придётся столкнуться. Ехали молча, каждый в своих невесёлых мыслях, и лишь Ксеркс — глава Высшего Совета некромантов что-то еле слышно бормотал себе под нос, смотря на пыльную дорогу.

В какой-то момент вихрь стал настолько сильным, что затормозил движение нашего грузовика. Мощные двигатели никак не могли сдвинуть машину с места. Тогда мы поняли, что пора. Мы вскочили со своих мест и выбежали наружу. Некромантов этот инфернальный ветер сбить с ног не мог, поэтому мы начали пробираться дальше к эпицентру. Когда неупокоенный дух был уже совсем близко, каждый из нас считал информацию реальности. К своему глубокому несчастью, я выяснил, что «беспросветным» оказался мой дорогой Виктор. Я сказал товарищам, что займусь им сам.

— Ты не выдержишь натиска некроэнергии! — прокричал мне Ксеркс.

— Он — мой подопечный, и мне с ним разбираться. Я несу за него ответственность. Я не вправе требовать от вас делать это за меня, либо вместе со мной. Риски слишком велики. Возвращайтесь назад.

И они ушли. Я остался в кромешном одиночестве посреди сумасшедшего урагана, если не считать Виктора. Я шёл на ощупь, практически ничего не видел, нос и рот я закрыл арафаткой, и глаза мои уже покраснели от пыли. Силы были на исходе. И это притом, что когда некромант ментально перемещался в мир Посмертия, он создавал себе новое молодое здоровое сильное тело, но даже оно было не в силах противостоять такому сумасшедшему натиску неуправлямой некроэнергии.

Вскоре появились осколки, которые летели от разрушающихся оболочек души Виктора. Душа, как энергетический осколок Творца, была бессмертной, но вот её оболочки, обеспечивающие ей стабильное существование во вселенной, имели свойство разрушаться, и когда исчезала последняя их них, душа отправлялась в Тонкий мир. Мир невоплощённых кошмаров и образов, в котором не было никакой жизни, никакого развития, а лишь вечное прозябание. Оттуда выбраться было уже невозможно. Я не мог допустить, чтобы Виктор попал туда.

Меня сильно посекло этими осколками. Бриллиантовые искры резали мою кожу, словно масло. Расцветающие грозди кроваво-красных гвоздик на моём теле довершали картину. Но я продолжал движение, невзирая на боль.

Когда я, наконец, добрался до своего подопечного, то был весь изранен, как он, когда его пытали гестаповцы. Будто это мою, а не его кожу жгли калёным железом, будто мне выворачивали суставы, вгоняли иглы под ногти и секли розгами с железными наконечниками по свежим ранам и ожогам. И пусть бы! И пусть! Если б это спасло Виктора… Я чувствовал, что заслуживал такого наказания! Я посмел прикоснуться к его светлому образу своими грязными, ничтожными руками! Я не имел на это права! Я опустил себя ниже плинтуса. Я чувствовал, что был ничем не лучше тех полицаев, которые пытали его, ведь они сотрудничали с немцами, а я «сотрудничал» с душами мёртвых немцев, упокаивая их, потому что на эту роль поставили меня Высшие Силы, а я, видимо, был слишком слаб и ничтожен, что б противостоять им, да просто даже что б иметь своё мнение.

Неупокоенный дух замер посреди пустыни, источая вокруг дезорганизующую некроэнергию. В какой-то момент мощный вихрь оторвал меня от земли. Я взмыл вверх, но всё равно предпринял попытку прорваться к Виктору. Меня мотыляло в разные стороны: то поднимало ввысь, то обрушивало вниз потусторонним магическим ураганом. Я больно ударялся об землю, а моя одежда вся пропиталась кровью от ран. Но я не сдавался и продолжал давить своей энергией, а также обращался к «беспросветному», призывая его успокоиться.

В последний раз поток энергии забросил меня так высоко, что я подумал, что при приземлении разобьюсь «насмерть», но в следующий миг я уже летел вниз, вращаясь внутри жуткого смерча.

Я упал на Виктора и сразу же обхватил его за плечи, чтобы вихрь не унёс меня обратно вверх. Умрун крепко стоял на ногах, но находился в непознанном бессознательном состоянии. Его глаза были плотно закрыты, а вся его кожа светилась бриллиантовым светом. То был свет божественного осколка — души, окружённого теперь лишь тонкой оболочкой физического тела, потому как другие защитные слои энергии практически разрушились. Виктор был окружён стеной осколков, которые бешено кружились вокруг него. Они продолжали сечь меня, и я подумал, что, наверное, на моём теле не осталось ни одного живого места, а кожа была «съедена» некроэнергией.

Я продолжал обращаться к своему подопечному, крепко обнимая его и пытаясь успокоить, но удерживать разрушающуюся душу было всё труднее. Нечеловеческих усилий стоило мне окутать его своей энергией, чтобы остановить дезорганизующий процесс.

Я не знал, сколько прошло времени. Оно будто перестало существовать, как и всё вокруг: остались лишь я и Виктор. Постепенно вихрь начал успокаиваться, по крайней мере, натиск некроэнергии стал ослабевать. Осколков становилось всё меньше и меньше, а смерч вокруг нас замедлял своё движение. Чёрные облака рассасывались, и в просветах уже можно было видеть синее небо.

Когда последние осколки растаяли в воздухе, а потусторонний вихрь затих и ушёл куда-то в землю, комиссар внезапно пробудился. Он дёрнулся и открыл глаза, с удивлением оглядываясь вокруг. Скорее всего, он не помнил, как оказался в пустыне, и что произошло. Я к тому времени уже упал наземь от энергетического истощения и просто истекал кровью. Увидев меня, Виктор тут же бросился ко мне. Его кожа продолжала светиться. И я знал, что теперь так будет всегда, ведь оболочки души не восстанавливаются. Но главное, что мне удалось удержать его дух в мире Посмертия, и он не отправился в Тонкий мир. Виктор был весь в моей крови. Он спросил у меня, что случилось, однако я был настолько слаб, что даже не мог разлепить пересохшие губы, чтобы ответить ему. Тогда мой подопечный поднял меня на руки и понёс в сторону города. Его встретили некроманты, приехавшие со мной. Далее я потерял сознание, а очнулся уже в больнице, весь с головы до пят перевязанный бинтами.

Я провалялся на больничной койке два месяца. Раны, сделанные энергетическими осколками, плохо заживали. Виктор постоянно дежурил возле меня, хотя я говорил ему, что это лишнее. Но он считал себя виноватым, что причинил мне боль.

— Ты ни в чём не виноват. Так должно было случиться. Иного выхода не было. — Убеждал я его.

— Надо было бросить меня. Ты мог тоже оказаться в Тонком мире. Я едва не утащил тебя туда.

— Не специально же. Ты себя не контролировал. Всё в порядке.

— Почему же всё так произошло? Почему я не предотвратил худшее? — произнёс он фразу, которую уже когда-то произносил. Я помнил её из архивных документов, касающихся деятельности подпольной организации. Виктор произнёс эти слова, находясь в застенках гестапо: замученный, оклевётанный, но не сломленный.

— Ты всё сделал правильно: и тогда, и теперь. А за меня не переживай.

— А моя кожа… Она теперь всегда будет светиться?

— Да, — ответил я и улыбнулся, насколько мне позволяли бинты.

Многие мои подопечные, с которыми я хорошо общался, навестили меня тогда в больнице. Не пришёл только Иван из-за своей глупой обиды на то, что я упокаивал души наших земных врагов, хотя, мне казалось, что мы хорошо поговорили и исчерпали этот вопрос. Но я знал, что мы всё равно не перестали быть друг другу родными, ибо связь между подопечным и некромантом ничто не могло разрушить. Не существовало во вселенной такой силы. Но в свете этого поступка Вани, у меня создалось впечатление, будто Вторая мировая война так и не закончилась, а просто сменила свою дислокацию, переместившись в мир Посмертия. Получается, что она длилась уже более восьмидесяти лет, но незримо, словно тень, ведь шла она в душах павших воинов, которые так и не нашли в себе сил, чтобы примириться со своими бывшими врагами.

Да, действительно, она не закончилась в 1945-м. Вернее, физически она завершилась разгромом нацистов, но продолжила идти в душах людей — и в Посмертии, и на Земле. Мне стало ясно, что «там», на другой стороне жизни, ни о каком примирении речи даже не шло. А здесь война приобрела ментальную форму, и спустя десятилетия, когда наши враги накопили достаточно материальных сил, она снова перешла в форму физическую. Это случилось в 2014-м году в соседней стране, и мы были вынуждены вмешаться в конфликт. И даже наша физическая победа не давала гарантий, что эта война закончится, так как она могла вновь перейти в ментальную форму и избрать местом боевых действий души людей. Только одновременно и физическая, и ментальная победа могла считаться окончательной, и я надеялся, что с крушением Серого Правительства это произойдёт.

Когда началась эта Великая война, никто не знал. Наверное, ещё на заре зарождения человечества. Может, она и была тем Змием из Писания, который то приобретал грубую физическую форму, становясь отвратительными жерновами войны, перемалывающими человеческие тела, то будто уходил на дно, прячась в людских душах и продолжая идеологическую борьбу уже там. Эта истина пока была скрыта от меня.

Глава 22. Город Великого Разлома

Виктор построил в мире Посмертия огромный величественный город, и назвал его Тотенштадт — Город Примирения. Но также его ещё называли Городом Великого Разлома, потому как случайно ли или нет, но воздвигнут он был, действительно, на двух краях величайшей бездны, ведущей в миры Запределья. Она соединяла то пространство с таким же разломом в мире живых, который находился в том самом городе, где в годы Второй мировой войны действовала подпольная организация, созданная Виктором. Но тот разлом на другой стороне был завуалирован, скрыт от посторонних глаз, и лишь некромант мог определить его наличие.

В древности мудрые люди обозначили его, построив несколько стен, растянувшихся на десятки километров. На территорию, отгороженную ими, никто не смел заглядывать, потому как там находился энергетический пролом в Запределье. Лишь избранные жрецы могли ходить туда без последствий.

За тысячи лет знания были утрачены, от стен осталась только нижняя кладка, и долгие годы исследователи приписывали ей природное происхождение. На самом месте пролома никто так и не поселился, люди интуитивно избегали этого места, но по обоим краям Разлома раскинулся небольшой шахтёрский городок, в котором в годы войны разыгралась кровавая драма, не поддающаяся осмыслению.

Возможно, Разлом сыграл свою роль. Дал нечеловеческие силы тем отважным юношам и девушкам, которые вступили в неравную схватку с фашистами и увековечили свой подвиг, а с другой стороны, дезорганизующей энергией Запределья напитались и их палачи, ступившие в город, поэтому пытали подпольщиков самыми изуверскими методами.

 Моё повествование — вне пространства и времени — охватывает, как вы уже догадались, оба мира: и мир мёртвых, и мир живых, поэтому я не буду каждый раз напоминать, в каком из них происходили описанные мною события. И главный вопрос: «когда?» — я думаю, не имеет смысла.

Я много раз видел Город Великого Разлома — прекрасный край, в котором сплелись воедино все чаяния самых прогрессивных европейских умов XX-го столетия. Из небыли, из Небытия был воздвигнут сказочный прекрасный Тотенштадт, как оплот справедливого величайшего Посмертного Правительства, и я видел его воочию. Видел… И не мог налюбоваться им. Мне показалось, некоторые его здания были выполнены в советском стиле постмодернизма. И может, это было весьма символично, ведь подобное не воюет с подобным. Хотя, на землях Тотенштадта была воздвигнута истинная свобода — никаких ущемлений, никакого тоталитаризма, никакого контроля над личностью… Он собрал под своими знамёнами многих антифашистов, в своё время положивших душу и тело ради свободы родной земли.

Посреди идеальных тёмных улиц, высоких красивых зданий, парков, с обилием громадных каменных и железных монументов, прославляющих героев прошлого, таилось нечто, что заставило бы дрогнуть даже некромантов. Посредине Тотенштадта располагался загадочный пролом, неприкрытый ничем в мире мёртвых. В какой-то момент улицы обрывались, и на их месте можно было увидеть гигантскую чёрную бездну, уходящую в Запределье. Этот разлом, вытянувшийся, как и в мире живых, на десятки километров, поражал воображение своей мощью и грандиозностью. Он был спокоен, будто потухший вулкан, и моя чуткая душа не улавливала ни малейшего колебания энергий вблизи него. Но я, как некромант, знал, что это состояние весьма обманчиво. Конечно, Разлом влиял на город, раскинувшийся по обеим его сторонам, но здесь это воздействие было на мёртвых, а не на живых, поэтому оно лишь насыщало неведомой силой обитателей Тотенштадта.

Однако вскоре я узнал, что Разлом «спал» лишь потому, что в городе находился сильный некромант, и при его отсутствии последствия могли бы быть катастрофическими. Получалось так, что я неосознанно сдерживал силу Запределья. Я понял, что после физической смерти мне придётся поселиться в Тотенштадте навечно, чтобы город Виктора вместе с горожанами не был разрушен буйством неведомых запредельных сил. А будучи живым, я перемещался в него каждый день, чтобы запредельные силы не теряли меня из виду и знали о моём присутствии.

И каждый раз, заглядывая в лик бездны, наполняющей ужасом сердце смотрящего, я силился разгадать тайну Запределья, но она, вероятно, была доступна лишь Высшим Силам. Даже некроманты не имели права доступа на такой глубочайший уровень реальности. Разгадать её пытались и горожане Тотенштадта: бывшие, а может, и до сих пор придерживавшиеся своих жизненных идей, коммунисты, антифашисты, которых собрал вокруг себя Виктор. Но я сразу предупредил их, чтобы они не вздумали исследовать Разлом, чтобы не пытались спуститься на дно, которого там не было, ничего не кидали туда и не вглядывались во мрак неведомых недр слишком долго. По краям пропасти был построен низкий кованый забор, как на набережной какой-нибудь бурной полноводной реки. Перелазить через него строго запрещалось, однако находились отчаянные смельчаки, которых ловили за этим занятием.

Виктор ступил на пост Вечного Комиссара Города Примирения, а заместителем назначил своего верного боевого товарища Василия. Также городом управлял Совет, состоящий из наиболее активных членов подпольной антифашистской организации, которой в своё время руководил Виктор. Я покривлю душою, если не скажу, что он несколько потеснил Балдуина с пьедестала в моей душе. Я восхищался ими обоими, как самыми бесстрашными храбрыми воинами, и не желал, чтоб их истории закончились. Я дорожил всеми своими подопечными, но было всё же несколько, которые сильно меня зацепили, коснулись глубин моего сердца.

Всегда, когда мой бывший подопечный выходил на связь, я любовался божественным светом его души. Он сказал, что станет моим хранителем. Он бесконечно благодарил меня, а я не чувствовал в своём сердце ничего, кроме горечи. Ведь время прошло, и ничего уже нельзя было вернуть назад. Судьба обошлась с ним слишком несправедливо, и это рвало мне душу в клочья. Тотенштадт, моё утешение, в который я погружался во время своих ночных странствий, навевал ещё бо́льшую тоску своими монументальными тёмными зданиями, которые не любили окон. Его мрачные парки и обилие памятников напоминали о том кошмаре, который пришлось пережить этому высокому стойкому духу, они напоминали о тщётности борьбы там, на Земле. Они говорили, что, будь ты хоть сто тысяч раз прав, историю напишут те, на чьей стороне сила. И я ждал, ждал десятилетия, пока эта несправедливая сила иссякнет, но моё ожидание, скорее всего, не вмещалось в срок, отведённый мне в мире живых. Но ещё оставалась надежда на Высшие Силы. Их справедливость часто шла вразрез с нашей, но в тот раз мы сошлись. Создатель всегда ждёт долго и даёт нам свободы столько, сколько мы можем вынести, а затем… Затем он карает за неправильный выбор. Только никто до конца не знает, какой из них правильный.

Глава 23. Наш любимый Комиссар

Однажды утром, когда я ещё не встал, а продолжал полудремать в тёплой постели, я отчётливо услышал голос Виктора у себя над ухом:

— Сергей, ты хоть на могилу ко мне придёшь? Приходи. Я тебя так жду.

Я не успел даже осмыслить сказанное, как сразу же жуткая душевная боль пронзила моё сердце, а из глаз у меня полились слёзы. Мой подопечный был совсем рядом, и всё, что происходило, происходило по его воле.

Вот так, перед самым вылетом в Швейцарию, в логово Серого Правительства, я посетил тот город, где в годы Второй мировой войны действовала прославленная подпольная организация, город, в котором жил и трагически погиб Виктор.

Он был похоронен в братской могиле, а захоронение в братских могилах, я вам скажу, лишь усугубляет состояние неупокоенности, и упокаивать таких умрунов гораздо труднее, чем тех, которые захоронены в индивидуальных могилах.

Однажды, во время процесса упокоения, произошло то, чего я опасался. Образ Виктора, каким он себя помнил, растворился, исчез, будто смылся с холста. Исчез стройный светловолосый юноша с пронзительным взглядом небесно-синих глаз. Исчез его глубокий приятный голос. Исчез его весёлый задорный нрав и такие простые, но одновременно философские речи. Он больше не разговаривал со мной, вернее, он сказал лишь две фразы, а потом надолго умолк: «Не смотри на меня!» и «Уходи!» Так я понял, что он пытался отгородить меня от боли. Боже… Мальчик (а я называл его именно так, хотя мы были почти одногодками, но я прожил сто лет, а он только восемнадцать), ведь я был уже настолько закалён, что ничто бы не сломало меня. Как он не понимал, что при всём желании не смог бы заставить меня бросить его?

Он исчез, и я увидел другого Виктора. Я увидел его таким, каким он стал после пыток и издевательств. Я увидел его перед самой его смертью. Я покинул пределы Тотенштадта и углубился в сизый ночной туман, который будто звал меня.

— Не смотри на меня! Уходи! — прокричал мой подопечный, но я лишь ускорил шаг.

Голос у Виктора был странным. До того случая с мёртвыми я не разговаривал в привычном смысле. Мы всегда общались на ментальном языке, мысленно, и хорошо друг друга понимали. Дело в том, что умрунам было запрещено разговаривать вербальным способом, как обычным людям на Земле. Они могли общаться с живыми некромантами либо мысленно, либо посылать им знаки в виде повторяющихся комбинаций цифр, фраз и т. п. Заговорить вот так на вербальном языке мёртвый мог лишь в крайнем случае. И я понял, почему Руководство мира Посмертия им это запрещало делать. Для живого настоящий голос мёртвого звучал… И жутко, и прекрасно одновременно. Это было своеобразно и необычно до такой степени, что стирало хрупкие границы восприятия и выводило его на новый уровень.

Когда я спросил Виктора, правда ли это он, мой подопечный ответил:

— Да, это — я. Веришь мне?

Я ответил утвердительно, а затем последовал поток неразборчивых слов с его стороны.

Его голос… Будто вмещал в себя бездну. С одной стороны, это был обычный мужской голос: приятный, глубокий и наполненный индивидуальными обертонами, с другой — мне в нём почудился металл, звон стекла и неистовое завывание бури глубокой осенью. Все частоты звука в этом голосе были насквозь пропитаны некроэнергией, и я даже не смог определить, говорил ли Виктор шёпотом или вслух, наверное, и то, и другое одновременно, хотя, я не понимал, как такое возможно. Даже словами мне сложно описать, как я слышал его голос, и на что он был похож. Я не услышал в нём угрозы или недовольства. Он был просто строгим и каким-то отстранённым, будто слова, произносимые им, адресовались не конкретно мне, а ещё кому-то. От него можно было сойти с ума из-за сумасшедшего натиска некроэнергии, которую воспринимало ухо, сойти с ума, если слушать каждый день или довольно часто, поэтому мёртвым и запрещалось говорить с живыми человеческим голосом.

Когда-то я уже слышал подобное. Мой дед, от которого мне достался некромантический дар, иногда по ночам разговаривал таким «голосом». Обычно при этом я просыпался и лежал в постели, не шевелясь, натянув на голову одеяло от ужаса. Мне было жутко слышать такие «разговоры». Я ничего не понимал, думал, что это какое-то психическое расстройство, а теперь понял, что тогда устами деда разговаривали мёртвые — его подопечные. По какой-то причине они делали это вслух для живых, иначе я бы не смог их услышать.

Голос Виктора пронзил мою душу насквозь, и ещё несколько дней я не мог прийти в себя от всего лишь четырёх слов, произнесённых таким образом, представляю, что могло бы сделаться с медиумом, полноценно пообщавшимся с мёртвым таким способом. Инфаркт, наверное, как минимум, либо он бы превратился в овощ, и остаток своих дней провёл на больничной койке.

Виктор при жизни был очень скромным молодым человеком, и после смерти остался таким же. Ему не нравилось такое пристальное внимание к своей персоне с моей стороны. Вот это, наверное, было единственным, что его во мне бесило. В остальном я ему нравился, и он был расположен к общению.

Применение «голоса», как он надеялся, должно было меня отпугнуть, оттолкнуть от него, но вместо этого разожгло ещё бо́льший интерес с моей стороны. Кроме того, как я мог отгородиться от своего подопечного, если мне предстояло его упокаивать?

Несмотря на то, что бо́льшая часть слов оказалась неразборчивой, будто из-за каких-то помех, в принципе, я понял, что хотел сказать мне Комиссар.

Он беспокоился обо мне и о моём психическом здоровье, и выражал свои опасения насчёт моего глубокого погружения в его историю. Он боялся, что она сведёт меня с ума либо нанесёт тяжёлые психологические травмы. Но повторюсь, как бы я мог избежать полного погружения, если мне следовало упокаивать его дух? Я заверил Виктора, что у меня всё под контролем, но он не особо мне поверил. Он занял отеческую позицию по отношению ко мне и сильно за меня переживал. А переживать стоило мне за него, учитывая, в каком он находился состоянии.

Когда-то я видел Балдуина в его больном облике. Его мне показал дух Амори, когда мы с ним общались. Конечно, образ сына короля произвёл на меня неизгладимое впечатление. И тогда я вспомнил его и ужаснулся. Что бы вы понимали: с Балдуином такое сотворили безмозглые бактерии, а с Виктором… назвать их людьми у меня не поворачивался язык. Сделать такое с человеком могли лишь уроды в людском обличье, бездушные машины, биороботы, созданные специально для пыток. Мне было, с чем сравнить. Я вам говорю, что Виктор тогда выглядел, как Балдуин.

Однажды я увидел несчастного короля Иерусалима в белом плаще из лёгкой, колышущейся на ветру ткани. Его лицо скрывала марлевая маска, и когда я попросил его снять её, он повиновался моей воле. На развалинах великого города, в мире посмертных образов, стоял храбрый благородный правитель, сломить которого не удалось ни войне, ни болезни. Его лицо было чудовищно искажено, можно сказать, лица не было вовсе, всё его тело покрывали страшные язвы, которые нарывали и кровоточили, пальцы на правой руке отсутствовали, он ослеп на один глаз и практически не мог передвигаться самостоятельно. Он очень исхудал и его мышцы уже почти атрофировались от ужасной болезни. И, несмотря на всё это, Балдуин был прекрасен. Прекрасен в своих поступках, в чистоте своих помыслов, в своей духовной мощи. Виктор был так же красив. И где я был, когда его истязали, когда убивали его красоту? Сидел где-то под Белгородом, зашивал раны под обстрелами и упокаивал… упокаивал души тех, кто эти раны нанёс. Мне нет оправданий! Никакая высшая миссия некромантии не оправдает этого!

Одиннадцать лет болезнь Балдуина делала своё дело, а нелюди добились почти такого же результата за две недели. Побои были настолько страшными, что мой несчастный подопечный фактически лишился лица. Раны до костей, превратившие некогда цветущий облик юноши в кровавое месиво, были чудовищны. На его теле не осталось живого места. Кожа была съедена плетьми, а её жалкие остатки свисали чёрными струпьями со спины и боков. Ожоги и раны от ударов составляли единое целое без возможности разобраться, где что. На правой руке пальцы отсутствовали. Я боялся предположить, как именно Комиссар их лишился. Но мне нужно было это знать, чтобы пропустить его боль через себя, вытянуть из него это страдание, чтобы ему стало легче, чтобы его дух упокоился.

Тогда он не видел меня, ибо был ослеплён, но чувствовал моё присутствие. Он умолял меня не смотреть на него. А я вместо этого потянулся и обнял его, невзирая на то, что мог причинить боль.

— У тебя всё будет хорошо, — прошептал я. — Мы тебя поправим. Вылечим. Будешь, как новенький. Будешь ещё быстрее всех бегать.

Виктор горько всхлипнул. Тогда он мне не верил, ведь он едва мог стоять из-за вывернутых суставов, а уж ходить тем более. Это тело… Оно отражало его неупокоенность, поэтому находилось в таком плаченом состоянии, и всё равно боролось за жизнь, будто она ещё осталась у него.

— Что они сделали с тобой… Я найду их всех в мире Посмертия. Найду и отправлю в Лимб, чего бы мне это ни стоило! — тихо сказал я.

Когда я коснулся Виктора, на мгновения, словно вспышки, передо мною промелькнули обрывки видений. Неслучайно на такое ничтожно короткое время — чтобы я не сошёл с ума от горя и боли. Это были его воспоминания о тех страшных днях, проведённых в застенках гестапо.

Я увидел только жуткие орудия пыток, неизвестные мне приспособления, как в Средневековье, ещё и раскалённые докрасна. Именно их додумались использовать «цивилизованные» немцы в XX-м веке, которые уверяли, что шли нас освобождать от поработившей Россию красной чумы большевизма. Мне стало плохо, когда я представил, что эти орудия дьявола касались моего подопечного. А затем я услышал душераздирающий крик в темноте, от которого всё похолодело у меня внутри. Ноги подкосились, и я рухнул навзничь от сильнейшего нервного потрясения. Виктора рядом уже не было.

Глава 24. Несгораемый

Я летел на частном самолёте. Не на своём, нет. Договорился с одним своим богатым приятелем. Потому как на общественной авиации добираться было опасно. Мой знакомый летел в Швейцарию по делам своего бизнеса, и любезно согласился доставить меня туда. А обратно… На обратный путь я не рассчитывал.

Я был не один. Со мной рядом по-прежнему оставался Серебряный и ещё один мой подопечный, который связался со мной незадолго до начала моей миссии и пожелал присоединиться к ней, чтобы помочь мне сокрушить Серое Правительство.

Его звали Леонид. Он был Героем СССР, лётчиком-истребителем, получившим тяжёлые травмы во время Советско-финской войны, но смог вернуться в строй и продолжить летать. Ему не очень нравилось его имя, поэтому после смерти он начал называть себя так, как называли его сослуживцы при жизни — Несгораемый. Он был уже третьим моим подопечным без лица после Балдуина и Виктора. И эта пугающая закономерность в моей жизни значила неизвестно что.

Я каждый день ездил на работу по улице, названной в его честь. И с недавнего времени, как я с ним познакомился, холодок начал пробегаться по моей коже, как только автобус выруливал на эту улицу. У него больше не было тела, и он никак не выглядел. Но я «помнил», каким он был при жизни. Он прожил невероятно долгую жизнь. Девяносто лет — это вам не шутки! И после всего, что с ним случилось, уверял меня, что она была счастливой!

Несгораемый знал о том, что наряду с душами советских воинов я также упокаивал и души немцев, и всю жизнь испытывал неотступное чувство вины за это. Но Леонид ни разу ни за что меня не упрекнул, не сказал ни одного грубого слова. Жизнь обошлась с ним так же, как и с Балдуином, даже хуже, но он остался мягким, сильным, храбрым, милосердным до самого конца.

Из своих наблюдений я могу сказать, что особенно сильно люди меняются после смерти: бывает, вообще, в противоположную сторону. Жертвы и благодетели могут запросто стать законченными эгоистами, а палачи строить из себя ангелочков: робких, заботливых, наконец, сбросивших с себя отвратительную личину земного бытия.

Но мой третий подопечный без лица ничуть не изменился. Судьба у него сложилась кошмарно, как и у большинства Героев. Но так всегда и бывает, ведь они должны своим примером великого преодоления прокладывать путь остальным, служить им путеводными звёздами. У меня было много таких звёзд ещё до того, как товарищи Виктора взяли меня в оборот и перевернули мою жизнь с ног на голову.  

В семь лет Леонид потерял отца, который погиб в Гражданскую. Вместе с братом и сестрой остался на попечении бабушки. Мать работала с утра до ночи мойщицей бутылок на винном заводе и не могла уделять детям должного внимания.

В тринадцать лет Леонид стал воспитанником 151-го стрелкового полка 51-й Перекопской стрелковой дивизии, а после того, как полк передислоцировали, он работал в паровозоремонтном цехе завода имени Январского восстания. После срочной службы в Красной Армии будущий Герой окончил Одесскую пехотную школу, а затем, как один из лучших выпускников, был направлен во 2-ю Краснознамённую школу военных лётчиков имени ОСОАВИАХИМа в Борисоглебске. Окончив её так же блестяще, Леонид был направлен на службу в 31-ю авиационную бригаду ВВС Краснознамённого Балтийского флота, дислоцировавшуюся под Ленинградом. Сразу же после приезда в часть он был назначен командиром звена.

В один из дней февраля (а я так подозреваю, что это было второе или шестнадцатое число), Леонид вылетел по ночной тревоге на перехват нарушителя госграницы СССР. Как только его самолёт И-16 поднялся в небо и настиг злоумышленника, тот тут же скрылся, но сложные метеоусловия в виде усиливавшейся метели не позволили Лёне сразу уйти на посадку. Видимость была нулевой, он никак не мог найти землю и кружил над белой ледяной пустыней минут сорок. В ту страшную ночь ему так и не удалось посадить самолёт. Машина столкнулась с землёй и загорелась. Потоки горящего бензина хлынули в кабину, пропитывая его комбинезон. Огонь уже лизал щёки, руки, плечи. С трудом лётчик выбил боковую дверь и выпал из кабины на белый сухой снег. К нему уже бежали его сослуживцы.

У него сильно обгорело лицо и ноги. Лица просто не стало, и в госпитале врачи и медсёстры заботливо прятали от Леонида все зеркала и отражающие предметы, как в своё время так же поступали слуги короля Балдуина. Сотрудники госпиталя не знали, что Леонид себя уже видел. Он увидел своё отражение на крышке наручных часов. В своём повествовании Леонид ловко иронизировал над собой, как и король Балдуин когда-то. Он был очень сильным: не существовало такой беды, которая смогла бы его сломить, поэтому своё тяжёлое положение он воспринимал всего лишь как временные трудности. Его верная жена не охала и не ахала над ним, а проявила выдержку и просто находилась рядом. И я рада, что он не остался один. Рада, что у него была семья.

Во время лечения Леонид перенёс более тридцати пластических операций без наркоза! Хирург по маленьким кусочкам срезал кожу со спины и плеч и пересаживал на обгоревшие участки лица, а чтобы она прижилась, пациенту нужно было держать на этом месте палец в течение двенадцати часов, поддерживая необходимую температуру. И Леонид всё это перенёс. Больше всего он хотел вернуться на флот и летать. Ради этого готов был вытерпеть какие угодно страдания.

Он боялся, что ослепнет, ведь веки сгорели полностью, и поначалу, до операций, лётчик даже спал с открытыми глазами, но волшебникам-врачам удалось «сделать» ему новые веки, нос, губы — буквально, «слепить» лицо заново.

Спустя три месяца, недолечившись, как следует, Леонид вернулся в полк и продолжил службу. Его повысили до помощника командира эскадрильи 13-го истребительного авиационного полка ВВС КБФ, в котором впоследствии он участвовал в советско-финской войне. Перед вылетами, в сильные морозы, Леониду приходилось забинтовывать лицо повязкой с гусиным жиром, оставляя лишь щёлки для глаз и дыхания, однако, кожа всё равно мёрзла, а потом сильно болела, но Леонид терпел боль. Не давал себе спуску, и всегда требовал от себя больше, чем от своих подчинённых.

В 1940-м году Леонид был назначен командиром 4-й эскадрильи 13-го истребительного полка, базировавшегося на аэродроме полуострова Ханко. С сентября 1941-го эскадрилья обороняла Ленинград, а затем перебазировалась в посёлок Выстав на Ладожском озере, чтобы прикрывать с воздуха «Дорогу жизни». Леонида повысили до заместителя командира полка, а сам полк вскоре получил гвардейское звание и был переименован в 4-й гвардейский истребительный авиационный полк ВВС КБФ.

Но на новой должности Леониду не суждено было задержаться надолго. Из-за сумасшедших перегрузок его здоровье резко ухудшилось, начали донимать боли в обгоревших ногах, но он молча терпел их, опасаясь, что если обратится к врачам, его отстранят от полётов, а фашистов нужно было бить. Однако вскоре настал момент, когда дальше скрывать своё состояние было уже невозможно. Леониду стало тяжело ходить, несколько раз он даже терял сознание, руководство по настоянию врачей отправило его на лечение в тыл.

В госпитале а Алма-Ате из-за начавшейся гангрены ему пришлось ампутировать сначала правую, а затем и левую ногу, причём правую выше колена. В сентябре 1943-го года Леонид был уволен в запас по инвалидности, но сдаваться он не собирался и после выписки из госпиталя вернулся в свой авиаполк в Ленинград. С помощью боевых товарищей он быстро восстановил навыки лётчика на новых самолётах, научился использовать протезы для управления педалями истребителя и разработал собственную методику воздушного боя. А затем этот Несгораемый и Несгибаемый человек добился возвращения в кадры ВМФ, и был направлен в учебно-тренировочный авиаполк ВВС Балтийского флота.

Коротко о том, как он убедил военно-врачебную комиссию.

Когда её председатель — главный хирург Балтийского флота сказал Леониду: «Ни о каких полётах не может быть и речи, товарищ майор!», Несгораемый обошёл стол, за которым сидели члены комиссии, распахнул створки балконных дверей и спрыгнул со второго этажа прямо в холодную воду пруда, который находился внизу. Переплыв его, он выбрался на берег и снова зашёл в здание, в кабинет, где сидела шокированная комиссия. Председатель, потрясённый до глубины души, схватил медицинскую книжку Леонида и написал в ней своё заключение: «Летай, орёл!», а после этого вышел из-за стола и обнял мокрого лётчика.

В декабре 1944-го года Несгораемый вернулся в 4-й гвардейский истребительный авиаполк и совершил ещё 10 боевых вылетов. Всего за время войны он произвёл 300 боевых вылетов и лично сбил несколько самолётов, а после окончания Великой Отечественной войны вышел в отставку из-за ухудшения здоровья.

В 1957-м году за проявленное мужество и воинскую доблесть майору Белоусову было присвоено звание Героя Советского Союза, и вручены орден Ленина и медаль «Золотая Звезда».

С 1945-го года Леонид работал начальником Ленинградского аэроклуба, готовил лётчиков, а также возглавлял 1-й таксомоторный парк. Более тридцати лет он провёл в разъездах по стране, являясь внештатным сотрудником-лектором Всесоюзного общества «Знание».

Он прожил так долго. Почти девяносто лет. Откуда берут силы такие люди, как он? У нас же, что случится, — сразу в бутылку, а бывает, что и без повода… И вопрос: зачем я всё это рассказываю, наверное, не имеет смысла.

Не для того, чтобы почувствовать себя ничтожеством на фоне таких людей, а для того, чтобы их помнить и любить.

Не всем повезло так, как, например, Ване Кожедубу, который ни разу за всю войну не был сбит, а сам сбил 64 самолёта, что было гораздо больше трёхсот несчастного Буби Хартманна, который просто жульничал. Но кто знает, в чём состоит истинное везение в этой жизни? Может, оно у каждого своё? Ведь бывает так, что не получить желаемое — и есть настоящее везение. Останься Леонид цел и невредим, и может, ему и не представилось бы случая проявить такую титаническую силу духа, остаться в памяти поколений путеводной звездой на долгие десятилетия вперёд. А может, его бы сбили насмерть, и он не успел бы совершить подвигов, и его имя затерялось в списках пропавших без вести.

«Ничто не случается к лучшему, но всё случается, чтобы мы стали лучше!» — сказал он мне однажды, а ему, как никому другому, досталось от этой жизни. Хотя, он-то всегда был лучшим. И вопрос: паду ли я глубже в ту яму, в которую себя загнал, по-прежнему остаётся открытым.

Глава 25. Лишь месть — моя награда

Очень долго мне пришлось восстанавливать нормальный вид моего несчастного подопечного. Виктор молчал. Ничего не рассказывал о тех жутких днях, проведённых под пытками. Я разрывался между миром живых и миром мёртвых. В моей жизни было лишь два главных страха: я боялся проказы и подземелий. И вот, жизнь столкнула меня с ними, но не физически, воочию, а в духовном пространстве. Я пережил дух Балдуина, а затем, через несколько подопечных, ко мне пришёл Комиссар, которого живым сбросили в шурф шахты на глубину более восьмидесяти метров. Земная твёрдь давила на него: израненного, замученного, но не побеждённого. Она не знала, кем он был. Ей было всё равно. Там, в глубине земных угольных недр, мой подопечный встретил свой последний час. Он почти ничего уже не осознавал, находясь на грани жизни и смерти, лишь липкая удушающая тьма словно хотела что-то сказать ему, но он не слышал её из-за сумасшедшей физической боли от полученных травм и увечий. И ему тоже уже было всё равно.

«Главное, он никого не выдал!» — билась в его голове последняя мысль. Земля пропиталась его кровью. Земля пропиталась кровью великого воина. Земля пропиталась кровью праведника, настоящего святого. Казалось, спустя целую вечность мысли ушли. Только мелькали обрывки жутких воспоминаний, вспыхивающих в погружающемся во тьму разуме, как последние островки этой кошмарной, несправедливой жизни на Земле. Все добрые воспоминания оказались стёрты событиями последних двух недель, будто никогда в его жизни и не было ничего хорошего, а лишь боль, агония и грусть. Но было! Я знал! Любовь близких, весёлые дни и вечера в компании друзей, музыка, которую он обожал, чувства к любимой девушке…

И всё это перечёркивалось средневековыми муками, которые его заставили пережить животные в эсэсовской форме.

Истерзанное обескоженное тело, вырванные клещами зубы и пальцы, страшные ожоги, которые уже не ощущались, потому что отмерли нервные окончания из-за бесконечных побоев…

Но в какой-то миг это всё ушло, а мне осталась лишь месть, месть без срока давности!

Я отыскал их. Я использовал все свои связи в мире Посмертия, договорился с кураторами, и мы отыскали Соликовского, Кулешова, Подтынного, Захарова, Мельникова и Ренатуса, а также ещё нескольких полицаев и гестаповцев, причастных к расправе над Виктором и его товарищами. Я добился суда над ними и по его решению лично посадил их на поезд в Лимб, где этим тварям было самое место. А до этого они неплохо устроились в мире Посмертия, живя спокойно и обособленно в шикарных домах где-нибудь в деревенской глуши и не испытывая никаких признаков неупокоенности. Но я восстановил справедливость. Виктор получил вечную жизнь, а они — вечное прозябание и забвение.

На суде один из осуждённых полицаев зло бросил мне после долгих безрезультатных попыток вымолить пощады:

— Мы пытали их всего две недели, а ты обрекаешь нас на вечность страданий! Это — несправедливо! И после этого ты ещё считаешь себя вершителем справедливости? Да ты самый настоящий палач не хуже нас!

Я остался непреклонен. И тут вступился за своих мучителей Виктор. Его лицо побелело, а синие, как небо глаза, по-прежнему сияли. Их распинающий взгляд пронзал мою душу насквозь.

— Сергей, он прав. Это, действительно, несправедливое наказание. Они уже ответили за свои преступления.

— Виктор, ты уж не впрягайся, пожалуйста! Как они ответили? Пуля в затылок? Такая лёгкая смерть не может считаться справедливым возмездием за все те муки, что ты и твои товарищи пережили. Я считаю, что преступников следует сослать в Лимб и точка!

Но благородный Комиссар тоже оставался непреклонен.

— Сергей, не горячись! Пойми, что сейчас ты решаешь судьбу душ. Назад пути уже не будет!

Да, в этом был весь Виктор! Его святость не подлежала сомнению! Но я, как некромант, лучше его разбирался в посмертных делах. Попробовал бы со мной поспорить кто-то другой, и его бы ждала жёсткая отповедь, но с Виктором я оставался обходителен и терпелив.

— Они отправятся в Лимб. Это — решение некроманта. Это — моё решение. Если оно неправильное — я за него отвечу.

— Я буду первым, кто с ним не смирится! — воскликнул Комиссар.

— Твоё право.

Этот острый угол мы не смогли обойти и тогда между нами впервые возникли разногласия. Мы поссорились из-за того, что по-разному смотрели на судьбу его мучителей: я, как человек, которого сильно обидели, он — как святой.

Виктор был ещё слаб. Душевные раны его не до конца затянулись, но он находил в себе моральные силы, чтобы бороться со мной и стоять на своём. Поразительный в своей стойкости человек! И главное, за кого он боролся! За своих палачей!

***

Однажды, во время упокоения души Виктора, в одном из снов я обнаружил себя на остановке. Мне нужно было заходить в автобус, чтобы ехать на работу, и он как раз подошёл, однако я, ещё не войдя в него, увидел человека, сидящего на втором сиденье, и меня обдало ледяным ужасом. Человек был болен и настолько обезображен, что смотреть на него было невыносимо. Я замялся у входа, так и не решаясь подняться. И тут возле меня оказался водитель. Он упрашивал меня зайти в автобус и показывал на больного пассажира.

— Он должен вас увидеть. Вы очень нужны ему.

И я преодолел своё малодушие, и бесстрашно зашёл в автобус. Оплатил проезд картой, и, пройдя мимо необычного человека, встал у окна, стараясь не смотреть на обезображенного мужчину, но что-то заставляло меня это делать, преодолевая внутреннее отторжение. А выглядел он, скажу я вам, чудовищно, ещё хуже, чем Балдуин, когда болел, и я подумал: «Не та ли это болезнь случайно?», хотя тут же отверг эту мысль, как следует рассмотрев увечья мужчины. Это точно была не болезнь, его будто уродовали специально. Бездна кошмара, в которую я погрузился, была беспредельна. Как такое можно было сотворить с человеком? Его руки и ноги… они… они словно были расщеплены и так и срослись. Боже… Я не могу даже описать словами, как выглядело его истерзанное тело. На одной руке пальцы отсутствовал вовсе, на другой осталось несколько культей. Много раз переломанные и неправильно сросшиеся рёбра торчали буграми, вся кожа была в шрамах от ожогов. А лицо… Лица просто не было: ни носа, ни губ, ни глаз. Вместо нормальных черт, лицо незнакомца представляло собой сплошные зажившие струпья. Естественно, он ничего не видел, но чувствовал моё присутствие — я это точно знал. Парень едва слышно стонал от постоянной ноющей боли от старых ран, ёрзая на жёстком сиденье. У него были сопровождающие, но они с ним не общались и будто не замечали его. В месте для инвалидных колясок стояла одна. По всей видимости, его.

Я застыл от ужаса и гнетущего меня чувства, что я со всем этим связан, что я обязательно погружусь в этот кошмар, что не смогу отказаться, что придётся быть рядом с ним и ставить его на ноги. Я проснулся с ощущением дикого отчаяния, так и не выйдя из того автобуса, и понял, что мне приснился мой Комиссар. Мне приснился Виктор.

Его неупокоенность достигла своего предела, поэтому жуткий образ прошлого приобрело его вновь воссозданное в мире Посмертия тело. Ему требовалось исцеление через упокоение, и этим должен был заняться некромант. Врачей на той стороне не существовало. А на Земле восемьдесят лет истерзанное тело Виктора лежало под гранитной плитой братской могилы, под проливными дождями и метелями, под палящим степным солнцем и леденящими сердце грозами. Несколько поколений уже сменилось, и он был реабилитирован, но всё так же оставался неупокоен. Я понял, что то был не сон. Моя душа переместилась в мир Посмертия, и быстро вынырнула из него, познав очередной кошмар. Но меня тянуло туда вновь. Туда, к Виктору, рвалась душа, чтобы помочь ему и облегчить его страдания.

— Пусть вся твоя боль, Витя, станет моей, — мысленно произносил я почти всё время, пока упокаивал его. И так и произошло. Только в духовном смысле.

Мне удалось вытащить из моего подопечного все страдания, что он получил за свою короткую жизнь. Некроманты для того и существуют, чтобы умруны скидывали на них свою боль, только постоянно, при очень тяжёлых случаях у всех них возникало искушение сбросить как можно больше негативной энергии. Они не могли остановиться не по своей воле, а потому как находились в изменённом состоянии сознания.

Пока шёл суд над полицаями и Ренатусом, Виктор ещё продолжал скидывать на меня свою боль, и я принимал её, как должное. Он исцелялся, а я был всё время рядом, и, кроме упокоения, лечил его душевные раны. Лечил до потери самого себя, до полного слияния своего сознания с сознанием Комиссара. Он потерял всякую надежду на выздоровление, но я верил, говорил ему, что всё взял на себя. Он должен был вспомнить, как выглядел ранее, до ужасных пыток, тем более, у нас остались фотографии. Я погрузился в беспросветную тоску, уныние грызло моё сердце, а душа, казалось, расщепилась на миллионы осколков, растрескалась, как цемент плохого качества. Наверное, так и было на самом деле. Не знал я, что душа у меня оказалась с двойным дном. Хотя, может, она у всех такая, только люди успешно скрывают это. Но я… Я себя простить не мог — того, каким я был, и никакое упокоение Виктора и Ивана не убедило бы меня в обратном. Упокоение их земных врагов всё перечёркивало. Перечёркивало все мои добрые поступки, если таковые имелись. Я горько пожалел о том, что делал это. И пусть долг некроманта, как врачевателя человеческих душ, на чьей бы стороне они ни находились, не позволял мне поступить иначе, я всё равно не должен был упокаивать души наших врагов на той войне. Я должен был найти лазейку, как-то выкрутиться. Теперь я понял, что была права та немецкая некромантка, случайно встреченная мною в Берлине. И я тоже должен был упокаивать только своих, русских. Почему же Высшие Силы распорядились иначе? У меня нет ответов.

Глава 26. Душа с двойным дном

Один из членов подпольной организации, комиссаром которой был Виктор, Олег, тоже вызвался помочь мне в моей непростой миссии против Серого Правительства. И хоть я был наслышан о весьма противоречивых фактах, касающихся биографии Олега, я знал, что он — честный человек.

В девяностые, когда разваливался Союз, наши западные враги постарались сделать всё для того, чтобы мы потеряли свою память, ведь так нас было бы гораздо легче уничтожить, как нацию. Вернее, это был единственный путь. С неистовой энергией они принялись устраивать информационные вбросы и «сенсационные разоблачения», дабы развенчать «мифы советской власти». Их грязные руки коснулись и Олега. Так возник миф, что он предал своих и ушёл вместе с отступавшими немцами, а после прожил долгую и счастливую жизнь где-нибудь в Аргентине, и спустя несколько лет даже не постеснялся приехать к матери в Город, выдавая себя за её дальнего родственника! Версия, полная цинизма, кощунства и подлости! И было много таких людей, которые с радостью проглотили наживку, а потом твердили всем вокруг: «А вы знаете…», «Вот вам и Олег…», «Правда наконец-то раскрылась! Её не утаишь!»

И тогда, и теперь мне хотелось плюнуть им в лица. Какая правда? Пропагандистская чушь запада, который целиком лёг под Серое Правительство и только и жаждал побыстрее сломить нас? А как же та правда, которую отстаивали ваши отцы и матери? Какая же короткая у вас память!

Но этот миф, слава Богу, не нашёл широкого распространения, но продолжал гулять где-то на просторах Интернета, дурача умы подрастающего поколения.

Но был, однако, у Олега один неблаговидный поступок, но о нём я расскажу чуть позже.

Олег рос замкнутым, но любознательным ребёнком. Он хорошо учился, но всегда был глубоко погружён в себя, отчего казался сверстникам высокомерным. Однако это было вовсе не так, хотя в силу своего характера ему постоянно хотелось противопоставлять себя окружающим. Противопоставлять в чём угодно, что он успешно делал, отчего дети не горели желанием с ним общаться. Это его ранило, потому как в силу своей неопытности, Олег не мог понять, что он делает не так, и почему никто не хочет с ним дружить. Ему оставалось лишь сбегать в вымышленный мир книг и погружаться в свою собственную вселенную, отгораживаясь от окружающего мира неодолимой стеной, преодолеть которую не могли даже его родители. Они развелись, когда Олегу не было ещё и десяти лет, и с тех пор мальчик жил попеременно: то у отца, то у матери.

Он увлекался музыкой, писал неплохие рассказы и в будущем хотел стать писателем. Он не посещал шумных компаний и вечеринок. Его туда никто и не звал. Несмотря на свой самый коммуникабельный знак зодиака — близнецы — он оставался совершенным интровертом, хотя жаждал общения.

Многое изменилось, когда началась Вторая мировая война, и Город оказался под оккупацией немцев. Олегу тогда было шестнадцать лет. На фронт его не брали, но и сидеть, сложа руки, он не собирался. У него была неплохая физическая подготовка, крепкое здоровье, он отлично стрелял и был очень образованным юношей. В ноябре 1942-го года он примкнул к подпольной антифашистской организации, которую создал Виктор, и стал руководителем группы партизан из пяти человек. Также он являлся членом штаба организации. До этого с комиссаром Олег был знаком лишь заочно. Виктор был комсоргом школы и членом райкома комсомола, несмотря на свой юный возраст — в общем, известной личностью среди молодёжи. Олег такой известностью похвастаться не мог, прежде всего, из-за своей замкнутости, хотя организаторские способности и лидерские качества у него имелись. Но он был ещё так юн, честолюбив и самоуверен, что, ни о какой крупной руководящей должности не могло идти и речи.

Практически с первого дня его пребывания в организации у него началось незримое противостояние с Виктором. Причём, эта своеобразная «война» происходила на каком-то ментальном уровне, не касаясь земного. Олегу хотелось доказать свою значимость даже не окружающим, а именно самому Виктору. Комиссар, в свою очередь, с какой-то отеческой заботой снисходительно пресекал попытки подчинённого сгруппировать подпольщиков вокруг себя, создав, таким образом, организацию внутри организации. Олег будто хотел доказать единственному человеку, мнение которого имело для него значение, что, вот, смотри, я тоже могу, я тоже умею бороться, и я буду комиссаром, не хуже тебя. Но откуда бралось это нестерпимое желание доказать, противопоставить себя, стать равным или даже выше, если ему самому эта власть была ни к чему? Дело было не в честолюбии. Это желание исходило из глубин души, и Олег вряд ли мог понять его причины. Временами ему казалось, что он ненавидел комиссара. Виктор его ужасно бесил, и одновременно… был дорог, как брат, как близнец. Олег хотел стать ему другом. Но у Виктора не было друзей, лишь подчинённые его жёсткой дисциплине. А иначе было никак, ведь скользкий нацистский змей не дремал никогда, и мог раскрыть организацию в любую минуту.

Виктор ничего не делал со сложившейся ситуацией вокруг Олега, вернее, не применял никаких санкций к своему юному «другу». У него, по непонятным причинам, не поднималась рука на этого самоуверенного мальчишку, хотя любого другого члена организации за подобное поведение он бы наказал или вообще исключил из подполья.

Как обычно бывает в изъеденных клише: «всё дело было в женщине». Но на этот раз они пришлись не по душе сценаристам человеческих судеб. На этот раз «всё дело было в мужчине», точнее, в одном эгоистичном подростке. Олег желал особенного к себе отношения. Это было чертой его характера. Он хотел стать приближённым Виктора, чтобы комиссар выделял его среди остальных и поощрял. Но, повторюсь, при этом Олег не отлынивал от своих обязанностей члена организации. Он исполнял их на сто процентов. Просто, в силу своего характера, он хотел, чтобы руководство относилось к нему по-особенному, он не желал быть рядовым членом подполья. И что же Виктор? Виктору все эти подковёрные интриги были чужды, он был честным человеком, честным командиром. Он никак не отнёсся к стремлениям Олега «примазаться» к начальству, комиссар относился ко всем одинаково: строго и требовательно. И это «отвержение» до глубины души уязвило Олега. Так, что он пожелал отомстить Виктору. Конечно, он не желал ему попасть в руки гестапо, Олег никого не сдавал, просто он хотел, чтобы комиссар лишился своей должности и понял, какую непоправимую «ошибку» совершил в отношении Олега. В нём говорил юношеский максимализм и мальчишеская гордость.

Не добившись от Виктора дружбы, Олег сблизился с боевым командиром организации — Иваном, и из мести начал настраивать его против комиссара, из чего следует, что Олег оставался ещё ребёнком, таким ребёнком!

Однако для меня оставалось загадкой, как ему удалось повлиять на мнение Ивана, более старшего товарища, офицера РККА, имевшего боевой и жизненный опыт? Как командир мог прислушаться к мнению мальчишки, пусть и весьма способного? Может, дело было в соперничестве между Виктором и Иваном, поэтому боевой командир и проявил благосклонность к Олегу, принявшему его сторону, и под его лёгким ментальным воздействием так быстро поверил в клевету на комиссара?

Хотя, всегда среди друзей и единомышленников есть ведущие, а есть ведомые. И дело вовсе не в возрасте, а в особенностях характера. С этой точки зрения неудивительно, что Олегу так легко удалось повлиять на мнение боевого командира организации. Я не покривлю душой, если скажу, что Олег «вил верёвки из Ивана». И этот оборот речи очень точно отражает то, что между ними происходило. Я не знаю, хорошо это или плохо. Ясно лишь одно: что так было предопределено. Они хорошо сдружились, и Олег имел колоссальное влияние на своего старшего товарища, ведь именно Иван, как командир, инициировал надуманный и несправедливый процесс по отстранению Виктора от своих обязанностей.

Ни Иван, ни Виктор, ни сам Олег не рассказывали мне о том, что на самом деле происходило в организации, не излагали события со своей точки зрения. Я так и не добился от них толку, к тому же, их память была затуманена всеми ужасами, что им пришлось пережить перед своей смертью. Я изучал исторические документы, а духи моих подопечных лишь плакались мне в жилетку и скидывали на меня свою боль. Но я научился считывать информацию сквозь их страдания, сквозь пространство и время. Так мне открылись многие тайны.

Перед тем, как начались аресты, чтобы деморализовать подпольщиков и уничтожить организацию изнутри, гестаповцы пустили слух, что Виктор — предатель. Олег был первым, кто поверил в это. Вернее, не поверил на самом деле в глубине души, а просто ухватился за эту ужасную клевету, как за последнюю соломинку, в своих попытках занять место комиссара.

На собрании было решено временно отстранить Виктора от исполнения своих обязанностей до выяснения истины. На самом деле, в то опасное военное время никто и не собирался её выяснять. Олег назначил себя новым комиссаром, хотя никто его всерьёз не воспринимал, ведь главным всё равно оставался командир организации — Иван. Но Олег даже зачеркнул фамилию Виктора на членских билетах и написал свою, и успел принять в ряды подпольщиков нескольких человек, однако никакой росчерк пера и собственные фантазии не сделали бы его настоящим комиссаром. Но он испытал некоторое удовлетворение, что в этом раунде вышел победителем. Испытал и удовлетворение, и нестерпимую боль от несправедливости, вершимой его рукой. Он чувствовал себя марионеткой, которой управляли извне, и он ничего не мог с этим поделать.

Первого января 1943-го года арестовали Виктора, и как настоящего комиссара, подвергли особенно изощрённым пыткам. В те две недели Олег чувствовал себя ужасно. Его сознание заволокло туманом, и тень огромной, как эта вселенная, вины, легла на его плечи тяжким грузом. Он ощутил, будто потерял что-то самое важное в своей жизни, будто у него отрезали часть души, и он этому никак не воспрепятствовал. Осознание того, что он стал соучастником жуткой расправы, буквально выедало ему сердце. Он не знал, куда деться от всепоглощающего чувства вины. Вместе с ещё несколькими партизанами, которых пока не схватили гестаповцы, Олег покинул Город, надеясь перейти линию фронта. Он хотел умереть.

Непростительная ошибка, которую он, якобы, совершил, когда зашил членские билеты со своей фамилией, в подкладку пальто, вовсе не была ошибкой. Он хотел, чтоб их нашли гестаповцы, если схватят его. Он хотел умереть так же, как и Виктор.

Перейти линию фронта выжившим подпольщикам так и не удалось. В городе Р. они были схвачены полицией и брошены в тюрьму. После двух недель пыток и побоев Олега вместе с остальными партизанами расстреляли в лесу.

Как я уже говорил, комиссия, расследовавшая дело подпольной организации, отнеслась к своим обязанностям спустя рукава, объявила единственным комиссаром Олега, вычеркнув имя Виктора из мировой истории на целых восемьдесят лет.

Вот таким образом Олег получил, пусть и после своей физической смерти, то, чего так жаждал. Всё предопределено, и Виктор заранее, ещё до своего воплощения, знал, на что шёл. Он отдал Ему всё, даже своё имя. И эту великую жертву невозможно было принести, кому попало, а лишь глубоко родственной душе. Поэтому Комиссар сделал её, не колеблясь.

И пообщавшись с ними, я понял, что они являлись близнецовыми пламенами, то есть двумя частями единой души, которая избрала такую сложную и трагическую судьбу на то воплощение. Олег и Виктор, действительно, были близнецами. Духовными. Такими непохожими друг на друга и одновременно одинаковыми в своих стремлениях. Поэтому между ними возникло такое противостояние, противостояние в единстве. Поэтому была принесена эта Жертва более старшей части души более младшей, чтобы возвысить её, перевести на новый уровень, спасти…

Когда Олег перешёл Черту, осознание всего навалилось на него неподъёмным грузом, правда о себе самом наконец-то раскрылась ему, и пелена спала с его разума, хотя, осознавать всё он начал ещё за несколько дней до своей смерти. Душа уже тогда практически отделялась от тела, не в силах выдержать физической боли. Но была ещё другая боль, гораздо более страшная, чем от гестаповских плетей — боль, вызванная огромным чувством вины перед своим Близнецовым Пламенем. Если б она возникла только перед обычным чужим человеком, её бы ещё можно было заглушить, загладить, «переварить» в себе, но перед Ним, как перед собой, перед своей душой, перед своим истинным «Я» это было нереально сделать без некроманта. Олег остался жутко неупокоен и даже не пытался упокоиться. Восемьдесят лет, пока Виктору не вернули его доброе имя, душа Олега мытарствовала в мире Посмертия и не могла ни упокоиться, ни переродиться заново. И лишь после восстановления исторической справедливости, он позволил некроманту, то есть, мне, себя упокоить.

Но вместе с тем, восстановление справедливости бросило огромную тень на него самого. Хотя ещё задолго до этого его начали поливать грязью прозападные СМИ.

На чём же основывалась эта несуразная версия, в которой Олег остался жив и ушёл вместе с немцами?

Всё дело в том, что высокопоставленные офицеры Вермахта останавливались в доме его матери, так как это был лучший дом во всём Городе. Отсюда поползли слухи, будто мать Олега сотрудничала с врагами, хотя она оставалась всего лишь хозяйкой дома, которую в то опасное время принудили предоставить оккупантам кров, и она, как подневольный человек, не могла сказать «нет». Впоследствии, когда терпеть немцев у себя дома стало совершенно невыносимо, как для Олега, так и для его матери, они переехали в квартиру дяди, но шлейф слухов и домыслов так и продолжал тянуться за ними.

После освобождения Города частями РККА мать Олега не арестовали только лишь по причине того, что её сын был «комиссаром» подпольной организации, но о его деятельности она ничего не знала.

Ещё и потому выдумали эту несуразную версию бегства Олега с немцами, что при эксгумации тел расстрелянных партизан, мать опознала его, якобы, в теле седого старика. Однако проезжавший мимо офицер РККА в своих воспоминаниях писал, что отчётливо видел на месте Олега труп молодого человека, но с седыми волосами. Они полностью поседели из-за нечеловеческих пыток, которые пришлось пережить несчастному парню в застенках гестапо. Однако никакие доказательства его сокамерников, утверждавших в письмах к родным, что рядом с ними в тюрьме сидит подпольщик Олег К., которого жестоко избивают и пытают, надеясь выбить из него показания, никак не остановили современных клеветников и искателей «правды».

Что я мог им сказать? В сущности, ничего. Только пожелать им пережить хотя бы треть того, что пережил Олег и его товарищи, чтобы хоть что-то в этих узколобых мозгах прояснилось. Эту новую разоблачающую версию не мог принять и придумать русский человек-патриот. Распространять и верить в неё мог лишь стопроцентный враг, причём неважно, какой национальности.

***

После упокоения Олег всё равно не избавился от чувства вины, но теперь оно ощущалось не так остро, как эти восемьдесят лет.

«Мне не загладить вину перед своим Близнецовым Пламенем. Никогда. Ничем. Мой долг перед ним неоплатен. Мне не вымолить прощения у самого себя. Такое прощать нельзя!» — говорил его дух мне.

А Виктор не держал ни зла, ни обиды, ни какого-либо негатива в сторону своей второй части души. Они виделись неоднократно: Олег с покаянным видом, Виктор — с отеческим покровительством.

«Зачем ты избрал такую судьбу для нас? Зачем ты это придумал? Такую чудовищную ситуацию! Зачем?» — сокрушался Олег.

«Для того, чтобы ты изменился. Чтобы изменилась та Единая Душа, частями которой мы являемся. По-другому, без Жертвы, изменить её было невозможно!»

«Жертвы? Жертвы с твоей стороны! А как же я? Ты сделал меня своим должником!»

«Ты принёс Жертву раньше меня. В другом воплощении. Скоро ты вспомнишь об этом. Так что, это я вернул тебе долг!»

Поистине, это откровение явилось шоком не только для моего подопечного, но и для меня.

«А теперь, Олег, — продолжал Виктор, — я считаю, что в следующем воплощении нам лучше будет дистанцироваться друг от друга. Не встречаться. Оно будет дано тебе для осмысления своего истинного пути, познания себя и восстановления твоей глубинной памяти. А я… Я просто проживу обычную, ничем не примечательную жизнь вдали от тебя».

«Нет, погоди! Я не могу так! Между нами осталось ещё столько недосказанного!»

«Тем будет лучше, если в следующий раз на Земле мы не встретимся. Физически. Но я обещаю, что всё равно дам о себе знать».

И так они расстались на одну короткую земную жизнь, которая обещала быть пусть и не самой счастливой, но… сносной.

Слова о том, что Олег уже принёс Жертву в одном далёком воплощении, немного смягчили его чувство вины, однако он пока не мог вспомнить всех подробностей. Я же их знал, как некромант, но это уже совсем другая история.

Глава 27. Нет лжи хуже, чем полуправда

В Городе Великого Разлома я встретил девушку, которую полюбил. Это было так неожиданно для меня, что я сначала даже находился в каком-то ступоре. Представьте: столетний некромант, повидавший на своём веку практически всё, познавший все тайны этого Мироздания, иссушенный одиночеством и болью всех Мёртвых, которых упокоил за свою долгую жизнь, вдруг влюбляется! Для меня стало большим сюрпризом узнать, что, как оказалось, моё сердце не утратило способности любить. Единственный раз в жизни я любил свою подругу Дину, а затем на долгие десятилетия мою душу сковал холод некроэнергии. Я был уверен, что навеки останусь один. Но однажды во время своего ментального перемещения в мир Мёртвых, я встретился с Ней, с Полиной… Волею судьбы и она оказалась связана с Виктором, Иваном и их подпольной антифашистской организацией. Только вот проблема… У Полины был муж, с которым она не рассталась даже на Той Стороне…

Я уже говорил, что когда перемещался в мир Мёртвых, создавал себе временное тело. Собственно, так делали все умруны. Физический облик материализовался в реальности Посмертия в любом возрасте, в котором хотел себя видеть мёртвый и представал таким, каким умрун себя видел в воспоминаниях.

Я был живым, но во время перемещений на меня воздействовали те же законы, что и на мёртвых. Таким образом, во время своих ментальных странствий я переставал быть «стариком», хотя, по факту, в душе я им никогда не являлся. Я всю жизнь ощущал себя почти подростком. Тогда, в Городе Великого Разлома, когда я познакомился с Полиной, выглядел я, максимум, лет на тридцать, но душа моя была стара, как эта вселенная.

Полина погибла очень юной. Ей ещё не было двадцати. Её, мужа и их товарищей зверски замучили нацисты, когда раскрыли подпольную организацию, в которой те состояли. Их комиссар — Игорь — пал жертвой клеветы, как и мой подопечный. Его обвинили в предательстве подполья, его место занял самозванец, как Олег, а реабилитировали настоящего комиссара лишь в девяностых годах, когда развалился Советский Союз. Так что, его судьба была не менее трагична, чем у Виктора, а может, несправедлива даже в большей степени, ведь он пробыл в забвении гораздо дольше и даже после реабилитации не получил никаких наград и званий. Конечно, теперь они были ему ни к чему — они были нужны живым, чтобы отдать ему долг и очистить совесть своих предков, которые забыли, осудили несправедливо, дали свершиться злу. Но этого не произошло.

Я впервые в своей жизни взялся упокаивать девушку. Может, поэтому и влюбился в неё, ведь до этого я работал только с духами мужчин, в основном, погибших воинов.

У Полины обнаружились очень отягчающие обстоятельства, препятствующие упокоению её души. Эти обстоятельства вонзились мне словно нож в сердце, и я в очередной раз подивился человеческой бесчеловечности, творящейся на Земле.

И после всего, что мне раскрылось, я должен был прощать их… Тех, кто когда-то пришёл на мою землю и превратил её просторы в театр ужаса. Высшие Силы требовали от меня простить ИХ, как пропащих душ, и спасти. Собственно, почти всю жизнь я и делал это, упокаивая их. Конечно, параллельно я упокаивал и защитников нашей Родины, но этот предательский осадок смыть с моей души было уже невозможно, и он жутко меня угнетал.

За время немецко-фашистской оккупации было казнено более двухсот партизан. Их тела сбрасывали в разведывательный шурф шахты №23, глубокий-глубокий, гораздо глубже, чем в городе Виктора. Среди вечной тьмы души павших не нашли упокоения. Это и было невозможно. Во-первых, из-за обстоятельств их смерти, во-вторых, из-за способа захоронения, точнее, бесчеловечного избавления от тел. Захоронение на такой глубине (около 250-ти метров) не могло упокоить душу. Мало кто знает, но существовали негласные регламенты, переросшие в традиции, а затем в правила, которые устанавливали рекомендуемую глубину захоронения человеческих останков. Эти цифры были взяты не просто так. В глубокой древности эти знания открылись избранным первобытным людям, чтобы они имели возможность правильно хоронить умерших, чтобы впоследствии не возникало проблем с успокоением их душ.

После освобождения города от оккупантов, из шурфа удалось извлечь только четверть тел от общего количества. По усреднённым данным останки 166 подпольщиков остались в месте своего последнего пристанища навечно. Извлечь их оказалось невозможным из-за большой глубины и грунтовых вод.

Тело комиссара удалось извлечь из шурфа потому, что его казнили последним, до этого три недели продержав в тюрьме под страшными пытками. Полину и её мужа Григория — заместителя комиссара тоже сбросили в шурф в числе последних. Их останки были извлечены и захоронены в братской могиле в центре города. Однако упокоения они не получили из-за чудовищных обстоятельств своей смерти, а уж о тех, кто остался лежать на дне угольной пропасти безымянными, даже нет нужды упоминать, что они остались неупокоенными — это и так понятно. Конечно, как некроманту, мне ничего другого не оставалось, как взяться за это сложное дело. Разве мог я поступить иначе и пройти мимо них, сделать вид, что судьба этих стойких героических душ меня не волнует? Конечно, нет. Но на ментальном уровне пробраться к ним, замурованным в земной тверди на такой сумасшедшей глубине, было невозможно. Существовал лишь один путь: через Разлом, через Запределье. Этого я и страшился. Но ещё больше за меня боялся Виктор. Он не хотел меня отпускать на это немыслимое задание. Однако мне не нужно было его разрешение, ведь я был некромантом и не подчинялся Комиссару Города Великого Разлома. Отдавать мне приказы могли лишь Высшие Силы.

И я пошёл в Запределье. Поставил под угрозу выполнение своей главной миссии: моего одиночного крестового похода против Серого Правительства, ведь если б я лишился рассудка в том непознанном месте, то не смог бы ничем помочь «Балдуину», и возможно, пустил бы под откос весь мир, обрекая его ещё на сотни лет прозябания под игом таких, как Войрш. Но и те, ради кого я затеял путешествие в Запрелелье, те Безымянные души, покоящиеся под толщами земли, души, которые совершили свой великий подвиг, должны были обрести мир и покой. Я не мог их бросить. Не мог пройти мимо них.

Как сейчас я помню Игоря, в один из дождливых мрачных вечеров в Городе Великого Разлома появившегося на моём пороге. С его плеч капала вода. Его чёрное пальто было насквозь промокшим, берет, надвинутый на мертвенное зеленоватое лицо, тоже. Неупокоенный дух, принявший облик себя в далёкой юности, загубленной нацистами, крепко стоял на ногах и не думал уходить. Он пришёл за помощью и не ушёл бы до тех пор, пока её не получил. Это, должен признаться, но вовсе не в укор мёртвым, было характерной чертой всех умрунов. Перейдя черту смерти, все духи становились эгоистичными, даже те, которые при жизни пожертвовали собой ради спасения других. Но так на них действовала некроэнергия. Душам было плевать, в каком состоянии находился некромант: «ИМ надо — и всё. Он должен костьми лечь, чтобы ИХ упокоить». И эту истину мне вдолбили с детства: что некромант должен упокаивать всех, кто к нему приходит, пусть даже сам он находится при смерти и энергетически истощён. Исключений быть не может. И я принял это абсолютное знание, как нечто само собой разумеющееся, и никогда не подвергал сомнению.

Когда пришёл Игорь, я открыл дверь и застыл на пороге, ожидая от него объяснений:

— Освободи нас! — почти приказал он, и его властному голосу я не мог противиться.

Мне показалось, что даже весь дом, который мне любезно выделил Виктор, затрясся от приказа моего позднего гостя.

— Хорошо. Конечно. Я возьмусь за это дело, — мягко сказал я, а у самого по телу прошлась волна предчувствия новой страшной боли, возможно, гораздо большей, чем та, которую я познал с Виктором.

Так я познакомился с Полиной и её мужем Григорием, который тоже был неупокоен. В общем, мне пришлось упокаивать всех товарищей Игоря по подпольной работе, а это более двухсот душ.

***

В Разлом я начал спускаться на верёвках. Я знал, что никаких приспособлений не хватит, чтобы одолеть непроглядную тьму, которая расстилалась между мирами, но мне просто не хватало духу прыгнуть туда с разбега. Виктор стоял на краю обрыва и отчаянно провожал меня взглядом, будто прощаясь со мной навсегда. Однако я чувствовал, что вернусь.

Верёвки стёрли мне руки, а мои ноги постоянно соскальзывали с каменистой, почти отвесной стены. Тьма не страшила меня. Я вступал в царство Несмертия. В мирах Запределья не существовало смерти. Чего я должен был страшиться? Именно этого. Ведь смерть — великое благо, избавляющее нас от страданий. Ну, ещё я мог бояться лишиться рассудка и превратиться в овощ. Но хорошо, что в таком состоянии в мире живых мне оставалось бы прожить совсем ничего, ведь я уже перешагнул столетний рубеж! Вряд ли б моё тело протянуло ещё долго. Я ничего не знал о Запределье, и не представлял, какие законы властвуют там, но надеялся вернуться оттуда полностью и завершить свой путь на Земле.

Я спускался, наверное, несколько километров, пока мои руки не ослабли настолько, что больше не могли удерживать мой вес. И тогда я разжал пальцы и, оттолкнувшись от скалы, птицей порхнул вниз. Я падал в абсолютный мрак Несмертия и молил Высшие Силы лишь об одном: чтоб мне дали исполнить задуманное и быстро без потерь провели по лезвию бритвы через ту страшную опасность, которая таилась в чуждых человеческому существу мирах.

Время слилось для меня в однообразную одномерную линию, в которой не могло быть движения назад, а только вперёд. Когда летишь вниз, понимаешь, что все проблемы решаемы, кроме одной — ты уже летишь вниз. И я сам выбрал это, вернее, выбор сделал мой Дар.

Мне не дали увидеть миров Запределья. Сила охраняла меня, как когда-то она охраняла Амори. Видно, у неё были на меня ещё планы, поэтому мне дали исполнить то, что я планировал. Но это оказалось нелегко, очень нелегко. До сих пор с содроганием я вспоминаю те события, через которые меня провели Высшие Силы.

Постепенно тьма становилась всё гуще и гуще. Я начал тонуть в ней, словно в тёмных водах забвения, а после, когда мои лёгкие оказались заполнены чёрной жижей, так, что больше невозможно было сделать вдох, я понадеялся, что моё сознание просто отключится, но не тут-то было. Грудь разрывало от сумасшедшего давления изнутри, кровь дико била в висках. Я барахтался в смоляной тягучей массе, осознавая, что всё окружающее меня —  лишь плод моего воображения, визуализация разума, так как он не мог интерпретировать поступающую извне информацию. Такое ощущение со мной бывало в глубоком детстве. Я просыпался по ночам в диком ужасе от непонятного давления. Меня сдавливало со всех сторон, и я никак не мог вырваться из объятий какой-то чёрной бесконечной массы. Наваждение проходило с трудом. Тогда, в Запределье, я испытывал похожие ощущения. Но я был стар, опытен, меня ничто больше не удивляло, поэтому я пережил происходящее намного легче, чем в детстве.

А затем я, мгновенно минуя громадные пространства, словно в фантастическом квантовом скачке, оказался зажат посреди толщи земли, не смея пошевелить ни руками, ни ногами. Я кричал, но мой крик утопал в чёрной угольной тверди. Я звал Игоря, но он меня не слышал, хотя должен был прийти на мой зов, ведь сам позвал меня первым.

Я упустил момент, когда земля сменилась водой… гигантскими водами забвения, смывающими всякую память о прошлом.

Никто из НИХ ничего не помнил. Их образы, белёсые призраки в воде, которые я начал видеть, когда обрёл особое внутреннее зрение, обступили меня со всех сторон, как чужака. Они знали, что я — некромант, но не знали, что я пришёл по ИХ души. Мне следовало «поднимать» их наверх, в свету, но вернуть Безымянным их имена было уже невозможно. Тогда я мысленно обратился к товарищам Игоря и попросил, чтобы каждый придумал себе новое имя.

«Зачем?» — спросил кто-то.

«Затем, что мы отправляемся в новую жизнь! Ваш комиссар попросил меня об услуге. И я её выполню».

А может, зря я им дал эту надежду? Может, не стоило тревожить их души? Довёл бы я их до места назначения? Им пришлось пережить самое страшное — забвение. Если б я не справился со своей задачей по упокоению, через десятки лет другой бы некромант взялся бы за это дело, но вот если б я потерял вверенные мне души в Запределье, достать их оттуда уже никто бы не смог.

«Держитесь вместе, прошу. И не отставайте от меня!» — взмолился я.

Они всё поняли, выстроились в вереницу, и готовы были отправиться в путь. Они безоговорочно доверяли мне. Хотя, может, не стоило. Силы вели меня. Я ощущал свой Дар так явственно, что мне казалось, будто он обрёл материальное воплощение, и словно густая чёрная тень, повсюду следовал за мной.

«Его нужно кормить. Когда Он голоден — Он разъярён. Не доводи Его до такого состояния!» — Вспомнились мне слова моего деда.

Я и не доводил никогда. А всё, что в жизни делал, делал ради него и великой некромантической идеи. Своего рода я уподобился самым воинствующим коммунистам и даже нацистам, ставящим идею своего поклонения превыше всего на Земле. И может, это и правильно. Ведь, если не будет таких всеобъемлющих идей, ради чего тогда жить? Тогда не будет ни подвигов, ни морального стержня ни у кого, и жизнь превратится в бессмысленное болото примитивных инстинктов. Не такой её задумывали для Человека. Человек задумывался как со-творец Бога. Не раб, не богоборец, не бесплатное приложение к планете Земля, а именно как со-творец! Но втолковать людям это абсолютное знание никто не потрудился, обзывая Человека то рабом, то, наоборот, богом, то высшим животным, то кем-либо ещё. Оттого, наверное, и начались все проблемы: и личные, и общественные, и общечеловеческие. Вечный, но безрезультатный поиск себя, вечные проблемы отцов и детей, вечные войны… Перечислять можно сколько угодно. Я надеялся, что с падением Серого Правительства всё это постепенно исправится. И может, я надеялся зря. Пока сам Человек не возьмётся за ум и не исправит сам себя, бесполезно ожидать, что изменится этот мир. Безусловно, Серое Правительство создало кошмарные условия для существования Человека, но лишь он один был ответственен за свою душу и за то, как прожить жизнь. Каждый из нас. И никто больше.

Глава 28. Запределье

На обратном пути мне дали мельком увидеть миры Запределья. И если честно, я не понял, ЧТО я увидел, разум отказывался это осмысливать и вообще, признавать ЭТО жизнью. За мной тянулся шлейф неупокоенных душ, которые я вёл за собой через Запределье в мир Посмертия, где бы они нашли упокоение. Я чувствовал громадную ответственность, поэтому мне не следовало вглядываться в бездну непознанных миров, ибо я рисковал лишиться рассудка и увести вверенные мне души умрунов непонятно куда.

Но некоторые детали того, что я там видел, против воли врезались мне в память. Перед моими глазами мелькали громадные, как сама Солнечная система, планеты-матрёшки, вложенные одна в другую. На поверхности каждой из них жили огромные насекомоподобные существа. Среди гигантских кремниевых джунглей обитали они, похожие на длинных-длинных чёрных сколопендр с сегментированными склизкими телами, скорпионов, пауков с десятью длинными мохнатыми лапами и мух. Тысячи их глаз, переливающиеся разноцветным стеклом, точно меня заметили, так как я падал сквозь толщи материи, пронзая одну планету за другой, но словно частица нейтрино, не встречая никакого сопротивления на своём пути.

Вид насекомоподобных меня ужасал, но ещё больше поражали их размеры, превзошедшие, по самым скромным подсчётам, даже размеры динозавров. Однако блёкло-бурые и салатовые леса из кремния, в которых они обитали, были настолько высоки, что кроны деревьев без труда смыкались над спинами чудовищ, скрывая их в своих объятиях. Возможно, и гигантские насекомые представляли собой кремниевую форму жизни, потому как углеродная не могла достигнуть таких размеров ни при каких условиях. Но что я заметил точно: с каждой планетой, вложенной внутрь, размер чудищ и деревьев уменьшался, пока не достигал таких, как на Земле. И я подумал: что, если и наша планета была вложена в другую Землю, гораздо бо́льшую по объёму, и сама скрывала ещё одну? И тут же я отмёл эту мысль: как же исследования, космос, звёзды над головой? Нет, наше мироздание выглядело именно так, как нам рассказывали с плоских экранов, заменивших нам зрение, а миры Запределья… Они, действительно, отличались от мира Живых.

Я пытался закрыть глаза, чтоб не видеть всей их пугающей непривычности, но забыл, что у меня больше не было глаз, ведь я представлял собой лишь чистый, незапятнанный материей дух, и вынужден был лицезреть чуждое и пугающее меня мироздание.

Я пролетел сквозь несколько планет-матрёшек, минуя огромную область пространства, а затем попал в царство ещё более худшего кошмара.

Этими необычными планетами была под завязку заполнена чужая Вселенная, и чудесным образом миновав её за несколько мгновений, я оказался в другой, которая напугала меня ещё больше. В ней не было одиночных планет, зато были галактики, светящиеся бриллиантовым светом во тьме. Однако приблизившись к одной из них, я с ужасом обнаружил, что «тело» космического острова составляет огромный червь, закрученный в спираль и горящий миллиардами огней. Вот так я и узрел мифических червей Юма, о которых мне когда-то рассказывали, и которых я считал выдумкой. Как они существовали в царстве вечной энтропии, я так и не понял. Никаких следов жизнедеятельности я не заметил. «Черви» просто неподвижно висели в чернильной мгле космического пространства, однако их гигантские тела пульсировали светом, а это что-то, да значило. Возможно, цикл их жизнедеятельности был так растянут в вечности, что ничтожному человеческому духу, прожди он пусть миллионы лет, не удалось бы даже понять, что перед ним находится ЖИЗНЬ. Но я откуда-то знал, что это — именно она.

И мне удалось застигнуть тот момент, когда жизнь Юма проявила себя жизнью. В какой-то момент, когда я уже находился на границе другой вселенной, далеко от меня один из светящихся червей пробудился и бесшумно распрямился во мраке, растянувшись в яркую тонкую полосу на миллионы световых лет. Он источал радиацию такой силы, что её мощи хватило б, чтобы запитать реактор, размером с вселенную, но тратить такой громадный потенциал в Юме было некуда. Энергия рассеивалась в никуда, уходя в чёрную бездну энтропии, ну а что делали черви, и что значило их периодическое «распрямление», я так и не успел выяснить.

Миновав границу следующего мира Запределья, я оказался в безграничном сером тумане. Там не было ничего. Но это вначале я так подумал, а после, когда услышал голос в своём сознании, говорящий на моём родном языке, сомнений у меня не осталось: сам туман и был разумной жизнью, осознающей себя. Он звал меня по имени и просил остановиться, но я промчался сквозь него с опаской, боясь, как бы он не свёл меня с ума. В тумане постоянно вспыхивали молнии — электрические заряды, обозначающие мыслительную деятельность. Хотя о чём могло думать это бесконечное необычное существо, если от начала мира его всегда окружала пустота? Оно заполняло эту пустоту, и не было, кроме него, больше никого и ничего, о чём можно было бы подумать. Мой дух внёс волнение в его однообразное существование, но испугался сделать большее.

После «тумана» меня окружили размытые образы каких-то механизмов. Скорость моя настолько возросла, что из проносившейся мимо картинки я не мог понять ничего: она оказалась смазанной. Вероятно, Сила, что вела меня через Запределье, после тумана желала обезопасить мой разум от внешних контактов. Меня мотало из стороны в сторону, я чувствовал подъём на сумасшедшей скорости, а затем такое же быстрое падение. В ушах стояло лязганье. А за мной ещё вереницей тянулись души, которые видели и ощущали всё то же, что и я. Я надеялся, что это ненужное путешествие никак на них не повлияет. За Игоря я не боялся. Игорь пребывал в мире Посмертия, хоть ещё и не был до конца упокоен. Они же странствовали между мирами, рискуя застрять где-нибудь в непознанной области Запределья или потерять рассудок. Я рисковал вместе с ними. Я рисковал всем миром. Но этот риск был оправдан. Мне не требовалось никаких доказательств.

***

Не знаю, как, но мы выбрались. Сила провела меня по лезвию бритвы, а за мной и ИХ. Когда я вновь ощутил твёрдую землю под ногами, в мире Посмертия прошло две недели. Именно столько я странствовал по мирам Запределья, хотя мне казалось, что прошло меньше суток. Души, которые я вёл за собой, обрели материальные тела и теперь имели возможность смотреть на меня. Они взирали с благодарностью. Далее я повёл их к Городу Великого Разлома. Нас вышел встречать Виктор.

Как поразительно он изменился: и во внешности, и в одежде! А раньше я этого будто не замечал. Теперь же взглянул на него будто другим взглядом. Его лицо больше не было лицом юноши. Он выглядел лет на тридцать. Но неизменными остались его пронзительные синие глаза, которые завораживали любого, кто в них глянет. Зимой сапфировые, а летом нежно-голубые, эти глаза-хамелеоны я запомнил на всю жизнь, нет, на всю предстоящую вечность, ведь жизни у меня осталось совсем ничего.

Виктор откинул капюшон чёрного средневекового плаща и радостно, но обеспокоенно поприветствовал меня. Оказалось, что всё это время он просидел у Разлома, на месте моего «погружения». Когда верёвки ослабели, Комиссар начал доставать их, и, обнаружив на концах кровавые разводы из-за моей стёртой кожи, впал в отчаяние. Когда ему доложили, что я вместе с «армией» чужих духов стою у врат его города, он тут же сорвался с места и побежал меня встречать.

«Нужно позвать Игоря. Это — его люди!» — сказал я вместо приветствия, будто не существовало никакой опасности, которую я преодолел, и мы с Виктором виделись только вчера.

Я ничего не стал ему объяснять: это было бы слишком трудно и муторно. Я ограничился лишь несколькими общими фразами, а затем, дождавшись Игоря, передал ему его товарищей. В ответ на его благодарность я лишь спросил: «Полина в городе?»

И получил утвердительный ответ.

Комиссар окинул меня пронзающим взглядом. Всё понял. Не мог не понять. Ведь и он в своё время пострадал от неразделённой любви. Но его любовь украла война, мою — смерть. Его любимую девушку так же замучили нацисты, и он не успел отомстить за неё.

После перехода на Ту Сторону они пытались быть вместе, но Виктор был неупокоен, а это означало, что находиться рядом с ним было опасно, да к тому же его состояние неупокоенности постоянно усугублялось. Он становился «беспросветным». Теперь, когда его дух обрёл энергетическую стабильность, я предполагал, что и в его личной жизни всё наладится.

Его любимую девушку, Анну, упокоили очень быстро. А Виктора лишь спустя восемьдесят лет. Даже его посмертная судьба была непростой. Упущенное время было не вернуть, но я надеялся, что вечность, которая была у них одна на двоих, сгладит эту временную пропасть в десятилетия, и они будут вместе навсегда. И эта красивая сказка станет былью, хоть и воплотится не в мире Живых. Но хоть где-нибудь воплотится!

Глава 29. Последняя любовь некроманта

Вероятно, судя по мужу Полины, я ей совсем не нравился, потому как внешне я был полной противоположностью Григория. Он был среднего роста, крепкого телосложения, с серьёзным волевым лицом, светлыми волнистыми волосами и синими глазами. Виктор имел внешность такого же типа. Полине понравился бы Комиссар, но никак не я: долговязый, худой некромант полностью с «тёмной» внешностью, да и, вероятно, с такой же тёмной душой, не источавшей ни единого лучика света. Игорь, Виктор, Григорий, и такие, как они, вели за собой, потому что давали надежду, вселяли каждому уверенность в себе и идеологически «заражали» других жаждой подвигов. А кого мог вдохновить я, если моей энергией всегда была энергия смерти? Ей одной я служил. Ей одной был предан безвозвратно.

Большинство документов об организации Игоря после войны уничтожил предатель, который в своё время сдал гестапо всё подполье, а потом смог улизнуть от правосудия и долгое время работал в Горисполкоме. Именно он оклеветал настоящего комиссара и совершил двойное преступление против человечества: первое, когда предал товарищей, отдав их на растерзание нацистским палачам, второе, когда стёр память о них. Не сделай он последнего, и их подвиг не был бы забыт, а тела более ста героев уж как-нибудь достали бы из шурфа, придумали бы способ. А так на них просто махнули рукой. И если б у меня было больше времени в мире живых, я бы добился того, чтоб останки товарищей Игоря эксгумировали и захоронили по-человечески, благо, в двадцать первом веке технологии всё-таки шагнули куда дальше по сравнению с послевоенным временем, и технически, я уверен, это можно было бы осуществить. А мне бы предстояло сразиться с врагом более могущественным, чем земная твердь: с бюрократизмом. Но как-нибудь я бы его одолел. Другое дело, что мой крестовый поход не терпел отлагательств, а он был дорогой в один конец.

Я не рассказал о нём Полине, опасаясь, что она пойдёт за мной, хотя опасность ей, как духу, не угрожала, но я боялся, что борьба против Серого Правительства потревожит её раны. А они были страшны… Страшны, как жизнь, неотвратимы, как смерть, и пугающи для чуждого неокрепшего взора. Я же имел треёхсотпроцентный запас прочности, но даже меня сбивала с ног боль моих подопечных: сначала боль Виктора, а затем страдания всех остальных. И всё равно я считал, что могу выдержать всё. Я ошибался. Всё, что произошло с Полиной, обрушилось на меня потоком её невыносимого страдания, опалив мою душу дотла. Я думал, что не встану после Виктора, но даже после его духа я как-то поднялся и продолжил жить, превозмогая его боль, которую пропустил через себя. Но Она… Я понял, что Она станет последней душой, которую я упокою на этом свете.

Как-то в одночасье на меня обрушилось это всеобъемлющее, пронзающее насквозь сердце, горе. Будто моё собственное горе. А оно и было собственным. Страдания моих подопечных становились моими. Таков был крест некромантии. Таков был мой крест. Не я его выбрал, но мне предстояло его нести всю жизнь и даже после неё. После собственной смерти некроманты уже никого не упокаивали, но всё равно продолжали влиять на души умрунов, сосредотачивая их вокруг себя. Их тянуло к некромантам, словно магнитом, и каждый обладающий этим бесценным даром, умел не только упокаивать мёртвых, но и становиться для них наставником, поднимать их на качественно новый уровень развития осознанности. Душам зачастую требовалась помощь — даже упокоенным.

Полине не нужен был наставник. Я стал её обезболивающим, и на большее не мог рассчитывать. Мне ли было выбирать? Да и о каком выборе могла идти речь? Я должен был лишь упокоить её душу — ни больше, ни меньше.

Она потеряла ребёнка под пытками — вот, пожалуй, и всё, что надо было знать, чтобы хотя бы на десять процентов представить глубину тех страданий, что выпали на её долю. Вскрывать далее — лишиться разума и рационального восприятия действительности, хотя с Виктором я вскрыл, с Виктором я познал глубокое погружение. Но с ней — нет, по крайней мере, не готов был обсуждать это на страницах этой книги. Да и зачем? Лучше не касаться этого даже словами. Материнство — святое. Травмы, полученные в процессе, не стоит обсуждать нигде, кроме медицинской литературы.

Я не привык, чтобы рядом со мной кто-то был. Я всю жизнь прожил один. Ко мне никого не подпускали, и мне казался бы чем-то неестественным любой человек рядом. Я не искал душевной близости ни с кем из живых. Я не мог её дать никому и сам в ней не нуждался. Я ни с кем не общался лишь потому, что и так был пресыщен общением с мёртвыми, которые выпивали из меня все силы. На живых их просто не оставалось. Порою, я не мог даже заставить себя сказать «здравствуйте», и делал вид, что не замечаю знакомого человека. А люди думали, что в чём-то провинились передо мною, либо наоборот, провинился я, и из-за такого пренебрежения обрывали со мной все связи. Они думали, что я что-то пойму после их отдаления. А я ощущал лишь облегчение оттого, что они ушли и избавили меня от необходимости общаться с ними.

Но с Полиной всё происходило иначе. Она была умруном, хотя, на Той Стороне все живы. Но я впервые в жизни захотел, чтобы рядом со мной кто-то был. Был постоянно 24/7, а не от встречи к встрече. Был не как дух, которого нужно упокоить, а как близкий человек. Эта резкая перемена во мне так меня удивила, что я стал думать о ней даже больше, чем о миссии против Серого Правительства. Но также я понял, что эта перемена теперь была абсолютно бессмысленна и не несла с собой ничего, так как девушка, в которую я влюбился, была несвободна. Если б её муж был каким-нибудь непримечательным человеком, то я бы переступил через него, не задумываясь. Но до высоты того духа, которым он был, мне было даже не дотянуться. И я уважал его и любил, как друга.

Я упокоил всех товарищей Игоря и вернулся в мир живых с чистой совестью. Моя безотлагательная работа по обезвреживанию Мирового Зла только начиналась. Когда на кон было поставлено столько всего, я не мог размениваться на мелочи вроде личных переживаний. Моё заржавевшее сердце давно уже не подлежало никакому исправлению.

***

Я увещевал себя так, но в памяти почему-то постоянно вспыхивали глаза Полины. Они напоминали мне небо после захода солнца: тёмно-синее в середине и переходящее в переливы бирюзового и сиреневого у горизонта, расцветавшее россыпями робких звёзд и скрывавшее жар уходящего светила. Я стал до ужаса сентиментален и полюбил прогулки без цели по вечернему Городу Великого Разлома. Но кого волновали чудачества некроманта? Да и были ли то чудачества? Влюблённость, прогулки в одиночестве, желание проводить время не в постоянном напряжении, а для себя и с удовольствием — разве это не было желаниями нормального человека, которыми я всю жизнь пренебрегал ради высшей цели? Она оправдала себя. Я положил ради неё душу и тело, и свою странную судьбу, а сам остался неудел.

Прожил жизнь свою и одновременно не свою, коснулся запретных для непосвящённых знаний, изучил этот мир от корки до корки, а на закате лет даже коснулся иного Мироздания. Мне ли было жалеть об упущенных возможностях? Думаю, я использовал всё, что только было можно, и моя жизнь — полная чаша в какой-то степени не могла быть иной.

Но эта любовь на самом её закате? К чему? Зачем? Как некромант, я всегда знал, что самое главное — души моих подопечных, «душеньки». Их я обязан был упокаивать любой ценой. Мой дар поставил меня в такие условия, при которых мне становилось всё равно, кого упокаивать. Все души должны быть упокоены. И точка.

Глава 30. Проклятый замок

С потусторонними проводниками пробраться в замок Войрша не составило труда. Я взял с собой Нетленную Ткань на тот случай, если против меня применят магическое оружие. Хотя, впоследствии, я пожалел об этом, ведь я добивался своей смерти. Она была моей целью, а Нетленная Ткань выступала в роли защиты. И всё-таки меня вряд ли б убили магическим способом. Скорее, просто бы обезвредили, а потом бы пытали. Пыток я боялся, скажу честно, поэтому и взял с собой реликвию: чтобы хоть как-то защититься, но не поставить под угрозу мою миссию. С Иваном, Виктором и Несгораемым я почувствовал себя гораздо увереннее. Мне казалось, у меня было сил ещё на сто лет, ещё на одну жизнь, но моё время стремительно таяло. А Серебряный умолк на время, но я знал, что он находился где-то рядом.

Этот мир уходил в Небытие, в Лету. Время Серого Правительства прошло. Пришло время свершиться установлению нового мирового порядка, а прежние его правители, словно архаичные атавизмы, стали обузой на шее всего человечества, но упорно цеплялись за власть. Пришло время покончить с ними. Последнее предупреждение я послал в виде напечатанного на машинке текста, когда я только прилетел в Швейцарию, и получил ответ от самого Войрша. На дорогой пергаментной бумаге было напечатано лишь одно слово: «Попробуй». Я не желал делать попыток, я рассчитывал смести их всех до единого и обречь на милость Серебряной Охоты. Именно этого все эти пиявки и заслуживали. Я не был против евреев, ведь и сам наполовину принадлежал этой своеобразной нации, но я был против кучки властьимущих «правителей» мира из их числа, которые возомнили, что способны вершить судьбы целых народов, не имея при этом ни личных моральных оснований на то, ни благословения свыше, а лишь толстый-претолстый кошелёк, содержимым которого, как они полагали, они могли купить всё и вся. Но не всё и не всех. Таких, как Иван, они бы в жизни никогда не купили. И таких, как Серебряный, как Виктор, как «Балдуин», как Олег… Я гордился тем, что судьба свела меня с ними.

Дальнейшие события произошли слишком быстро. Всё разрешилось примерно за несколько дней, показавшихся мне адом, ибо я блуждал в темноте и никак не мог выйти на свет. Все, кто попадали в замок, оказывались под психотропным воздействием недоступных обычному человеку технологий. Пробраться в логово Серого Правительства не составило труда. Благодаря духам, сопровождавшим меня, я смог проскользнуть мимо охраны незамеченным. Ну а дальше… Дальше я попал в настоящий лабиринт и блуждал в нём и днём, и ночью. Сутки слились для меня в непрерывный поток воспоминаний и серых стен, расчерченных необычными изумрудными узорами. Иногда они светились в полумраке, иногда — мрак заполнял всю мою душу. Я сжимал в руках Нетленную Ткань, но она оказалась бессильна против этого нового колдовства, которому ещё не было придумано названия в этом мире. Я надеялся лишь на свою силу воли, и, в конце концов, она победила наваждение.

Я вышел на свет и предстал перед высшим руководством Серого Правительства, собравшегося в замке по случаю чрезвычайного совещания. У меня даже не осталось сомнений, кто так пощекотал им нервы в последнее время. Конечно же, мой Ярослав. Серые не знали, что с ним делать, и по сведениям, полученным мною от мёртвых, совещались уже две недели, в то время как их войска несли большие потери.

Мне хотелось плюнуть в их напыщенные и удивлённые лица. Хотелось сжечь их заживо за все беды, которые они принесли людям на Земле. Эти мужчины и женщины, никогда не знавшие зла, страданий и несправедливости, но творящие их из своих высоких замков, не заслуживали ничего, кроме вечного ада. Я так считал, и мне кажется, что большинство населения планеты со мной бы согласились.

Всё произошло, как я уже упоминал, довольно быстро. Меня даже не удостоили разговором. Просто ударили без предупреждения. Я достал из кармана Нетленную Ткань и попробовал защититься. Меня отбросило назад магическим ударом. А учитывая мой возраст, приземление уже не могло быть безболезненным. Но я этого и добивался! Я хотел, чтобы меня убили, ведь моя смерть спасла бы Ярослава и дала шанс этому миру! По сигналу Марка Войрша, сидевшего на своём высоком позолоченном троне и осматривающего всё происходящее пронзительным взглядом чёрных, как смоль, глаз, мне навстречу выдвинулись двое безвольных стражей, одетых в серебряные доспехи. Они скрутили меня в одночасье и отняли у меня Нетленную Ткань. Вот так эта великая реликвия снова оказалась в руках недостойных. В тот момент мне помог Серебряный. Его дух дал мне сил, благодаря чему я смог вывернуться из железной хватки надсмотрщиков Блинкена. Я ударил их, желая вызвать на себя ответные побои, но они не поддались на провокацию. Глава Серого Правительства приказал им держать меня, как можно крепче, но не наносить мне ударов. Он обратился ко мне в своей особенной, издевательски-саркастичной манере, призывая сдаться, но я ответил решительным отказом. Это его не на шутку разозлило. Но я давно привык к гневу. Его я впитывал всей кожей с самого детства.

Меня скрутили и бросили в темницу на самом нижнем ярусе проклятого замка, там, где тьма земных недр сливалась с тьмой моей души. Я бы отчаялся, но голос Ивана в моей душе сказал, что ещё не всё потеряно.

Глава 31. Всё очищает огонь

Когда время останавливается, ты начинаешь слушать тишину. Когда время останавливается, ты понимаешь, что всё в жизни можно изменить, кроме одной вещи — смерти. Когда времени больше нет, ты наконец-то, прозреваешь. Но я не хотел ничего менять, в отличие от них — тех, кто пришли меня поддержать. Они были там, со мной, внизу, в липкой тьме, и, как и в жизни, не сделали бы шагу назад. Я был благодарен им, что в последний час не остался один.

Вероятно, члены Серого Правительства тогда думали, что являлись хозяевами положения, а столетний старик-некромант просто сгниёт у них в подземелье, и они не вспомнят о нём, пока какой-нибудь новый узник не найдёт его истлевший скелет. Но мне была дарована честь умереть не такой бездарной смертью.

Мои подопечные дали мне сил. В какой-то момент толстые чугунные прутья решётки показались мне такими податливыми, что я без труда разогнул их, а затем, освободившись, и снова, благодаря своим подопечным, став ментально невидимым, прошмыгнул мимо охраны и выбрался наверх. Такого Войрш и его прихвостни явно не ожидали.

А я чувствовал себя бодро, весело, на восемнадцать лет, и даже не рассматривал такой возможности, что у меня может что-то не получиться. Я не рассказывал, но когда некромант упокаивает подопечного, то он бессознательно впитывает какие-либо черты его характера, предпочтения и привычки, и начинает транслировать их в реальной жизни. Однажды я так едва не стал алкоголиком, а всё потому, что мой подопечный любил приложиться к бутылке, как и большинство его сослуживцев. Но когда он ушёл упокоенным, мою алкогольную зависимость как рукой сняло.

Очевидно, позитивным образом мышления я «заразился» от Несгораемого, а он был вечно юным, вечно лучезарным, вечно верующим в лучшее будущее. Я и раньше перенимал от мёртвых, выходивших со мной на связь, их привычки и даже музыкальные вкусы, но, думаю, то, что дал мне Леонид, стало самым ценным из моих приобретений. Жаль только, что прослужило оно мне не долго.

Дальнейшие события произошли слишком быстро. Я шёл к ним, казалось, всю жизнь, словно существовал ради одного-единственного момента, которому было суждено стать переломным в истории этого мира.

Охранники, цепные сны Серого Правительства, с ног до головы закованные в железо и серебро, рыпнулись, чтобы скрутить меня, но Марк Войрш жестом остановил их. А затем он с издевательской ухмылкой на лице достал отобранную у меня Нетленную Ткань, и, зная, как дорога́ мне эта вещь, поджёг её от пламени чёрной ритуальной свечи, стоявшей на постаменте возле его высокого кресла-трона.

— Нет! — пронзительно закричал я. Моё сердце пронзила боль от жутчайшей несправедливости.

Реликвия, данная Создателем и пропитанная его святой мощью, полыхала по воле ничтожного недостойного человечишки, возомнившего себя Господом Богом. Он поднял на неё свою гнилую руку, а значит, поднял её и на Бога, пошёл против него и его воли. Недобитый «Прометей». Эта наглость вызвала во мне бурю гнева, и разом с ней чётко созрело внутри осознание, что и как нужно делать. Своей отвратительной выходкой Войрш даже сослужил мне хорошую службу!

Он с торжествующим видом швырнул полыхающий кусок ткани к ногам замученного старика-некроманта, полагая, что потеря реликвии окончательно его сломит, и он падёт на колени и начнёт унижаться на потеху вражескому самолюбию. Но вместо этого произошло следующее: в мгновение ока старик схватил горящую ткань и прислонил к своей одежде. Огонь, словно по волшебству, моментально распространился по всему его телу, охватывая его с ног до головы. Он стоял, словно каменное изваяние, не шелохнувшись, будто давно уже умер внутри, и только его труп полыхал божественным огнём. Стражники в ступоре застыли, глядя на это зрелище, не смея шелохнуться в благоговении и страхе перед неизведанным. И только когда всё закончилось, и обугленный, скорчившийся скелет с треском повалился на пол, они услышали душераздирающий вопль Войрша. До него, наконец, дошло, что́ он натворил.

***

В глазах становилось всё белее и белее, а разум освобождался от груза прожитой жизни. Я ощущал себя парящим в Нигде и Ничто, но одновременно чувствовал, что ещё не ушёл до конца.

А вскоре я оказался там… Без имени, без времени, без воспоминаний. Вокруг лежал трескучий снег, а мороз перевалил отметку в тридцать градусов. Мне казалось, я не чувствовал пальцев ног: видно, они давно были отморожены. Я шёл куда-то, куда вела меня память, скрытая от моего безымянного «я». Я хотел бы оказаться там в глубокую, пьяную осень… Серую, суровую, неотступную… Она бы в полной мере соответствовала моему душевному состоянию. Я путешествовал по воспоминаниям того, кто на закате моей жизни неожиданно стал мне ближе всех. И он заслуживал поминовения, прощения и возвышения, ибо был самым лучшим. Я упокоил его, но почему-то Серая зона — место глобальной передислокации Души — приняла облик одного из тех холодных неприветливых городов, которые он желал освободить когда-то. Я жил в нём долгое время после войны, и он сильно запал мне в душу. Наверное, я увидел его после смерти потому, что в нём Иван получил сильные психологические травмы, его душа была опалена войной. Вообще, та битва за Родину оставила на его сердце глубокие рубцы, а он оставил их на моём, наравне с «Балдуином» и Виктором.

Вообще, я понял одну простую вещь: что бы ни случилось, важно всегда помнить, что у Бога есть определённые планы на каждого человека. Он ведёт нас по пути к тому, какими мы в итоге должны стать. Ничему не удивляться, ничего не ждать, ни о чём не жалеть — думаю, это мудро, ведь, возможно, всё давно предрешено.

В момент, в котором я оказался в Серой зоне, в том городе стояла танковая дивизия Вермахта. Её безуспешно пыталась выбить советская армия, но я знал, что впоследствии ей это удастся сделать. Лютая зима сковывала морозами, скрипучими снегами и холодом на сердце. Думаю, она сыграла на руку Красной Армии. О снежную русскую королеву, как и во времена Наполеона, разбилась сильнейшая сила в мире, а казалось, ей не было равных, и никто не мог её остановить.

Я будто оказался в теле Ивана и сполна ощутил физическую и моральную тяжесть, которой сопровождались все годы, проведённые им на войне: постоянный голод, неотступная, ноющая боль от ранений, которые он лечил наспех, и, недолечившись, рвался на фронт к своим бойцам, ибо чувствовал ответственность за каждого из них, разлука с семьёй.

Тот город, привидевшийся мне в Серой зоне, несмотря ни на что, был освещён его светом. Не завоёван в битве, не взят с кровью, потом и слезами, а именно освещён, освещён правдой и справедливостью, с которыми высокий дух в теле человека пришёл на эту землю. Многие здания я узнал. Они были бережно сохранены, хотя на окраинах города имелось много разрушений. Уличные бои завершились победой Красной Армии. Но я бы сказал, что окончательно победила лишь смерть…

Глава 32. Под серебряным дождём

Через мир Мёртвых, Ад и Серую зону прошла серебряная армия под предводительством Инквизитора. Он координировал работу Ведьм. Они промчались мимо меня, направляясь к месту, в котором свершилось беззаконие, и это шествие, воистину, поразило моё воображение. Как Они выглядели? Грандиозно! Грандиозно, масштабно и величественно — так, что Серое Правительство Земли на их фоне было подобно мелкой мошкаре.

Высокие стройные женщины с длинными, развивающимися на посмертном ветру волосами, шли ровными шеренгами, направляясь в пункт назначения. Их бледная кожа мерцала в свете искусственного снега, а их лица, непримиримые, строгие, идеальные, с пронзительными синими и зелёными глазами, выражали готовность наказать древнее Зло. В руках у Ведьм я увидел серебряные мечи, украшенные драгоценными камнями. Некоторые посланницы держали в ладонях огненные шары, оттеняющие их длинные серые мантии. Сиреневые и фиолетовые пламена отражались в прекрасных глазах воительниц и бросали цветные тени на поблёкший снег. Я задержал дыхание, наблюдая за этим грандиозным шествием, и когда Ведьмы промчались мимо меня, смог перевести дух. Мой взгляд упал на Инквизитора, который неожиданно оказался позади, хотя изначально находился во главе войска. И тут я понял, почему. Воинство прошло сквозь него, а он остановился возле меня. Это «существо» приблизилось ко мне… Я так полагаю, что это был мужчина, ибо лицо его скрывала железная маска с рогами, а широкие массивные плечи могли принадлежать лишь представителю сильного пола…

Инквизитору было что-то нужно от меня. Он подошёл ко мне совсем близко, так, что я почувствовал еле уловимый аромат хвои, исходящий от него. В его руках замер мощный двуручный меч, лезвие которого слабо мерцало красным пламенем. В глубине шлема светились потусторонним могильным светом изумрудные глаза. Пугающий образ Инквизитора довершало абсолютно чёрное одеяние, не отражающее ни одного, даже самого крохотного луча света. Но я знал, что этот пришелец мне не враг.

— Тебя зовут Сергей Архауэр. И ты пострадал от рук Серого Правительства, — пророкотал мощный голос, будто внутри моей головы. — Ты будешь отмщён, некромант.

— На самом деле, от него пострадали все… на Земле… — Зачем-то добавил я.

— Возмездие свершится. Иди вперёд, своей судьбовой дорогой, а об остальном позаботятся Ведьмы. Да начнётся Серебряная Охота!

И тут же раздался мощный раскат грома, а Инквизитор, изменившийся до неузнаваемости и превратившийся в столп чёрного пламени, взмыл ввысь и помчался вдаль, догоняя своё войско.

Как мне потом рассказывали очевидцы, более грандиозной зачистки на Земле не видели даже вампиры.

На замок Войрша обрушился дождь из горящих серебряных стрел, которые испускали Ведьмы, парящие над чёрными крепостными башнями. Голубые вспышки энергии расчерчивали небо невообразимыми хаотичными узорами. Пути к отступлению были заблокированы. Часть Ведьм спустились на землю, и окружили замок плотным кольцом, прежде чем его гнусные обитатели смогли покинуть свою проклятую обитель. Вся верхушка Серого Правительства была в сборе. С ужасом смотрели они на творящееся в их понимании «беззаконие». Они прекрасно осознавали, что́ происходит, и не могли до конца в это поверить. А главной задачей серебряного воинства было отрубить голову змее, а дальше всё её тело рассыпалось бы прахом. Они не намеревались долго возиться с «проблемкой» в виде убийц некроманта. Ведьмам хватало забот и без мести за меня — целая Вселенная требовала их внимания и участия. А грешная Земля… Участникам Охоты было плевать на то, что творилось на этой Богом забытой планете, какие политические интриги плели руководства стран, какие проводили реформы, как жили люди, да и вообще, жили ли они. Произошла ситуация, подходящая под директиву Охоты об уничтожении — Ведьмы во главе с Инквизитором тут же выдвинулись на зачистку. Я был благодарен им хотя бы за это. Среди жестокого и безразличного космоса всё-таки существовала сила, способная наказать Зло в его истинном обличье. Зло, абсолютное по своей сути. Ведьмы впервые ступили на Землю. Понимаете, что это значило? Что никогда ещё, за всю историю человечества, не существовало более мерзкого, безобразного и морально прогнившего образования, чем Серое Правительство. Ни Содом, ни Гоморра, ни Древний Рим, погрязший в разврате, ни бездушная машина Третьего Рейха, ни исламские фанатики, объявившие джихад всему миру — ничто из перечисленного не могло считаться абсолютным истинным Злом. Оно являлось лишь продуктом своего времени и «другой» правды. Но Серое Правительство… Эта зараза требовала тотального уничтожения до последней бактерии, чтобы, не дай Бог, она не проросла вновь и не заразила весь мир собою.

И Ведьмы в полной мере справились со своей задачей. У них в принципе не могло быть неудачных операций. Дождь из серебряных искр-стрел продолжался до тех пор, пока не сравнял замок Войрша вместе с его обитателями с землёй. Неизвестное вещество выжгло материю до основания с фундаментом, чтобы преступники не смогли укрыться в подземельях и уцелеть. После Охоты на месте бывшей цитадели Серого Правительства зияла огромная чёрная воронка, как от взрыва массивной бомбы. Эта не очень приятная страница истории человечества была окончательно закрыта.

Ведьмы во главе с Инквизитором выполнили свою задачу, и ушли с Земли — так, будто никогда и не приходили на неё. Когда всё было кончено, словно бестелесные тени, они растворились в холодном воздухе, стирая всякую память о себе даже с хрупкой ткани природы. Только огромная бело-клубничная Луна висела над горизонтом, скупо освещая своим светом недавно образовавшуюся воронку. И серебряный хор звёзд постепенно таял на ветру.

***

Я жалею лишь об одном: что так и не попрощался с Ярославом… А после Перехода, на Той Стороне, выяснилось, что, как раз во время исполнения моей тайной миссии ушёл Кирилл Евгеньевич — его названный отец. Не представляю, каких жизненных сил стоило «Балдуину» пережить две эти равнозначные потери, а я считаю, что всё-таки многое значил для него… Иначе мне бы не пришлось таиться, когда я решил лезть в самую пасть ненавистного Серого Правительства. Теперь моему милому подопечному предстояло построить новый мир с нуля, но с расправленными крыльями, а десяткам угнетённых народов встать с колен и вздохнуть полной грудью. Историческая справедливость была восстановлена, а миллиарды загубленных жизней отомщены. Не важно, кто с кем сражался. Можно по-разному относиться к любой войне, но нельзя не признать, что главными нашими врагами всегда были те, кто нас постоянно науськивал — Серое Правительство и, конечно же, их мелкие изворотливые слуги. И теперь, силами справедливости всей Вселенной они были окончательно побеждены.

Послание Виктору

Теперь, когда ты упокоен, мой друг, когда историческая справедливость в отношении тебя восторжествовала, я могу вздохнуть полной грудью. Я ощущаю, будто с моей души пала неподъёмная ноша, которую мне еле-еле удавалось тащить. Я верю, что и у тебя отныне всё будет хорошо, где бы ты ни находился, чем бы ни занимался. По-другому просто не может быть.

Теперь ты окончательно ступил на свой Новый Путь, который приведёт тебя к обретению божественности. Хотя, ты и так святой. Ты всегда был необыкновенным Парнем. Ты был как бриллиант, упавший в грязь, но от того не переставший быть бриллиантом в своей глубинной сути, а лишь запылившийся слегка. Ты всегда будешь Героем для многих грядущих поколений. На твоём примере и примере твоих товарищей будут воспитываться наши будущие соотечественники. Я желаю тебе мира и процветания. Будь счастлив, наш любимый Комиссар!

Послание Ивану

Я стою у Вечного Огня, и мне невообразимо больно — так, как никогда не было в жизни. В этом Огне есть частица тебя, ведь он горит в твою Честь, в знак памяти всем погибшим, на какой бы войне они ни сражались. Теперь с земными битвами покончено, и ты ушёл туда, где нет разногласий, нет национальностей, нет вражды. В место, которое вернёт тебе самого себя Настоящего, не заслонённого земным, такого, каким ты всегда был.

Я понимаю, как нелегко тебе смириться с тем, как устроен мир, и какие в нём действуют законы. С тем, что божественная справедливость зачастую отличается от нашей, человеческой, общепринятой. А также с тем, что у Высших Сил своя логика, но, тем не менее, теперь ты упокоен, а значит, можешь продолжать свой путь дальше, дальше взбираться по лестнице к божественности и оставить врагов и войны в прошлом. Твой подвиг не забыт, ты не забыт и не будешь никогда забыт. Твоё имя освящено светом любви к Родине, овеяно истинной храбростью, доблестью, честью. Ты всегда будешь примером для подражания, а лично для меня — источником вдохновения. Ты будешь направлять меня, когда я сбиваюсь с пути, а твой ясный взгляд, смотрящий на меня с чёрно-белых портретов, станет мне путеводной звездой. Я желаю тебе счастья, мой друг! Будь счастлив, где бы ты ни был, куда бы тебя ни завёл этот Новый Путь. Свети, свети… Только не Вечным Огнём Памяти, а Вечным Огнём Созидания.

Февраль 2024 — апрель 2025, Ростов-на-Дону