Время воды

Глава 1

Устало, уныло, пусто. Главное — пусто. Кася не думала, что это будет так. Зная свою сентиментальность, готовилась лить слёзы, бездумно перебирать дорогие, не ставшие пока безболезненными воспоминания. Короче — страдать. Вместо этого накрыло безразличие. Она рассеянно смотрела в окно, редко вспоминала, что нужно поесть. Всё проходило мимо: события, люди. Обычный развод, никого этим не удивишь, а казалось, что закончилась вся жизнь.

Мама несколько раз пробовала осторожно вывести дочь из транса, предлагала еду, какие-то развлечения. Кася иногда жалела, что переехала к ней, только в собственной квартире находиться не могла, да и Вениамин попросил разрешения пожить немного, пока найдёт себе достойный съём. Спорить с кем-либо, отстаивать свои интересы у неё не было сил.

— Мне хорошо, — говорила Кася. — Оставьте меня в покое.

Конечно, всё было плохо, пусть должно было со временем наладиться. Повезло, что она как в отпуске, не надо ходить на работу и участвовать в сплетнях о самой себе. Удачно, что у неё нет детей от Вениамина, нет заботы о ком-то, кто не она, недоумённых взглядов, дурацких вопросов про папу.

Нормально, главное — не трогайте.

На какой-то там день после свершившегося мама предложила куда-нибудь поехать.

— В Турцию? — рассеянно спросила Кася.

Кажется, туда и собиралась в прошлой, пока не расколовшейся на части жизни.

— Нет. Там ты ещё умудришься кинуться на шею первому попавшемуся мужику, лишь бы досадить бывшему и самой себе. Съезди в деревню к тёте Рипе.

— Куда? — изумилась Кася, даже лёгкий интерес к жизни проснулся, высунул на мгновение любопытную мордочку из спальной норы безразличия, потом быстро нырнул обратно. — Что делать в деревне? Сено косить и собирать ягоды?

В детстве её возили к родственникам, правда, в ближнее садоводство, на дачу, где большой дом, ухоженный цветник, вполне культурный пляж в двух автобусных остановках. Кася знала, что у них есть родня, живущая в совсем глухом углу области, только туда мама её не отправляла, хотя сама иногда ездила. Почему-то говорила, что ей, Касе, пока рано. Видимо, теперь время пришло.

Печальный юмор настроения не поднял. Кася подыскивала слова для отказа, когда мама повторила настойчиво:

— Ничего делать не придётся, там просто живут. Там именно тот покой или именно то беспокойство, которое поможет понять, что делать дальше. Рипа досаждать не станет, она очень умная женщина.

Кася согласилась на поездку скорее для того, чтобы больше не спорить. В деревне, наверное, проще уйти куда-то, где никого нет, никто её не знает, лежать на траве и смотреть, как букашки ползают по былинкам. Далеко от людей, далеко от проблем.

Как неожиданно выяснилось, от города до «глухого угла» вполне можно было комфортно доехать на автобусе. Мама проводила до вокзала, проследила, чтобы дочка не перепутала рейс, два или три раза объяснила, как называется остановка, как от неё добраться до деревни. Кася добросовестно кивала. Возникло даже мимолётное желание выйти, где придётся, шагать, куда получится. Устроить себе приключение. Не хватило решимости, да и сумка оказалась довольно тяжёлой.

Ехать ей понравилось. За окном мелькали поля, перелески, населённые пункты, где старое и новое было, как везде теперь, причудливо смешано. Современный магазин, а рядом — бревенчатая избушка, у которой вместо старинных с переплётом новенькие пластиковые окна. Проплывавшая мимо мало привычная жизнь не мешала тихой печали. Она именно что проплывала мимо, ненавязчиво скрашивая момент. Успокаивая тем, что ничего не требовала от Каси.

Нужную остановку Кася едва не пропустила, спасибо старушки, всю дорогу негромко обсуждавшие свои дела, подсказали, даже руками в нужную сторону помахали для верности, чтобы городская девочка не заблудилась на сельских просторах. Кася подхватила сумку и через минуту оказалась одна на пустой дороге. Советской постройки бетонный павильон был свежеокрашен, выглядел почти новым, за деревьями просматривались дома. Кася подхватила сумку и зашагала по гравийной дороге прочь от шоссе.

Идти было всего два километра, целых два километра. Напряжённо для нетренированной горожанки, привыкшей к транспортному изобилию. Поначалу Кася чувствовала себя неуверенно, потом втянулась. Мимо опять, только много медленнее, чем за окном автобуса, скользил пейзаж, а дорога оказалась совсем не такой пустынной, какой выглядела вначале. Машины догоняли и попадались навстречу, поднимая умеренный густоты облака пыли. Маленькие легковушки, пугающе огромная сельскохозяйственная техника. Этот мир не дремал отрешённо, жил полной жизнью. Перед нужной деревней синела табличка с названием. Чётко, понятно.

Почти сразу за табличкой, миновав самые первые дома, Кася свернула на боковую улочку, прошла до её конца и увидел нужный дом. Мама говорила:

— За деревьями, рассмотришь не сразу, но тропинка туда ведёт, прямо к калитке, заходи без церемоний, тётя Рипа встретит.

— У неё есть мобильный телефон?

— Так у всех теперь есть.

У Каси оставались сомнения, хотя чуть дальше, над садами торчала вышка сотовой связи. Вполне современная, на вид функциональная. Наверное, глупо было считать, что жизнь здесь отстала от городской. Очередной идиотский миф.

Кася вошла в калитку. Дорожка вилась меж кустов. Дом теперь просматривался лучше, оказался неожиданно высоким. Перила и ступени крыльца блестели свежей краской. Кася не успела подняться к двери, когда тётя Рипа сама вышла навстречу — высокая худощавая женщина, сразу и не поймёшь какого возраста. Вроде не старше мамы, хотя в мамины детские годы была взрослой. Наверное, хорошо сохранилась на свежем воздухе.

Кася поздоровалась, ожидала в ответ оханий и причитаний, приличных, по её мнению, пожилой деревенской женщине, тётя Рипа лишь кивнула, глядя серьёзно, без улыбки.

— Проходи в дом. Пожалуй, пора.

Более чем странное приветствие. Кася обиделась бы, не глуши нынешнее безразличие прежние нормальные чувства. Ей здесь не рады? Если ей здесь не рады, то это не её проблемы.

— Куда отнести вещи? — спросила она сухо.

— Наверху будет твоя комната.

Дом оказался двухэтажным. Кася поднялась по лестнице, следуя указаниям, вошла в боковую комнатку, маленькую, зато очень светлую. Кровать, комод, крохотный столик у окна, придвинутый к нему стул с гнутой спинкой, сразу за дверью — умывальник, с другой стороны — платяной шкаф, высокий и узкий. Комната выглядело мило, не то сельская, не то городская обстановка, словно тут планировали вести съёмки, только не знали точно, чего.

— Умойся с дороги, потом спускайся вниз, чаю попьём.

По-прежнему никаких родственных объятий. Может, к лучшему, Кася хотела, чтобы её оставили в покое, её и оставили.

Она хотела бросить сумку возле шкафа, потрошить по мере необходимости, потом решила не показывать себя в чужом доме откровенной неряхой. Вынуть одежду и бельё, распределить всё по плечикам, ящикам и полкам было делом нескольких минут. Везде оказалось пусто и чисто, пахло чем-то незнакомым, приятным. Дом словно бы дышал иным воздухом, нежели городские квартиры. Черпал его из другого измерения.

За окном щебетали птички. Кася подошла, глянула наружу. Видны были кусты, деревья, полоса воды. Река? Слишком близко. С некоторым трудом Кася вспомнила, как мама рассказывала, что деревня стоит на высоком берегу большой реки, а в неё впадает маленькая, почти ручей. Когда-то давно её перегородили плотиной, отчего образовались пруды. На берегу одного из них как раз стоял тёти Рипин дом. Значит, это пруд. Наверное, там найдутся мостки, на которых можно будет сидеть, опустив ноги в воду. Немедленно захотелось туда, где никого нет, не надо отвечать на вопросы и вести себя как положено в обществе, можно рассеянно следить за полётом стрекоз и надеяться, что к ступням подплывут любопытные рыбки.

Нехотя Кася переоделась, плеснула в лицо прохладной воды, заплела волосы в косу, чтобы не мешались, потом спустилась вниз. Тётя Рипа накрыла стол на веранде. Скатерть выглядела старинной, зато чайник оказался электрическим, вполне современным. Пирожки домашние, а печенье обычное, из магазина. Да и чай. Никаких лесных трав и прочей экзотики. Пакетики. Действительно, чего она вообразила, что здесь другая жизнь? Везде теперь одинаковая.

За столом принято беседовать. Кася ждала неизбежных расспросов о родне, уточнений, не дождалась. Сидящая напротив женщина сосредоточенно прихлёбывала из чашки, разглядывала гостью. Внимательно, не как внучатую племянницу, как неведому зверушку. Кася тоже молчала, внутри копилось раздражение. Хотела, чтобы её не тревожили, теперь тяготилась тишиной. Не выдержала:

— Если я появилась некстати, так уеду. Может быть, ещё сегодня успею на обратный автобус.

— Твоя мать права. Ты созрела.

— Что это значит? Я давно взрослая, замужем успела побывать.

— Ну и зря, — ответила тётка. — Ты можешь попытаться, да вряд ли получится. Пускают всех, выпускают выборочно.

— Пожалуй, я зря распаковала сумку! — сердито сказала Кася.

Она встала из-за стола, не поблагодарив, как положено. Ступени поскрипывали, когда поднималась наверх. Пыл чуть угас на крутой лестнице. Кася села на стул, оказавшийся неожиданно удобным, достала телефон, чтобы погуглить расписание автобуса. Выяснилось, что в спешке, она не запомнила номер, мама ведь его знала, проводила её до автовокзала. Оставалось искать по карте. Кася нашла нужное направление, продвинулась по дороге до остановки, на которой вышла, хотя бы это название в памяти задержалось. Так, номер есть, теперь рейсы. Их оказалось негусто, собственно, до ближайшего оставались минуты, она бы не успела добежать, тем более с сумкой, тем более сумка не собрана. Последний шёл поздно вечером. Если не спеша собраться и не спеша идти, всё равно сидеть и сидеть на пустой остановке, привлекая к себе вероятное ненужное внимание. Кася плохо представляла, какие тут существуют опасности, кроме опасности выглядеть круглой дурой, которая ждёт неизвестно чего.

Раздражение утихало, что-то делать, предпринимать, куда-то бежать-торопиться больше не хотелось. Она слишком устала. Кася положила телефон на столик, легла поверх покрывала на кровать. Завтра. Она уедет завтра. Там не нужна, тут не нужна. Все куда-то гонят, нигде не привечают. Проще всего оказалось погрузиться в привычное безразличие. Как в омут. Тихая обитель звала к себе. Наверное, на дне очень хорошо — прохладно и невесомо. Какая-то литературная героиня кинулась в реку, потому что жизнь была невыносима. Тогда мало кто умел плавать. Каренина? Нет, та под поезд. И всегда из-за мужиков. Не всё ли равно…

Пожалуй, Кася ненадолго задремала. Глаза закрылись, потом открылись. Вроде бы ничего не изменилось вокруг. Тот же день, тот же свет в окошке. На белом потолке лампочка под стеклянным абажуром. Современная, не старинная, хотя абажур, определённо из прошлого века. Или позапрошлого. Забавно, когда вещи новые и прежние уживаются вместе. Наверное, рассказывают друг другу свои истории и не верят ни единому слову. Какой-то сказочник любил писать про вещи. Касе это казалось скучным, но теперь она задумалась о логике предметов, совсем не такой, как у людей. Шкаф имел право жить своей собственной жизнью, если не пережёвывал убранные туда вещи.

Кася взглянула на часы. Выяснилось, проспала она считанные минуты. Как часто бывает в таких случаях, чувствовала себя хорошо отдохнувшей. Ясная голова уютно лежала на подушке. Не хотелось вставать, чтобы сложить в сумку одежду и прочее. Кася попыталась растравить обиду: никому нигде она не нужна, никто её не любит… Обида вышла вялой, понарошечной. На самом деле было всё равно.

Тем не менее с кровати она сползла. Сумка стояла возле шкафа, потому к нему первому Кася направилась. Едва взялась за маленькую металлическую ручку, как прямо над головой зашумело, зажужжало, да так громко, что Кася отпрыгнула назад не хуже кошки. Насекомых она не то чтобы боялась — не одобряла. Ладно букашки, но осы, пчёлы — это же опасно! Кусаются, жалятся, потом это место опухает и болит. Говорят, можно даже умереть.

Откуда они здесь? Это ведь осы или пчёлы? Они грозно жужжат. Никто больше так не умеет.

Быстро осмотревшись, Кася не заметила в воздухе ничего летающего, немного успокоилась на этот счёт, отступила к окну. Шум стих, хотя едва она приблизилась к шкафу, опять поднялся, как будто кто-то там убавлял и прибавлял звук. Может быть, насекомые клубятся на чердаке? Она не знала, живут ли осы и пчёлы на чердаках, хотя, почему бы нет? Под крышей ведь, дождь не мочит, а в деревянном доме наверняка много всяких щелей, через которые эти твари могут попадать домой. Чтобы не мучиться сомнениями, Кася принесла стул от окна, забралась на него и смогла осмотреть шкаф сверху. Там ничего не было, кроме расстеленной газеты с тонким почти неощутимым слоем пыли. Мама тоже так делала: расстилала на шкафах газеты и время от времени выбрасывала их вместе с пылью.

Точно жужжит на чердаке или вообще снаружи. Теперь звук, казалось доносился не со шкафа, а от окна. Она читала где-то, что звуки могут странно распространяться в домах или между ними. Подружка, которую родители отправляли на лето в деревню к бабушке, рассказывала, что в чуланчике слышно было всё, что говорят у магазина через дорогу так отчётливо, словно люди стояли прямо за спиной. Девочка развлекалась тем, что подслушивала досужие разговоры сельчан, а потом щеголяла внезапной осведомлённостью. Безобидное развлечение скучающей в деревне горожанки. Если подружка не врала, эти насекомые вообще могли клубиться у соседей. Надо спросить у тёти Рипы, не держит ли кто ульи, безопасно ли находиться на участке. Хотя… Кася ведь собралась уезжать на ближайшем автобусе домой. Не всё ли ей равно?

Выяснилось, что нет. Испуг встряхнул, мимолётное любопытство к дурацким пчёлам (или осам) сделало существование ярче. Кася слезла со стула и жужжание вернулось на шкаф. А вдруг явление пряталось от неё, не давая себя рассмотреть? Она, конечно, большая девочка для таких игр, но раз до автобуса ещё есть время, почему бы не попробовать? Кася передвинула стул к окну, туда, куда ныряло от неё слитное гудение маленьких крыльев, снова стала на него, чтобы быть ближе к потолку. Здесь? Тишина. Вообще всё смолкло. Только с улицы доносились шумы: шелест листьев, отдалённый рокот какой-то техники. Ну да, она ведь встречалась по дороге: большущие трактора с непонятными приспособлениями. Где-то неподалёку заработал мотор. Кася не разбиралась, пилят это, сверлят, косят. Сейчас везде электрические штуковины на батареях и проводах, наверняка и здесь они в ходу. Жизнь. Сходить что ли, глянуть на пруд, раз она тут задержалась?

Тёти Рипы внизу не было, вообще в комнатах стояла благостная тишина. Кася спустилась по ступеням, обошла дом вокруг, тут везде были дорожки, особенно ей понравилась одна, густо затенённая какими-то фруктовыми деревьями, таинственная и в тоже время ухоженная, без травы-кочек-колючек. Кася заглянула туда, под прохладную сень, но пошла по открытой, солнечной, почти сразу оказалась на берегу пруда. Здесь даже забора не поставили. Тропинка заканчивалась у мостков, точно таких, как она мечтала: две широкие доски выдавались над водоёмом, с одной стороны шли аккуратные перила, с другой их не было. Наверное, затем, чтобы с удобством зачерпывать ведром воду, нести её на полив грядок. Хотя и тут её буколические представления отстали от жизни: за перилами был прикреплён шланг, а у самого дальнего опорного столба болталась в воде цилиндрическая штуковина в клетке из металлической сетки. Воду на грядки качал насос. Почему нет, раз водоём совсем рядом?

Кася разулась, опустила ступни в воду, показавшуюся бодряще прохладной, удобно прислонилась к перилам. В пруду зеленели разные растения вроде кувшинок, здесь у самого берега просвечивало песчаное дно с бугорками ракушек. Неглубоко, но освежиться вполне можно. Потом, сейчас хотелось именно сидеть, глядя на воду, болтая в ней ногами.

Остаться до завтра? Уехать утром, отдохнув на природе? Ну встретили её неприветливо, так это мама, наверное, посоветовала тётке не лезть к девочке с расспросами и соболезнованиями, дать ей время прийти в себя. Быть может, тётя Рипа ведёт себя так из деликатности, а не по холодности натуры? Кася оглянулась на дом. Вон то окошко, наверху, от её комнаты? Хотя нет, мостков она, глядя изнутри, не видела. Пожалуй, другое, соседнее, почти скрытое ветками дерева. Пчёлы (осы) вокруг не клубились. Почудилось ей жужжание? Шло откуда-то издалека, с другой стороны мира, где совсем иная, неведомая жизнь.

Едва Кася подумала о потустороннем, как гудение донеслось снизу, вода неприятно задрожала-зажужжала вокруг ступней. Кася невольно поджала ноги, испуганно вгляделась в пруд, когда до неё дошло, что это заработал насос, прозаично качая воду для хозяйственных нужд. Любые чудеса можно разъяснить, если дать себе время. Нет в мире настоящих чудес, хотя ненастоящие — тоже повод остаться.

Глава 2

Кася поднялась, обулась, прежде чем идти на берег. Мокрые ноги едва влезли, в тапках неприятно хлюпало, стоило взять с собой носки. Тётя Рипа поливала огород. Вода из душевой лейки вырывалась весёлой дугой, мокрая зелень на грядке (кажется, огурцы) выглядела ещё зеленее. Тётка ничего не сказала, лишь слегка улыбнулась. Сейчас, занятая делом, она показалась приветливее прежнего. Кася подумала с лёгким раскаянием, что напрасно сердилась. У одинокой женщины, живущей на селе, так много забот и физического труда, что на пустые разговоры нет сил и желания. Хочешь, чтобы тебя тут хорошо встречали, сама иди навстречу.

— Помочь что-нибудь? — спросила Кася. — Только заранее предупреждаю, что я не умею ничего деревенского делать, меня придётся учить.

Насколько она сейчас, в своём угнетённом состоянии, окажется понятливой — тоже вопрос.

— Да ничего пока. Огурцы, да капусту полить ­— теперь труд невелик. А другое терпит, дождик был недавно. Погуляй, осмотрись вокруг. К новому месту привыкнуть надо. И оно к тебе заодно присмотрится.

На этот раз улыбка была открытой, радушной, словно тётя Рипа тоже для себя что-то решила. Ну да, старшие ведь любят, когда молодёжь с уважением и вообще предлагает помочь. Кася улыбнулась в ответ, хотя плохо представляла насколько доброжелательно выглядит сама. Она поднялась наверх, чтобы переобуться. Ещё от двери услышала шум надшкафного роя. Загудело громко, возмущённо, словно там сердились, что она пришла тут хлопать дверьми и отвлекать работящих пчёл (или ос) от их многотрудных обязанностей.

— Я ненадолго, не ругайтесь! — сказала Кася.

Её словно услышали и поняли, звуки наверху сделались тише, умиротворённее. Кася едва не рассмеялась, представив, как выглядит со стороны, разговаривая с насекомыми, которых даже не получается рассмотреть. Хотя, если разобраться, её ведь здесь никто не видит, так что не всё ли равно, какой она покажется и окажется? Глупо оглядываться на чужое мнение.

Дом тёти Рипы стоял по эту сторону пруда, дальше было ещё два или три строения, по ту сторону пруда тоже виднелись домики. Кася дошла по дороге до плотины, постояла наверху, слушая неумолчный негромкий гул воды. Мама говорила, что раньше от этой воды работала шерстобитка, домик её тулился прямо под насыпью и со всей округи сюда ехали хозяйки с огромными, зато лёгкими мешками нечёсаной шерсти. Сейчас вода не работала, просто лилась, да и держал ли кто овец? Одни старушки по деревням остались, им уже не по силам водить хозяйство, да приезжие дачники, которым ничего не надо, они всё купят. Интересно было бы пройти вдоль течения речки, только она делала изрядную петлю, да и берега заросли кустами-деревьями, наверное, тропинки там бы не нашлось. Кася прошла главной улицей, спустилась к большой реке. На песчаном пляже резвились дети, изрядно шумели, потому она свернула в противоположную сторону, нашла тихое место, села на траву, подстелив от сырости полиэтиленовый пакет.

Неброская красота всего вокруг умиротворяла. Натянутая внутри струна онемевших нервов не то чтобы ослабла, меньше давила на сознание. Может быть, мама права. Если нужно время, чтобы собрать внутри рассыпавшуюся в прах волю, лучше делать это не в городе, где всегда что-то отвлекает, тогда как здесь только насекомые жужжат, да и то деликатно, потому что слушаются увещеваний.

Река внизу казалась близкой и понятной. Кувшинки протягивали ладони к свету, корнями мирно отдыхая на дне. Их уверенное существование в двух стихиях одновременно вызывало невольную зависть. Что стоило рыбам, в незапамятные времена вышедшим на берег и давшим начало сухопутным животным, сохранить частичку прошлого, например, полезное умение дышать в воде. Не просто так люди изобретают акваланги, тянет их домой.

Пока что Кася смотрела на реку, на просвечивающее песчаное дно и прикидывала, не поплавать ли ей. Купальник она под платье надела. Только не хотелось потом возвращаться в мокром. Кабинок тут не имелось в наличии. Ну да можно было бы переодеться в каких-нибудь кустах. Народ шумел на пляже, где входить в воду было удобно, сюда никто не забредал. Прохлада тихих волн манила, хотя и на берегу было неплохо. Солнце пригревало в меру, ветерок слегка шевелил волосы и подол платья. Вернуться в тёткин дом и залечь наверху? Слушать мирное жужжание. Лежать, не вставать, пока что-нибудь не случится, пока тело и душа не поймут, что им нужно и нужно ли что-нибудь вообще.

Вокруг сгустился лёгкий сумрак, словно облако набежало на солнце, хотя тени вроде бы лежали по-прежнему, никуда не пропали. Как будто туман потянулся от реки или дым. Кто-нибудь разжёг костёр выше по течению? Едкого запаха нет. Странно. Прохлада легла на голову, тихо стекла по телу, пробираясь под ткань платья. Словно Кася очутилась под водой, но не в гостях, а дома. Навоображала себе фантазий, вот и чудится всякое разное. По-старинному говоря, блазнится. И воздух вокруг вьётся едва видимыми струями, словно прозрачная вода. Интересно, можно им дышать или лёгкие захлебнутся чуждым? А не всё ли равно?

Кася, обнаружив, что дыхание всё же ненадолго задержала, храбро носом и ртом потянула в себя окружающую среду, чем бы она не была. Струи вокруг заколебались сильнее, что-то запели, зато воздух-вода не удавила. Да, было не так, как всегда иначе, только было. Даже понравилось. Наметилось живое чувство вместо привычного усталого безразличия. Почти что глупый русалочий восторг. Ноги ощутили себя мощным хвостом, руки обременились плавниками, глаза прозрели, в груди щекотно рождался смех, нездешний, опасный. Потемнело, струи запели громче. Перед глазами проплыла рыбина, глянула равнодушно. Кася едва не отправилась следом за подругой, так же томно и уверенно находя себя в речном просторе…

Очнулась на берегу. Почти на тот же самом месте. Знобило. Тело сотрясала крупная дрожь, купальник и платье словно бы насквозь промокли. Порхающие в воздухе невесомые зонтики одуванчиков чудились злыми снежинками. Солнце зашло за большое тёмное облако, вот и похолодало, только откуда взялся липкий страх? Дышать оказалось немного больно, как в горах. Она не была — рассказывали. Ей приснился сон? Кошмар среди бела дня или нанюхалась чем? В реки сейчас льют всякую химию, да и травки на берегу могут оказаться дурманящими. Кася не разбиралась в диких растениях.

Вроде бы она сидела дальше от уреза воды, а не как сейчас, почти касаясь волн кроссовками. Сползла? Скатилась? Что с ней недавно было, да и было ли что, или выходит нелепыми галлюцинациями потрясение от предательства самого близкого человека? Злоба людская — злоба мудская.

Встать удалось не сразу, ноги почему-то разучились ходить, да и вообще словно слиплись, как будто она дерево, растущее на берегу, а не мобильный человек. Пришлось сделать усилие, только потом получился шаг, ещё один. Какое мудрёное дело — топать по суше. Насколько проще плыть в воде. Страх вновь попасть в то, непонятное, что едва не утянуло к себе насовсем, подхлёстывал, а то Кася не ушла бы далеко. Детские визги больше не раздражали. Трудно представить себе более надёжную зацепку за ткань бытия, чем надоедливый шум, который поднимают детишки.

Поднявшись выше, Кася оглянулась. Река выглядела шире, чем прежде, словно бы стояла тёмной смолой, а не водой, почудилось под маслянистой поверхностью мрачное копошение жадной до еды жизни. Словно огромная пиявка легла меж берегами, надулась сытым горбом, как ещё не заглотила детей, плескавшихся в водах. Кася едва не кинулась обратно, чтобы предупредить кого успеет, вытащить на сушу, на тёплый рыжий песок. Опомнилась, потому что глупо себя так вести. Она же не хочет, чтобы на неё показывали пальцем и вообще упрятали в психушку. Наверное, мама боялась, что в городе догадаются, что она, Кася, почти уже ненормальная и потому отослала сюда, где никто её не увидит, а если увидит, ничего не поймёт. Надо быть тихой, отсидеться, отлежаться, зарыться в песок. Главное, зарыться высоко на берегу, где вода не достанет.

Озноб никак не унимался, несмотря на то, что Кася шла достаточно быстро, окончательно вспомнив, как пользоваться ногами, да и солнце добросовестно пыталось согреть кожу. Тёмное облако ушло, стылость его осталась. Не простудиться бы. Хотя взаправду больной можно лежать и кашлять, а это совсем неплохо. От больных никто не требует жить энергично, как все нормальные люди.

Кася вошла в деревню, река скрылась за домами, не видно её стало, когда Кася оборачивалась. Озноб немного отпустил. Дышать стало легче, хотя сухой воздух странно проникал в лёгкие, как будто был там не вполне своим. Кася споткнулась о камень, торчащий из гравийной дороги, под ногами сплошь шли бугры, да ямы, пришлось сосредоточиться на том, что тут, под ногами, а не там, за спиной. На тихой сельской улице никакой воды близко не имелось, трава по обочинам всё более приобретала, вместо законного зелёного, пыльный цвет беж. Ветер порывом прошёлся вдоль дороги, поднял новое облачко, добавив пейзажу умеренных оттенков.

Кася сориентировалась, на следующем перекрёстке свернула, куда нужно. Теперь до плотины и пруда было недалеко. Услышав незлобивое журчание маленькой речушки, Кася решила, что на большую обиделась зря. Напридумывала ужасов, напугала себя на ровном месте. Глупо. Она остановилась, чтобы опять посмотреть вниз, туда, где в глубоком овраге тускло блестела вода, лежали тени. Интересно, хотела эта река впадать в другую или предпочла бы собственный путь к океану? Реки никто не спрашивает, а люди свободны в выборе, хотя всё равно допускают ошибки. Кася думала, что у них любовь, а он думал, что хорошо устроился. Наверное, она так тяжело переживала развод потому что рухнул её мир, а не потому, что подлецом оказался её муж. Мама права: вода бежит вниз, а человек от неприятностей. Она убежала. Это хорошо. Главное не вернуться на неправильную дорогу. Это воды не текут вспять, люди со своей свободой воли каких только глупостей не наворотят.

На душе слегка посветлело. Всё равно что долго, тяжело болевший человек, посмотрев однажды утром на градусник, видит, что температура у него нормальная, голове легче, его вновь начинает интересовать мир за окном. Выздоровление начинается с малого, со слабого интереса к жизни за окном.

Кася пошла дальше, к тёткиному дому, опять зазевалась. На этот раз не камень, а яма. Кроссовок ухнул вниз. Хорошо, что сухо, а то изгваздалась бы в грязи.

Странно.

Везде сухо и пыль: здесь, в деревне, по дороге от шоссе, хотя тётя Рипа говорила, что недавно был дождь, потому поливать приходится только водолюбивые огурцы и капусту. В её саду действительно ощущалась свежесть, да и трава у тропинки, что шла к дому от дороги, ярко зеленела. Оказывается, Кася ещё способна была наблюдать и запоминать подробности. Могут дожди идти из маленьких туч над одним конкретным местом? Как по заказу. Доставка дождя. Вежливые пунктуальные курьеры.

На этот раз Кася не мимоходом заметила, а специально присмотрелась и пришла к выводу, что не ошиблась с первого раза. В саду тёти Рипы и немного вокруг всё радостно зеленело: не сгибалось под тяжестью сухой пыли цвета беж, одновременно не гнило-мокло. Всё было, как надо. Кася с любопытством прошлась по дорожкам, заглянула в огород, отделённый от сада лёгким заборчиком. Тётки дома не было, на крыльце стояла палочка, прислонённая к входной двери. Записки Кася не нашла, может не искала, подумала мимоходом, что надо обменяться номерами телефонов, странно, что мама этим раньше не озаботилась.

В доме обволокла приятная прохлада. Кася проголодалась, решила дождаться тётю Рипу, а не самолично обследовать холодильник на предмет еды. Что-то привезла с собой, не вникла, если честно, какие свёртки и коробки мама укладывала в сумку, объясняя, что в деревне всего один магазин, да и тот товаром небогат, к тому же цены в нём выше городских.

На столе стоял стеклянный кувшин с водой. Кася засмотрелась на неё. Прозрачная, а реальность искажает, заслоняет. Школьные уроки физики звучали абстрактно, здесь глазам предстало истинное чудо. Не так всё просто, как раньше казалось, как же всё непросто. Вода манила, одновременно пугала. Даже здесь, в безопасном стекле она оставалась самой собой — непостижимой сутью. Ведь именно она создала всё живое на планете или оно создалось само, только с её милостивого дозволения. Волшебная жидкость. Понять бы ещё, что случилось там, у реки. Не на солнце же Кася перегрелась, что начало чудиться разное, пекло ведь умеренно.

Тётя Рипа вернулась скоро, как раз ходила в магазин. Доставая из сумки покупки, распределяя их куда положено, сказала дружелюбно:

— Прогулялась, вот и хорошо. Картошка, наверное, сварилась. Сейчас будем есть.

Картошка кипела в кастрюде, в летней кухне под яблоней, действительно, была совсем готова. Кася проголодалась, охотно села за стол, давно она не ощущала настоящего, не вымученного аппетита. Волшебные чудеса на время отступили. Только когда налила себе попить из того самого кувшина, вспомнила, как выросшая в деревне однокурсница рассказывала, что они, маленькие, верили в водней. Существ, которые живут в колодцах. Водню просто так не увидишь, только, когда переливаешь воду из общего ведра в своё, она словно выскакивает комом — это и есть водень. Существо магическое и полезное. Если попить такой воды, здоровья прибавится. Водней считали удачливыми, от них и растениям шла польза. Испаряясь на суше, они возносились в облака, оттуда падали в озёра и реки, гуляли, хотя больше любили жить в прохладной, чистой колодезной воде.

Убить их нельзя, удержать тоже. К ним отнесись с добром, они лаской ответят. Такой формировался мир, такая текла жизнь.

Наверное, выпила водня — решила Кася, вот и стал интерес к реальности возвращаться. Она налила ещё воды, почудилось, что та не потекла добродетельной струйкой, а скакнула в стакан мячиком. Кася пригляделась, ничего необыкновенного более не заметила. Решила, что точно почудилась. Мистического в жизни не бывает, одна обыденность, а жаль.

— Расскажи о своих бедах, — предложила тётя Рипа, когда поели и тихо сидели за столом.

Наступил вечер.

Практически незнакомому человеку? О сокровенном? С другой стороны, что она такого может сказать, чего не знает пожилая женщина. У всех же примерно одинаково складывается. Из поколения в поколения. Молодые наивно думают, что они не такие, как их мамки-бабки, особенные, только ошибаются.

— Да и рассказывать нечего. Как не с человеком жила, а с худой болячкой. Видеть его не хочу, слышать о нём не хочу, только всё равно тяжко.

— Дурь его, а сердце твоё. Вдруг не вырвешь, само завянет, дай созреть возможности. Ты не думай ни о чём. Броди по лугам, в реке купайся, может познакомишься с кем, подружишься. Иногда надо взять паузу и ничем себя не напрягать.

— Да я, собственно говоря, так и живу. Маму это беспокоит. Тётя Рипа, а ты веришь в водней?

Спросила, чтобы о своём не говорить, не растравлять почти забытое. Кася не ожидала, что её поймут. Тётя Рипа глянула остро, ясно, чуть улыбнулась.

— Их здесь много. Не тронут, им мало дела до людей. Забавницы.

— Прыгают из кувшина в стакан?

— Не обращай внимания. Все с ними сталкиваются, не замечают обычно. И ты привыкнешь. Иди-ка спать ложись, устала ведь, а утром мир другим покажется, умоется росой, станет чище. И ты с ним.

Спать не особо хотелось, идти куда-то или что-то делать — тоже. Кася поднялась в свою комнату, решила почитать с телефона. В соцсети она последние дни не заходила, опасаясь наткнуться там на Вениамина или что-то от него. На полке оказалось несколько бумажных книжек, старых, чуть пахнущих пылью. Кася взяла одну, испытывая странное ощущение погружения в прошлое. И не всё ли равно, куда уйти от настоящего? Да куда угодно, лишь бы там стало хорошо.

Только улёгшись с книгой на кровать она вспомн6ила о рое пчёл (ос) на шкафу или не на шкафу. Прислушалась. Там было тихо. Улетели совсем или тоже померещились от душевной усталости? Внезапно стало очень обидно: и эти тоже бросили её одну.

— Эх, жу-жу, а вы мне уже начали нравиться! — сказала Кася, обращаясь к шкафу.

Никто ведь её не видел и высмеять не мог.

На шкафу гуднуло сердито, при этом вяло: типа, ты отдыхаешь, спать вон легла, а нам что, не надо?

— Жу-жу, ты здесь? — обрадовалась Кася. — Я почти что начала по тебе скучать. Ты спи-спи, правда ведь, вечер настал, всем пора по кроватям.

Сверху пропело низко и высоко, умиротворяюще, отчего захотелось залезть под одеяло, свернуться уютным калачиком и задремать, изредка приподнимая веки, чтобы проверить, здесь ли комната, в порядке ли Жу-жу. Погрузиться в покой начавшегося выздоровления.

Тётя Рипа предлагала завести друзей, вот она и подружилась с Жу-жу, что бы та собой не представляла, а ещё увидела водней. Увидела помимо этого реку-пиявку, поглощавшую прибрежный мир, так ведь не погиб никто. Разве может быть злой река, если в неё из облаков падают, чтобы нежиться в мягких струях, нагулявшиеся на воздушной свободе водни?

Глава 3

С утра на мостках была тень и сыро, потому Кася решила опять прогуляться к большой воде, проверить, точно ли там пиявка, а не добрая мирная река. Ей казалось, что встала рано, однако деревня уже пробудилась. Женщины делали что-то в своих огородах, проезжали мимо большущие сельскохозяйственные машины. Их необъятная мощь внушала почтительное уважение. Городские машины, если были большими, то делались длинными, их ведь создавали, чтобы вписывались в улицы и узкие полосы шоссейных дорог. Здесь привыкли к простору. Почтительно уступая путь особенно широкой штуковине, Кася сошла на обочину, в шуршащую подсыхающую от росы траву. Новая порция пыли весело, необидно окутала всё вокруг. Кася чихнула, отступила дальше и обнаружила, что стоит на узкой тропинке, уходящей куда-то в тенистые заросли. Значит, ходил кто-то вдоль маленькой речки, вот и Кася пойдёт.

Не донимай комары, в тени было бы вообще славно. Солнце пятнами пробивалось сквозь листву, высвечивало кустики и листики. Тропинка спускалась по косогору, огибая большие деревья, валуны, кучи камней. Казалось, проложили её не для пользы, а для удовольствия. Внизу, где ворчала на поворотах быстрая вода, Кася увидела двоих ребят, сидевших на толстом стволе упавшего когда-то дерева. То есть сначала ей показалось, что сидят подростки, потом разглядела их лучше. Девушка, пожалуй, была сверстницей, а паренёк помладше, скорее выпускник, чем школьник. Оба рыжевато-русые, по-родственному меж собой схожие.

— Привет! — обрадовалась Кася. — Вы тоже здесь на даче?

— Мы местные, — ответила девушка. — Я ветеринаркой на ферме работаю. Меня Зоя зовут. Отучилась и вернулась домой. Брат, Сашка, школу закончил, поступать собирается.

— А я — Кася. Приехала к тёте Рипе погостить.

— Мы знаем! — кивнула Зоя. — Родственница Агриппины Матвеены. Тут все всё знают — специфика.

— Даже немного пугает, — улыбнулась Кася.

— Наоборот. Безопасно. Куда сложнее чем в городе замыслить что-то недоброе. Вон Сашка с ребятами…

— Ой, да ладно! — перебил сестру брат, скорее смущённо, чем сердито.

— Ладно так ладно, — охотно согласилась не выносить сор из избы Зоя, снова повернулась к Касе. — Мы вот только не поняли ещё, как тебя зовут полностью.

Кася своё паспортное имя не любила, хотела даже поменять его, как все теперь поступают, да как-то пока не срослось. Теперь внезапно решила, что обязательно поменяет, раз случай выпал. Развод, фамилию мужа она не оставит, вот и сделает себе совсем новые документы для совсем новой жизни. Мама не рассердится, а больше отчитываться не перед кем.

— Кассандра меня зовут.

— А здорово звучит. Вам надо с Сашкой пожениться. Кассандра и Александр — классная пара получится.

Сашка покраснел и что-то невнятно буркнул, отворачиваясь, хотя только что смотрел на Касю с большим интересом. Зоя пихнула его, чтобы подвинулся, немного пересела сама, освобождая место. Кася охотно опустилась на замшелый ствол, довольно мягкий и совсем не сырой. С новыми знакомыми сразу стало легко и просто.

— Я ещё с первым мужем не развелась, в процессе, так что пока на брачном рынке не фигурирую.

— Так и Сашке не к спеху. Вот выучится на классного автомеханика, начнёт зарабатывать нормальные деньги, тогда о свадьбе подумаем, а пока оба гуляйте-веселитесь-дружите-не деритесь.

— Сама-то всех парней от себя гонишь, — поддел Сашка.

— А мне не надо кого попало, надо, чтобы в тему попало! — весело ответила его сестра. — Мне пока одной хорошо. Когда подходящего найду, тогда в чужой дом перейду. Купаться пойдём?

Кася глянула на небольшую быструю речку, послушала дружелюбный рокот. Тут, вроде как, не утонешь, даже если очень постараешься. Правда, выяснилось, что новые знакомые имели в виду ту, большую реку. Кася слегка заробела, с другой стороны шла ведь одна, а придёт в компании, так что прочь страхи. Ничего не случится. Ну перегрелась на солнце или от нервотрёпки с разводом глюки пошли. Не было ничего страшного. Река, как река.

Наверх подниматься не стали. Выяснилось, что тропинка тянется вдоль берега до самого впадения малых вод в большие, и здесь образовался совсем крошечный пляж под ивами. Сестра и брат разделись и радостно кинулись купаться, только брызги полетели во все стороны. Кася поглядела им вслед, окинула взором берега, этот и тот, протяжённость вольной воды, ничего опасного не заметила, да и ребят никто не пытался съесть, они весело барахтались на мелководье, Зоя махала рукой, приглашаю Касю, Сашка слегка стеснялся, хотя улыбка теперь чаще появлялась на его лице, сменяя насупленное выражение подростковой непримиримости. Дружелюбие обоих окончательно успокоило. Кася разделась, осторожно ступила в мягкие волны. Прохладно. Купальник стал слегка великоват — похудела она от нервного расстройства, а ведь не сразу заметила. Быть может, начала приходить в себя? Проснулись чувства, заработало воображение? Хорошо бы! Избавиться от прожитых в браке лет, как от наваждения, забыть мужчину, который вёл себя не как человек. Забыть обо всех и обо всём, начать жить по-настоящему. Самой для себя. Перестать быть чьей-то прислугой и наложницей. Отмыться от грязных липких рук и сальных взглядов, от мерзких поступков и слов, восстановить цельность душа после очищения. Вот как раз и пригодится большая уютная река, унесёт беды прочь.

Кася решительно шагнула вперёд, плюхнулась в воду, тоже подняв тучу брызг и энергично поплыла на середину, разворачиваясь против течения, чтобы не снесло далеко от пляжа.

Ничего плохого действительно не случилось. Поначалу обожгло холодом, почти сразу кожа согрелась. Кася плыла, жмурясь от солнечных бликов, отфыркиваясь, когда волна попадала в лицо. Ребята что-то кричали. Ей или общаясь между собой. Она не вслушивалась. Их голоса были как якорь: его не видно на дне, зато он прочно удерживает на месте, не даёт течению нести лодку в неуютный океан. Хорошо, славно, свободно.

Облачко набежало, закрыв солнце. Касе показалось, что это не тень пала, а поднялась вода, закрывая горизонт, отгораживая окружающее от особенного мира. Потемнело, попрохладнело. Кася никогда не умела нырять. Плавала хорошо, но с головой погружаться боялась. Почудилось, что речные струи полетели вверх, сплетая там незримый купол, хотя дышалось по-прежнему легко, потому Кася почти не испугалась. С интересом смотрела, как внизу колышутся водоросли: забавные, почти такие же, как наземные травы, зависшие в собственной невесомости. Стайка рыбок держалась против течения, подставив небу тёмные спинки, вот одна вильнула, блеснув серебристым бочком. Захотелось погладить его, обернуть рыбку вокруг запястья сияющим скользящим браслетом, рассмеяться, а потом смотреть, как та, сердито махнув хвостом уходит в свою стаю. Жалуется на Касино безрассудство, скорее всего, забывает секундное приключение. Не просто ведь говорят: память как у рыбки. Ей бы так. Всё забыть, как будто ничего не было. Жить с чистого листа, с потока прозрачной воды.

Здесь так привольно, этот мир так прост. Он ничего не требует, держит снисходительно в мягких ладонях. Остаться бы здесь навсегда, наблюдая, как колышутся водоросли и скользят рыбки, иногда лениво оборачиваться к солнцу, которое сквозь водяную вуаль кажется забавно зеленоватым, совсем не режет глаза, не портит зрение. Здесь так спокойно, никто ничего не требует. Забываются заботы, вспоминается беспечность, которая когда-то была частью жизнь. Сама по себе — как волшебно звучит. Сама для себя — как правильно. Не часть другого. Целое.

Тучка, видимо, ушла, потому что внизу, на дне зазолотился песок, легли на него полупрозрачные тени. Как славно стало и видно всё хорошо, а ещё говорили, что под водой ничего не разглядишь, потому что преломление разное, глаз человека привык к другому. Каждая мелочь проступает, камешки, травинки. И дышать легко. Наверное, никто по-настоящему не пытался попробовать, все слепо верили, что вода душит, но ведь нет. Она окутывает, защищает.

Скользнули ещё рыбки, унесло их куда-то, снова потемнело, на этот раз заметнее прошлого, словно вечер наступил, а то ночь; вода сделалась холоднее, поплыла над песком индиговая синь, рыбки порскнули прочь, водоросли словно таяли в придонных чернилах. Кася забеспокоилась, отчаянно захотела наверх, прочь отсюда. Вдруг поняла, что не в воде она, а словно в воздушном пузыре, потому и дышит легко, потому всё видно. Только нормальные пузыри всплывают, а этот завис в течении, лишь дрейфует лениво, тащит Касю за собой, обволок, как кит проглотил. Переварит, не пустит. Не выгрести руками, потому что не за что зацепиться, не оттолкнуться ногами, потому что не на что опереться.

Как все хорошо плавающие люди Кася не боялась воды, иначе не научилась бы хорошо плавать. Тревога терзала, только не сводила с ума. Паниковать было не время, да и бесполезно. Если вода поглотила, но даёт дышать, значит надо принимать ситуацию такой, какая она есть, искать выход логикой, а не бессмысленными телодвижениями. У рыб вон тоже имеется воздушный пузырь, пусть внутри, не снаружи, поэтому они могут всплывать к поверхности, даже ловить там насекомых, а могут опускаться ко дну, кушать травку. Кушает же здесь кто-то травку, раз она растёт. Рыбки могут верх-вниз и Кася сможет, надо пытаться. Страх на пользу, когда ты далеко от беды, есть смысл делать ноги, а когда влипла по уши, делай плавники и выгребай куда хочешь со всем своим удовольствием.

План легче оказалось придумать, чем осуществить его на практике. Кася изо всех сил пыталась поднять себя на поверхность вместе с захватившим её непонятным воздухом. Он не поддавался, упруго встраивался в течение, стремился быть там, где он есть. Как придонный лёд в каком-то северном рассказе. Вспомнив давно прочитанное, Кася решила, что реагирует неправильно. Надо действовать как лёд из чужой истории: сначала опуститься туда, к относительно твёрдой, хотя бы ощутимой материально поверхности, толкнуться изо всех сил, вот тогда всплыть. Рыбки действуют иначе, да ведь они-то с пузырём всю жизнь живут, привыкли им уверенно пользоваться, а Кася пока нет. Ничего, она научится. Всему. Заново.

Вниз всегда проще, чем вверх — закон природы.

Было очень страшно падать, вот точно так же она опускалась в глубины своей депрессии, не знала, желать ли ей выплыть или спокойно остаться на самом дне. Да, там нет солнца, но ведь можно потихоньку дышать. Там никто не достанет. А хочет она, чтобы погружение случилось навсегда? Стоит оно того? Жизнь понемногу изменилась к лучшему. Она приехала к тёте Рипе, здесь так привольно и пусто. Она познакомилась с Зоей и её забавным младшим братом. У неё даже есть Жу-жу, которая живёт над шкафом, поёт мирные песни и совсем не кусается.

Пора выплывать.

Было невероятно трудно. Страх не страх, казалось, не хватит сил, а чернила цвета индиго растворят её без следа, как поглотили водоросли, станет она пустой тенью на дне водоёма жизни. Никто, никак, никакая. Вообще-то звучало заманчиво, но Кася барахталась. Она смогла оттолкнуться, когда почуяла под ногами дно, солнце наверху сделалось ярче, словно вода отмывала его от тины. Ещё миг, голова вырвалась на поверхность, расплеснулись в разные стороны волны. Пузырь повисел вязкое мгновение смурной тенью, потом исчез. Лопнул или растворился. Кася жадно вдохнула внешний воздух. Мир наверху выглядел невероятно ярким, с иголочки новым. Как по-иному смотришь на поверхность, когда удалось выбраться из глубины.

В ушах грохотало, потом звук рассыпался на крики. Кася обернулась, обнаружила, что течением её всё же изрядно снесло, а кричат и машут руками Зоя и Сашка. Они стояли на мелководье, по грудь в воде, испуганными и потрясёнными не выглядели, весело улыбались.

— Ну ты сильна нырять, Кася! — сказала Зоя. — А я вот побаиваюсь. Сашка уже рвался тебя спасать, правда, мы видели, как ты плывёшь. Как рыбка. В своей стихии. Особенно не беспокоились.

Сашка буркнул что-то, сердито отвернулся. Наверное, обижался на сестру за лишнюю откровенность. Кася улыбнулась, тоже помахала рукой и уверенно, как рыбка, поплыла к берегу. Холод не отпускал, страх плескался вокруг волнами, зато сознание работало отстранённо, трезво. Получается не века она тонула во враждебной стихии, меньше минуты. Всё почудилось? Пузырь, в котором можно дышать, но который не отпускает, чернила внизу, холод, ощущение присутствия некой враждебной, хотя вялой, ненастойчивой сути? Хорошо бы это был только сон, мимолётная галлюцинация от кислородного голодания организма. Всё прошло.

Став на дно рядом с приятельницей, Кася оглянулась. Чудилось, что река, недовольная тем, что упустила жертву, тянется следом чернильными щупальцами дна. На воде весело плясали солнечные блики. Река была обычной рекой или стеснялась быть пиявкой при местных людях. Они тут жили, с ними приходилось считаться.

— Да ты совсем замёрзла! — воскликнула Зоя. — Вылезаем быстро на берег. Пришла пора поберечься, а то заболеете, ребята, всем больные уколы пропишу.

На берегу было тепло. Как всегда, после долгого пребывания в воде, тело на воздухе казалось тяжёлым, чужим. Кася села на песок, накинула платье на плечи. Холод льдинками звенел внутри, кожа начала постепенно согреваться. Что бы там ни было, оно прошло, пусть там и остаётся.

Кася постелила платье, легла на него, как на одеяло. Помнётся, да и пусть. После всего пережитого нахлынула минутная эйфория. Кася попала в неясную, даже страшную ситуацию, уверенно превозмогла её, справилась. Сама выбралась из ловушки, не потеряв присутствия духа, не поддавшись паническим настроениям. Даже если ей померещилось, а на деле не было ничего — это неважно. Важна победа над своей слабостью, не над обстоятельствами. Поверишь, что всё будет хорошо и всё будет хорошо. Пусть не сразу.

Зоя разбудила, когда ей надо было на смену, а брату на подработку. Кася на миг устыдилась, что здесь все трудятся, тогда как она — безмятежная дачница. Решила непременно помочь тёте Рипе с огородом, потому что тут всегда заботы, отдыхать вообще некогда. Надевая платье, посмотрела на реку. Вода была как вода — мокрая на вид. Не лезли ниоткуда чернила цвета индиго, клыки тоже не показывались. Царила мирная картина предвечерней тишины.

Разбежались на полдороге, договорились непременно встретиться завтра. Зоя долго махала рукой, Сашка привычно стеснялся, хотя на некотором расстоянии, как будто, меньше. Расставшись с новыми приятелями, Кася медленно пошла домой. На душе впервые за долгое время было спокойно и относительно пусто. Боль отступила или Кася к ней притерпелась. Теперь она могла обстоятельно размышлять, пережила тот мучительный период, когда всё было неимоверно плохо, терзало чувство вины, которое ничуть не терзало того, кто действительно был виноват.

Кася вспоминала, как узнала об измене, как растерялась, вообще не понимая, что теперь делать. Засекла не переписку в телефоне, заходы на левые сайты — что-то, что можно объяснить шуткой, случайностью. Увидела своими глазами. Она ехала на автобусе, когда должна была быть на работе. Сейчас даже не помнила, как так вышло: отпросилась зачем-то или требовалось посетить филиал. У неё многое тогда вылетело из головы, да почти всё. Автобус тащился мимо парка и именно там, возле входных ворот, Вениамин стоял в обнимку с совершенно неизвестной женщиной. Его ладони по-хозяйски лежали на её теле, она ничуть не возражала, улыбалась, заглядывала в глаза, млела.

Кася забыла, куда ехала и зачем, вообще отключилась от внешнего мира. Действовала с механической целеустремлённостью запрограммированного робота. Выскочила из автобуса на ближайшей остановке, поспешила назад. Не опоздала. Парочка ещё миловалась. Кася подошла так близко, что услышала смешки-поцелуйчики. Сообразила, что её могут заметить, укрылась за широким корпусом толстого мужчины, вперевалочку шагавшего мимо парка.

Нет, ей не почудилось. Не посторонний, случайно похожий мужчина, а её Вениамин, её муж, пребывал в парке в чужих объятиях. Его лицо и фигура, его интонации, да что там — его штаны и рубашка, которые она стирала и гладила, стараясь, чтобы её мужчина выглядел аккуратным и красивым. Для кого старалась? Вот теперь только узнала — для кого.

Личность незнакомой разлучницы не интересовала Касю совсем. Как и где у них закрутилось, не волновало. Обычная женщина, которой тоже наверняка врали с три короба. Виноват был только он один. Мерзкий изменщик. Кася услышала достаточно, не хотела, чтобы её застукали за слежкой. Была слишком растеряна, чтобы адекватно реагировать, случись ей столкнуться с парочкой нос к носу. Повернулась и пошла домой, потом только сообразила, что надо было их сфотографировать, записать разговор. На всякий случай, в качестве вещественного доказательства реальности происходящего. Впрочем, не каждый день любимый муж раскрывается в роли предателя. Простительно упустить момент.

Кася продержалась до самой квартиры, лишь переступив порог, позволила себя стать слабой. Села прямо в прихожей на крошечный диванчик для обувания и разрыдалась. Наверное, зря.

Следовало твёрдо взять себя в руки, посоветоваться с мамой, разработать план компании, собрать улики, чтобы потом, холодно и чётко предъявив их Вениамину, властно указать ему на дверь. Будь у неё время успокоиться, наверное, так бы и поступила, но прийти в себя толком не успела, в разобранном состоянии не хотела ни с кем говорить, а пока собралась, заявился Вениамин. Она полагала, что проторчит на свиданке допоздна, ясно стало где он задерживался «на работе» и почему. Видимо, у другой женщины оказались на этот вечер другие планы. Любимый муж явился, когда она ещё только пыталась унять слёзы и начать здраво соображать.

Глава 4

Он отпер дверь своим ключом и ввалился в квартиру, принеся с собой запах чужих духов. У Каси заложило нос, различить бы его не смогла, зато он считывался в вальяжной самодовольности движений мужчины, в чуть незнакомой манере носить куртку. Увидев рыдающую жену, Вениамин бросился к ней, присел на корточки, взял за руки, пытливо пытаясь заглянуть в глаза. И столько горячей озабоченности, тревоги и нежности выразилось на его лице, что Кася почти поверила, что видела галлюцинацию, а не измену. Слишком сильно хотела верить! Сердце взвыло безумной надеждой, почти заглушив голос рассудка. Слова сорвались с языка, она мгновенно пожалела, что не смогла их удержать:

— Я всё знаю, Вениамин. Про твою любовницу. Про твою ложь.

Пожалела, что сказала, почти убедила себя, что обманулась, обидела пустыми обвинениями, только жадно вглядываясь в родное лицо, увидела на нём не искреннюю растерянность невиновного человека, а жёсткую собранность опытного обманщика. Выражение мелькнуло, почти сразу исчезло, зато чёрная эта тень ей точно не померещилась. Проступило сквозь маску добропорядочности гнилое нутро, дохнуло холодом, как в сельском доме, когда хозяйка поднимает крышку люка, ведущего в подвал.

— Не понимаю, милая, о чём ты? — спросил Вениамин, вот теперь старательно изображая нужную долю растерянности.

Прежняя Кася не различила бы искусственности его интонаций, поверила бы с безоглядностью влюблённой дурочки, только пережитый недавно стресс словно включил внутри независимый индикатор. Так ведь бывает. Гибельный случай встряхивает организм, пробуждая скрытые способности, оттачивая момент выживания. Кася оставалась обычной растерявшейся от предательства женщиной, одновременно хладнокровной наблюдательницей. Она видела микровыражения лица, слышала оттенки интонаций, ощущала липкую, холодную ложь души.

Вениамин утешал её горячо, почти не оправдывался, наверняка чтобы не усиливать подозрений, называл глупышкой и фантазёркой; его руки обнимали по-прежнему крепко, только везде теперь звучала фальшь.

А потом он принялся раздевать её, жадно целуя, тиская, блея что-то о любви. Тупо полагая, что постель всё уладит. Большего идиотизма Кася и представить бы себе не сумела. Более мерзким и чужим Вениамин стать уже не мог. Она сопротивлялась, вначале осторожно, муж лишь усилил напор, стал настойчив и груб, грязно шептал в ухо:

— Ты же хочешь, я вижу, ты вся загорелась, а то я не знаю мою пылкую девочку!

Не знал он её от слова совсем, только Кася поняла внезапно, что и сама себя не знала до вот этой минуты. Верила, как дура, в любовь-морковь, обманывала себя, потому что хотела обмануться. Не дорогой человек был рядом, а вонючий огрызок в придачу к потной туше.

Вспомнилось давнее. Они тогда только поженились, Кася позвала мужа ужинать, ласково сказала:

— Веник, всё готово, мой руки, садись за стол.

Он вошёл в кухню агрессивно угловатый, схватил, встряхнул:

— Не смей называть меня так! Никогда больше не вздумай!

Глаза его горели злобой, на предплечьях позднее расплылись синяки от его жёстких пальцев. Кася тогда испугалась, хотя потом решила не обращать внимания на неприятный инцидент. Сама виновата: не подумала, что уменьшительное имя мужа звучит потешно, его, наверное, в школе дразнили, вот и психанул. Можно понять и простить. Сорвался — успокоился. Не сразу сообразила Кася, что ответной деликатностью Вениамин не озаботился. Хотя она не раз просила не называть её глупышкой, потому что ей неприятно, муж снисходительно объяснял, что он ведь ласково, любя, потому обижаться не стоит.

Как много прощает любовь, когда она есть, как много накапливается неувязок, когда она проходит.

Вениамин с его грубым напором напугал так, что Кася прекратила сопротивление, помнила безумный мужской взгляд, безобразные синяки на коже. Она позволила себя изнасиловать, чтобы выжить здесь и сейчас, уйти-убежать не покалеченной. Муж, естественно, решил, что всё уладил, и его дурочка-жёнушка перестанет выносить ему мозг, продолжит молча обслуживать, даже если с любовницей придётся на время расстаться. Кася словно слышала его липкие мысли, когда грубые липкие руки её отпустили. Когда Вениамин утром ушёл на работу, Кася позвонила начальнице, попросила отпуск по семейным обстоятельствам, хоть платный, хоть за своё счёт, собрала самые нужные вещи и уехала к маме.

Она боялась оставаться наедине с мужем, она сбежала из своей собственной добрачной квартиры, на которую муж не имел никаких прав. Она очень испугалась, даже в мамином жилище чувствовала себя беззащитной. Не отпирала дверь, не посмотрев заранее в глазок. Когда Вениамин притащился выяснять отношения, и Кася увидела его сквозь крошечное искажающее реальность окошечко, она тихо отошла в глубину квартиры, с ужасом ожидая, что Вениамин начнёт выламывать дверь, когда она не откроется, устроит безобразный скандал. И выдержит ли дверь?

Вениамин, как ожидалось, начал скандалить, оря матом, стуча ногами и кулаками в тонкую преграду. Хорошо сосед-спортсмен вышел на площадку, потребовал не шуметь. Его мат оказался круче вениковского. Ещё бы, при таких-то широких плечах! Вениамин ушёл. Он возвращался раз за разом, теперь не стучал и не орал, опасаясь соседа, пробовал умильно уговаривать, притворялся безумно влюблённым в жену, случайно оступившимся с любовницей. Лгал. Только теперь Кася не обманывалась, отчётливо слышала его фальшь, поражалась, как не ловила её раньше. Пожалуй, вся их совместная жизнь была ложью. С самого начала.

Вениамин пытался подкараулить её возле работы — сослуживицы рассказывали — от бесполезно потраченного времени злился ещё больше. Кася теперь жаждала только одного: чтобы он навсегда ушёл из её жизни. На всякий случай сходила к врачам, сдала все анализы, не спала толком ночами, пока не получила результат. К счастью, оказалось, что она здорова, и вот эту единственную удачу не хотелось упускать из рук. Она сказала себе, что никогда больше не впустит в свою жизнь этого мужчину, хотя однажды чуть было не нарушила зарок.

Муж оказался настойчивым, упорным и умильным, Кася снова едва не поверила, что руководит им глубокое подлинное чувство. Он перестал агрессировать, приносил букеты под дверь квартиры. Как-то, подловив Касю, когда она возвращалась из магазина, повёл себя прямо как джентльмен: помог донести сумки, был уступчив, нежен, ни разу не обозвал глупышкой. Кася боялась, что он попробует силой ворваться в мамину квартиру, но он даже не переступил порог, поставил сумки в переднюю и деликатно шагнул назад, на площадку. Кася смято поблагодарила, захлопнула дверь, долго не могла нащупать замки-засовы, когда добралась до них, закрыла-закрутила все.

А Вениамин не ушёл, вновь принялся лить елей слов. Говорил сквозь дверь, позволяя жене ощущать себя в относительной безопасности запертой квартиры, значит, внимательно слушать, повторял проникновенно, что по-прежнему любит, что, если она тоже его любит, должна простить. Милые бранятся только тешатся, разумные понимают, что никто не гарантирован от ошибок, что все живые люди, что там давно всё закончено, ещё даже раньше, чем Кася всё раскрыла. Она наблюдала прощание, она ничего не поняла. Женщины так эмоциональны, что не видят ясно вокруг них происходящего, вечно воображают себе нереальные ужасы, из любой случайности делают неверные выводы. Он, любящий муж, готов простить её заблуждения, ведь это она не со зла, от неумения рационально по-мужски мыслить. Его чувствительная нежная Кася стала жертвой игры воображения.

И ведь Кася едва не поддалась чарам. Всё же она любила. Непросто разом расстаться с тем, кто долгие месяцы был самым близким человеком, с кем она хотела прожить жизнь, от кого родить детей: двух девочек и двух мальчиков. Вместе состариться, умилённо наблюдая взросление внуков. Она хотела обычного женского счастья, а получила обычную женскую беду. Муж её не любил, он притворялся, потому что любящие не изменяют, им в голову не придёт, тем более в сердце, раз оно занято. Любящие не сводят любимых с ума, сознательно и чудовищно искажая реальность липкой ложью.

Да, она едва не растаяла от слов. Рана оказалась слишком свежа, а залечить её проще всего было примирением, вернуть старый порядок потому, что это порядок.

Мама поддерживала чем могла, хотя навязывать своё мнение не пыталась. Единственное, что советовала, так это хорошо подумать, всё взвесить и не решать в горячке эмоций. Рациональное мышление — сильная сторона женщины, вот пусть и прибегнет к проверенному средству. Вениамин и к тёще подкатывал с конфетами-букетами, получил жёсткий отпор. Вмешиваться она не будет, дело это исключительно их двоих, внутрисемейное.

Об истинных побуждениях Веника заговорила сослуживица, с которой Кася случайно встретилась на улице. Конечно, спросила, чего коллега так резко сорвалась в отпуск: не в график, хотя в сезон. На работе гадали, строили версии. Кася честно сказала, что причина — предстоящий развод. Необходимость подготовиться к нему материально и морально. Женщина не особо удивилась, кивнула и заговорила о вещах важных, которые Кася обдумать пока толком не успела:

— Квартира твоя? Помнится, ты говорила, что жила самостоятельно, а любимый муж с чемоданчиком пришёл.

Кася специально ничего такого коллегам не рассказывала, но ведь факты сами собой всплывают, когда люди болтают в перерыве, а то и за работой. Там знали, что у неё своя собственная квартира, доставшаяся от бездетных родственников или как-то так.

— Моя, — ответила Кася.

Она действительно числилась единственной владелицей жилплощади.

— Мужика к себе не прописала? Есть у него свой недвиж?

— Нет. У него есть, кажется, жильё в другом городе, он его сдаёт, копит нам на новую большую квартиру.

Кася машинально повторила приятельнице Вениковы слова, именно тогда у неё зародились сомнения. Раньше всё принимала на веру, чтобы не прослыть меркантильной бабой из дебильных мужских шутеек, а теперь задумалась. Было у него что реальное в заводе или по мужскому обыкновению он врал? Не просто так ведь несколько раз заводил разговор о том, чтобы Кася зарегистрировала его на своей площади, а то не как муж и жена живут, а как чужие. Однажды вообще предложил ей переписать на него долю, а он-де перепишет на неё часть собственной квартиры. Брак их окрепнет, горизонты раздвинутся. Хорошо, она тогда не согласилась. Дескать, всё равно будут продавать свои квартиры, большую общую покупать, нет смысла делиться временным — лишние траты и хлопоты, путаница с документами.

Распрощавшись с сослуживицей, Кася всё думала и думала. Обманщик в одном, обманщик во всём. Кто предал раз, в другой предаст. Был у Веника свой ресурс или не был, пользовался-то он её ресурсом. Жили в её квартире, коммуналку он оплатил раз или два за всё время, еду и прочее покупала она. Веник давал иногда немного денег на хозяйство, при этом всегда делал сложную мину: я так щедр, хотя тут вовсе никто и звать никем. Короче говоря, жил на её счёт и при этом её же заставлял чувствовать себя виноватой. На словах всё выходило пополам, на деле её деньги и жилплощадь были общими, его — только его. Он копил на общее светлое будущее, да только клал на свой счёт, а может быть, Кася подумала об этом только теперь, прятал куда-то подальше, переводил на маму-папу, чтобы ничего не делить при возможном разрыве и от всего отпереться. Свекровь жила далеко, Кася видела её всего раз, совершенно не знала, но ведь, как всякая мать, та наверняка станет на сторону своего ребёнка, а не чужого.

Получается, что любимый муж подъедался как клоп, высасывая всё, что только можно из жены, да ещё готовился наложить лапу на её недвижимое имущество, как постепенно прибирал к рукам движимое. Как хорошо, что она не поддалась на уговоры. Пока не поддалась, ведь думала уже о том, что у супругов всё должно быть общее, не годится жадничать. Веник её постепенно продавливал, заявляя с горечью, что он — примак (вытащил даже на свет старинное неприглядное слово), что его не любят, что женщины жадные до добра, так и норовят облапошить мужчину, жить за его счёт.

А она почти поверила, что недостаточно хороша и предупредительна, что действительно, мужчину унижает создавшееся положение. Он ведь копит на их счастливое будущее, а она к нему без души. И где теперь то будущее, в чьих закромах и карманах? Ей точно не рубля не достанется, зато вся вина рухнет на плечи: не он подлый изменщик, а она не сумела сохранить семью. Кася и прежде нарывалась на подобные высказывания от знакомых, особенно Вениковых, так что печаль её ширилась и росла, а силы убывали.

Мама поддерживала и окружала заботой, а то Кася совсем пала бы духом. Временами она всерьёз верила, что была плохой женой и действительно во всём виновата, наступали воистину скверные минуты. Кася принималась перебирать дни их совместной с мужем жизни, вспоминать свои промахи и его достоинства. Приходилось вновь и вновь повторять себе, что виноват всегда тот, кто предал. Если жена разонравилась, скажи об этом честно и уйди, а не подличай исподтишка. Плохая или хорошая Кася честно исполняла свой долг, нечего с неё спрашивать.

Юристка, к которой Кася обратилась за советом, подтвердила, что квартира, как добрачная собственность, как принадлежала, так и будет принадлежать Касе, муж на неё претендовать не сможет. Совместно же нажитое имущество подлежит разделу. Это если удастся его отследить, как поняла Кася. В последнем она теперь совсем не была уверена. Да ещё временами считала себя не правой в том, что готова претендовать на половину общего скарба. Вениамин изрядно понизил её самооценку, разъедал суть, как кислота разъедает ткани, подчинял её своей воле, прибирал к рукам, как вещь. Вот и вся его любовь — на поверку сплошная меркантильность, в которой он обвинял других.

Череда наездов, наскоков и прочих закидонов мужа продолжалась, наверное, меньше двух недель, только вымотала изрядно. Кася ловила себя на том, что страшится малейшего шороха, крайне неохотно выходит за дверь, а по квартире бродит, как заблудившееся привидение. Вениамин же словно расцветал в процессе непростого расставания. Складывалось ощущение, что он наедался её отчаянием как домашними обедами: ходил полный, румяный. У него лоснилось лицо, блестели губы, хотя в глазах сквозь типичное для него туповатое безразличие мутно проступала злость. Видела Кася прежде, как отвратителен этот мужчина? Любовь глаза застила, теперь она начала выздоравливать от больного чувства. Она очень надеялась, что правда поправляется, а не обманывает себя, потому что сил уже нет терпеть сложившуюся ситуацию.

Веник то орал, то рыдал, то умильно уговаривал. Кася не знала, что он выкинет в следующий момент, отчего чувствовала себя в постоянном напряжении. Иногда она подумывала вернуться. Сделать это затем, чтобы всё прекратилось. Началась ровная жизнь, а не кочки и ухабы. Уговоры проникали в сознание, точили его как гниль точит плод. Иногда всерьёз казалось, что у Вениамина действительно к ней честная светлая любовь, а оступился и изменил случайно. Соблазнили, да и вообще мужчины по природе полигамны, это женщины по той же природе моногамны, а он и так держался долго, поступая против законной глубинной мужской сути. Кася не знала, чему верить, но мама заметила едко, что если женщины моногамны, то мужчины, видимо, полигамны друг с другом. Иначе с кем?

Кася поняла, что готова поверить в любой идиотизм, лишь бы расслабилась сжавшаяся внутри пружина несчастья. Нельзя ни на что решаться, когда в голове полный беспорядок, сложно понять собственные мысли, желания. Нельзя ни на что решаться, пока она не успокоится, не отдохнёт, не сможет рассуждать взвешенно. Смиренно-ласковый Веник пугал ещё больше оруще-визжащего. О том, как придётся выдворять его из своей собственной квартиры Кася боялась даже думать. Веник своей душной настойчивостью пронял даже соседа-спортсмена, хотя не так, как хотелось бы. Сосед на Касю начал глядеть сурово, а на Веника добродушно-снисходительно. Мужчина никогда не поймёт, каково приходится женщине в этом мужском мире. Да и не захочет.

Кася и сама подумывала уехать куда угодно, лишь бы уехать, когда мама предложила навестить в деревне тётю Рипу. Выход это был из положения или не выход, Кася уже не задумывалась, согласилась спрятаться от Веника до лучших времён.

Глава 5

Сейчас не жалела. Она начала оживать внутри, а не просто делать вид, что всё у неё в порядке. Она начала узнавать себя прежнюю, не измученную сначала браком, потом его последствиями. Думать о будущем стало проще, хотя пока не хотелось. Гораздо больше прежних забот занимали сейчас новые знакомства. Не только тётя Рипа, Зоя и Сашка. Кася хотела бы узнать, как ближе сойтись с Жу-жу, кто она вообще такая, вникнуть, что происходит с водой в реке, как водни обживают этот мир. По сравнению с простыми сельскими чудесами, городские беды выглядели стёртыми, почти пустыми. Так и следовало на них смотреть. Выдворить бы только Веника из своей квартиры, да так, чтобы дорогу туда забыл. Прежде была мысль попросить соседа-спортсмена подстраховать в процессе, теперь поняла, что мужчины ей не помощники. Мама твёрдо брала её сторону, только что они могли сделать? Две хрупкие женщины против молодого отъетого мужика? Участкового попросить? Так ведь тоже мужик, будет Веника жалеть, а её осуждать. Посмела против мужа пойти за пустячную провинность, да ещё и выгнать его хочет из нагретого места. Закон, конечно, на её стороне, да толку от того? Никто ведь не запретит Венику портить ей жизнь, а он явно постарается её испортить в отместку за утрату жилья и обслуживания.

Вернувшись домой, Кася с удовольствием и почти умело прополола грядку, под руководством тёти Рипы подрезала помидоры, а потом умывалась у мостков, плескаясь водой такой прозрачной, приятно пахнущей тиной.

— Водни, не сердитесь, я играю с вами, вреда никакого не причиню, и вы мне не чините.

Возможно, её слышали и понимали. Касе было всё равно, она чувствовала себя почти счастливой. По лестнице наверх бежала вприпрыжку, в комнате так же спокойно и уверенно, как на пруду с воднями, заговорила в Жу-жу:

— Привет! Извини, что помешала тебе дремать! Спой мне песенку как умеешь. Если сама захочешь, конечно.

На шкафу какое-то время царила тишина, потом оттуда донёсся звук. Не привычное жужжание, а словно тягостный стон. Гудение на низкой ноте потянулось сквозь комнату, замерло. Кася тоже испуганно замерла с кофточкой в руках, которую она как раз планировала натянуть на себя. Затем и поднялась наверх, чтобы переодеться.

— Жу-жу, у тебя всё в порядке? Я бы залезла посмотреть, но ведь ты не показываешься. Милая не пугай меня, я уже к тебе привыкла. Буду скучать, когда уеду обратно в город.

Там на полминуты стихло, потом вновь загудело. Безостановочно, тревожно.

Кася поспешно довершила переодевание, придвинула стул к шкафу, взлетела на него. Звук не переместился к окну, как случалось раньше, остался на месте, приблизился, набрал силу. Кася опять ничего не видела: ни предметов, ни теней, зато слышала отлично. Что-то с Жу-жу было не так, что именно? Как разобраться? Кася поняла, что сама задачу не осилит, сбежала по ступеням. Тётя Рипа нашлась в саду, среди кустов чёрной смородины, ещё не поспевшей, остро, свежо пахнущей. Кася заколебалась на миг, представив, какой будет смотреться дурочкой, заведя серьёзный разговор о том, чего быть не может, потом вспомнила, что водней тётя Рипа признала существующими, вряд ли её сильно смутит живущее на шкафу невидимое нечто. Кася подошла ближе, невольно понизила голос:

— Жу-жу. Она сегодня не так жужукает. То есть утром всё ещё было нормально, а сейчас совсем другой звук. Мне это не нравится.

Пожилая женщина неспешно выпрямилась, зафиксировала в безопасном положении лезвия секатора, которым срезала засохшие ветки.

— Что именно изменилось?

Кася, обрадовавшись, что её не подняли на смех, быстро ответила:

— Словно гудит или стонет. Мурашки по коже от этого гудения. Хорошо бы это просто к дождю.

Тётя Рипа покачала головой:

— Вряд ли. Если тебя звук беспокоит, значит, есть причины для беспокойства. Вот и постарайся всё прояснить. Для начала маме позвони. Если у тебя ничего плохого не случилось, возможно, случилось у неё.

Кася поспешно закивала, вихрем вернулась в свою комнату, где на столике у окна лежал телефон. Мама обычно звонила поздно вечером, чтобы днём не отвлекать дочку от развлечений, они немного болтали. Кася не успела взять аппарат в руки, как он запел-заиграл сам. На шкафу затихло, словно Жу-жу давала ей возможность сосредоточиться.

— Алло!

— Касенька, милая, хорошо, что я тебя застала. Думала, купаешься-загораешь. Хотела вообще смс написать, тем ограничиться.

— Что случилось мама?

Мама объяснила коротко и чётко, как она умела, что позвонила недавно её сестра. Она попала в аварию. Вроде ничего особо серьёзного нет, но помощь, тем не менее, ей потребуется. На работе мама договорилась, ей дадут за свой счёт, завтра утром выезжает. Билет на поезд купила.

— Мне вернуться? — спросила Кася.

Питомцев-животных мама не держала, зато в квартире все окна были заставлены комнатными цветами, их требовалось поливать.

— Ни о чём не тревожься, сосредоточься на себе. Я соседку попросила. Она придёт, польёт. У неё своих растений полно, развела с тех пор, как продала дачу. Она это дело любит и разбирается. Как ты там?

Кася ответила, что у неё всё в порядке, познакомилась с девушкой своего возраста и её братом, они чудесно провели вместе время на реке. Мама не на шутку обрадовалась за дочь, хотя явно переживала за сестру. Разговор завершился на бодрой ноте. Кася успокоилась. Тётя Марина жила в другом городе, приезжала нечасто, Кася её мало знала, да и, по маминым словам, ситуация складывалась относительно некритичная.

Отключившись и положив телефон на столик, Кася повернулась к шкафу.

— Ты меня об этом предупреждала? Только об этом? Ничего больше? Жу-жу?

Ответа не последовало. Наверху затихли, словно сами точно не знали и не стремились ввести в заблуждение других. Может быть, Жу-жу решила, что переборщила с паникой, зря напугала подругу и теперь стеснялась? Кася внутренней тревоги больше не ощущала, потому не стала приставать к Жу-жу, спустилась вниз пить чай. Они вместе с тётей Рипой соорудили бутерброды и перекусили. Кася от души наслаждалась тем, как просто тут относятся к пище. Веник был назойлив, привередлив и прожорист. Он бесконечно зудел, что, если она его любит, то обязана о нём заботиться. В первую очередь кормить домашним, вкусным, обильным. При этом он не стеснялся критиковать. Кася не считала себя особо умелой кулинаркой, но все хвалили её супы и котлеты. Только Веник придирался. Невыносимо кротким голосом сетовал, что суп жидковат или густоват, а котлеты прожарены не так, как он любит. Больше всего Касю доставала его безграничная уверенность в том, что жена, ко всему прочему, должна обязательно печь домашнее печенье и делать домашние торты. Ведь это основа счастливого брака — накрытый красиво стол, любовно приготовленные яства на нём.

К выпечке у Каси душа особо не лежала, её устраивала магазинная продукция, тогда как Веник утверждал, что там сплошь пальмовое масло и прочие вредные ингредиенты. Он просто обязан позаботиться о её и своём здоровье.

Невредные ингредиенты стоили дорого, да ещё пришлось учиться с ними обращаться. Кася перепортила немало продуктов, пока наловчилась, а ведь покупала их за свои деньги. Веник на еду давал мало, сжирал раза в два больше, чем приобреталось за его копейки. Торты у Каси выходили вкусные, хотя несколько корявые. Веник мягко указывал ей на недостатки, хотя иногда всё же хвалил. В итоге Кася чувствовала себя либо постоянно виноватой, либо почти счастливой от того, что хоть сегодня её не виноватят.

Лишь теперь, уйдя от мужа, а главное отдалившись от него расстоянием, проеханном на пыльном междугороднем автобусе, Кася поняла в каком нервном напряжении жила в браке. Это было как шагать по болоту: твёрдая кочка попадётся под ногой или разверзнется бездна. Как сидеть в окопе и не знать прилетит тебе пуля-осколок или пронесёт их мимо. Даже живя у мамы она не могла по-настоящему расслабиться, потому что Веник постоянно ползал где-то рядом, то озлобленно-агрессивный, то умильно-добренький. Лишь уехав в деревню, адреса которой Веник не знал, Кася смогла вздохнуть полной грудью, начала, только ещё начала, соображать, как плохо ей было в токсичном браке, как хорошо ей будет, когда она от него окончательно избавится.

Далеко вперёд не заглядывала. Да, она всё так же хотела иметь счастливую семью и родить четырёх детей, только задача откладывалась. Рожать от Веника было бы безумием. Хорошо, что она вовремя опомнилась от ослепления, толкнувшего в неполноценный брак.

Касе приходило в голову, что неизвестная женщина, которую она даже толком не разглядела в день, казавшийся тогда последним перед концом света, оказала ей, сама того не ведая, услугу. Пожалуй, имело смысл ответить добром на добро: найти её и предостеречь. Если женщины перестанут закрывать глаза на беспредел, творящийся в брачном мире, начнут активно помогать подруга подруге, быть может, Веники выметутся как класс, перестанут разевать роток на чужой кусок, отжирать его у жены и детей. Начать с малого, а там… Вдруг мужчины опомнятся, попытаются стать лучше. Попробуют роль нормальных отцов, а не доноров спермы, нормальных мужей, а не инфантильных захребетников. Хотя, когда ещё такое чудо случится?

Пытаясь осмыслить свои заботы, Кася опять разволновалась, даже руки немного тряслись, пробудился мучивший её последние недели страх. Следовало принимать меры. Кася решила пойти искупаться. Во-первых, пройдётся, а ходьба успокаивает, во-вторых, окунётся в тёплую предвечернюю воду, а это тоже полезно, в третьих, посмотрит как там поживает река. Что ей, Касе, предстоит сделать, чтобы изгнать из себя страх глубины, примириться с водой, именно с большой водой, а не с маленькими добродушными воднями.

Кася поднялась в свою комнату, чтобы оставить телефон и прихватить полотенце. Прислушалась. На шкафу молчали. Жу-жу словно раздумывала, что ещё такое отчудить, хотя о несчастье, пусть непосредственно Каси не касавшемся, предупредила. Значит, умеет. Кася хотела заговорить, поболтать с Жу-жу, услышать пусть не совсем ясный ответ, потом передумала. Пообщаются перед сном, если вернётся не слишком поздно, а пока полезно сосредоточиться на одной конкретной задаче, а не распыляться между двумя, пытаясь осмыслить, что Жу-жу сказала или хотела сказать.

— На речку? — спросила тётя Рипа.

Она сидела на крыльце, перебирала какие-то луковицы или картофелины — Кася к стыду своему не поняла, что это за овощ и овощ ли вообще.

— Да, искупаюсь. Раз приехала в деревню и погода хорошая, надо пользоваться моментом.

Тётя Рипа смотрела как-то уж очень внимательно. Хотелось выложить ей всё, спросить совета, но Кася понимала, что даже не знает толком, что такое излагать. Насколько реальны были ощущения в реке, насколько безумна сама мысль, что река не только энное количество воды, смирно текущее между песчаных берегов, а как бы магическая машина. Ну вот, даже слов нормальных не нашлось. Хотя вода крутит турбины на гидроэлектростанции, создаёт энергию, почему бы ей в свободное время не замутить что-то для себя? Люди замечают или не замечают необыкновенное, кто умеет, кто не умеет. Раз что-то дано, надо хватать и изучать.

Чувствуя себя едва ли не первопроходицей на неведомой планете Кася бодро зашагала по дорожке.

Сначала она хотела спуститься на ту потаённую тропинку, вьющуюся вдоль берега маленькой речки, потом передумала. Показалось, там будет странно. Пошла по главной деревенской улице. Навстречу иногда попадались люди. Кася, отчасти усвоив местные правила, вежливо здоровалась, ей отвечали. Машины проезжали, поднимали в воздух пыль. Кася сторонилась самых смачных клубов, хотя не слишком усердно: к реке ведь шла, а не обратно. Предполагалось, что смоет с себя грязь материальную и моральную. Вода придёт и вынесет из неё, как хлам в половодье, страхи, сомнения, ту мучительную неуверенность в прочности бытия, которая всё ещё гнездилась в глубине души, призывая если не простить подлеца мужа совсем, то хотя бы повременить с конечным решением. Дать всем шанс. Разве не долг супруга прощать ошибки. Любого из супругов. Или это работает только, если косяки взаимны? Кася ведь не изменяла, даже не думала об этом. Все мужчины пока казались ей не стоящими времени и сил. Чтобы вернуть доверие к ним, требовались усилия с их стороны, а не с её. Кроме, может быть, брата Зои — Сашки. Впрочем, тот был пока подростком, а не мужчиной. Никто до времени не мог предсказать, к какой конечной станции он едет.

Ни о чём особо не думая, минимально печалясь, Кася дошла до большой воды. На общем пляже всё так же гомонили дети, взрослых тоже прибавилось: отработав смену, люди пришли окунуться перед ужином. Кася миновала шумное место, прошла по траве туда, где сидела первый раз. Ей там понравилось. Кроме того, для чистоты эксперимента полезно было повторить условия. Наверное, выбрать то же время дня.

Вечер, впрочем, был хорош: тёпел, почти тих. Воду рябило, а не волновало. Неустанное движение поверхности и глубины дышало завораживающей мощью. Вдохнуть-выдохнуть. Ощутить аромат каких-то цветов, усилившийся вечерней порой, отследить тинную ноту, оттенок принесенной с собой пыли.

Касе показалось, что она профессионально, без неуклюжей уловки прозелита, вросла в здешний покой, погрузилась в атмосферу, как в воду, обрела понимание, хотя ещё не умом, только глубиной предчувствия. Стало жутко и нервно весело. Она неотрывно смотрела на бегущую мимо воду, и вода не осталась равнодушна к её присутствию. Реальность нереально менялась. Течение не то, чтобы замедлилось, обрело смысл, рисунок собственной воли. Стало не столько тише, сколько продуманнее. Казалось, на поверхности зримо возникают загадочные письмена, всплывают из глубины или ложатся небесными тенями. Затаив дыхание, ощущая, как сквозь летний зной пробирается к коже зимний холод, Кася неотрывно следила за знаками, пыталась их прочитать. Если ей дано откровение, она должна его понять, иначе зачем весь сыр-бор? Или всё в мире ложно, как мужские слова, надуманная, притворная их любовь? Должно быть что-то честное в реальности, иначе незачем жить. Пусть будет, даже если это мистическое проявление древней стихии, магия, невозможная в принципе. Пусть хоть что-то её поддержит в пути, не даст сбиться с дороги, покажет свет впереди. В конце тоннеля или как там это называется. Не после смерти, уносящей прочь все беды, а сейчас, пока она ещё жива.

Свет стал ярче. Нет. Не так. Он разделился на отдельные лучи и каждый такой луч проник в сияющую каплю влаги, засверкал в ней весело, звонко. Трава внизу приобрела незнакомый оттенок зелёного, небо наверху растеклось свежими красками. Там сиял голубой купол, здесь таинственно мерцали тучи, дальше зарождались оттенки вовсе непонятные, нестойко проблескивали, исчезали. Воздух прозрачно возносился вверх, река мощно стремилась вниз по течению, а потом зародилась из ничего радуга, воткнулась двумя опорами в дальние земли, утвердилась победно над миром.

Над головой Каси проплыла тень, словно проверяя всё ли с ней в порядке, ушла прочь, а над рекой вскинулась аркой ещё одна радуга, больше и ярче первой, стала на место так в лад, словно всегда тут стояла.

Кася смотрела на невероятное представление, буквально разинув рот, замерев от восторга, сознавая одновременно жуть происходящего. Ей словно показывали, как велики и мощны силы природы, как мал и ничтожен в них человек. Реальность притворилась нереальностью, слишком красивой, чтобы в неё всерьёз поверить. Сиял разломленный свет. На пляже кто-то кричал от восторга или страха, понять сразу было сложно. А потом тут и там начали возникать другие радуги, кусками, а не целым, мостами и взлётами, неведомой хренью. На землю они опирались уже не даль-далеко, а всё ближе, совсем рядом, словно неведомое шагало прямо к Касе, оставляя в послушной атмосфере чёткие цветные следы. Ближе, ещё ближе…

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Касе, что однажды она не на шутку устрашится заурядного атмосферного явления, она бы не поняла, посмеялась. Сейчас ей хотелось вскочить и бежать без оглядки или сидеть заячьим калачиком, замерев в надежде, что подошва неведомого на неё не наступит. Ближе…

Почему прекрасное пугает? Никто не знает — почему.

Кася вдохнула-выдохнула. Запах цветов, воды. Снова над головой проплыла тень. Одни радуги разгорелись ярче, другие притухли. Очень хотелось оглянуться и проверить, прошагало неведомое мимо или остановилась, разглядывая человеческую девушку. Кася не оглянулась, понимала, что ничего не увидит сзади. Так просто не бывает. Любое мистичное всегда реалистично, люди только до понимания ещё не дотопали. Радуги всегда впереди, позади всегда только дождь.

А ведь это и был дождь. Короткий, звонкий, почти что с ясного неба, как случается летом. Наверное, гром гремел, только она не слышала. Скоро всё пройдёт, вернутся ленивое лето и пыль. Останется ощущение пережитого момента.

Глава 6

Пока Кася рассматривала редкие влажные пятна, оставленные каплями дождя на её платье, тучи унесло прочь, радуги растворились в вечерней томности. Солнце тепло засияло, торопя искупаться, пока оно ещё сможет согреть вылезшую из воды озябшую Касю. Кася купаться перехотела. Здешние воды, откуда бы они не взялись, играли с ней странные шутки. Понять бы для начала, добрые, злые или никакие, а потом влезать с головой в исследования. Кася как раз раздумывала, пойти ли ей домой, посидеть ли ещё на берегу, разглядывая реку и дожидаясь новых знаков избранности, когда услышала окликавшие её голоса.

По тропинке шла Зоя, энергично махала рукой, следом плёлся, словно нехотя, однако ни на шаг не отставая Сашка. Появление знакомых ребят Касю неподдельно обрадовало. С ними она чувствовала себя теплее и проще, чем одна. Наверное, этого ей тоже недоставало: компании, в которой никому особо не известны её беды, где не будут сочувствовать или злословить, а дадут возможность побыть собой обыкновенной, без наросших проблем, до того, как она в нормальное состояние вернулась. Помогут завуалировать тот кусок жизни, который теперь казался сплошным предательством. Кася, немного опомнившись от событий, позволила себе мыслить глубже, предположить, что изначально никакой любви не было. С её стороны возникло чувство привязанности, с его существовал исключительно расчёт на комфортное проживание в её квартире. Меркантильное мужло, бесстыжие пополамщики сейчас стали настолько обыденным явлением, что следовало ей вести себя умнее и не вестись на романтические речи. Правильно говорила одна из подружек: никогда не рассказывай парню, что у тебя своё жильё — присосётся как клещ, хрен потом отдерёшь, ещё и отсудит половину при разводе, не постесняется обобрать тебя и общих детей, случись они к тому моменту. Кася снисходительно улыбалась, читала книжки и верила в любовь. Ну вот. Теперь придётся благодарить судьбу, если выйдет из ситуации без заметных материальных потерь. Главное, сохранить свою квартиру, деньги, потраченные на содержание вонючего веника Веника всё равно не вернёшь, придётся махнуть на них рукой. А ведь сначала этот пополам казался справедливым, не задумывалась, что мужик и жрёт в три раза больше, хотя на еду скидываются поровну, и живёт на халяву в чужом доме, платя часть коммуналки, да и то не каждый месяц, а не как положено за съём. Какой глупой она была со своей любовью!

Зоя с Сашкой подошли к ней, Кася вынырнула из мрачных мыслей, как из омута, улыбнулась. Сначала с натугой, потом вполне искренне.

— Пошли на наш пляж купаться! — предложила Зоя. — Я с работы, мне просто жизненно необходимо окунуться, Сашок тоже корпел целый день над учёбой. Хочет поступить на бюджет. Родители подкопили ему на обучение, зарплаты теперь в деревне стали чуть больше прежнего, не только на еду хватает, но он хочет всё сам!

Зоя говорила чуть насмешливо, хотя чувствовалось, что она гордится братом. Он ожидаемо застеснялся, пусть меньше прежнего, видимо, начал считать Касю почти своей. Легко тут всё происходило.

— Это трудно, — сказала Кася.

— Справится. Вон Генка тётиксанин справился. Уже отучился и квартиру взял в ипотеку. Лена Терентьева ещё доучивается, но уже работает по специальности и приглашают на постоянку после окончания университета. В деревне ребята крепкие и целеустремлённые.

Веник тоже приехал в город из небольшого райцентра. Везде люди разные, потому каждого надо оценивать отдельно. За его качества, а не место рождения-проживания. Жаль, в жизни всё наоборот. Все всех делят и чем дальше, тем больше, потому и жизнь стала нервная, тревожная. Пугает.

Касю страшил не столько сам развод, сколько все связанные с ним мучительные события. Она плохо понимала, как сумеет устроить всё так, чтобы обойтись без скандалов. Она хотела вернуться в свою квартиру, вычистить её от веникова духа и начать собирать себя по кусочкам. Заново налаживать жизнь. В самый момент разрыва ей не слишком волновало, что муж останется «пожить» в её квартире. Теперь она начала сознавать грядущую проблему. Как долго он будет занимать её жилплощадь? Как она сумеет с ним справиться, если он откажется съезжать? Закон на её стороне, но достаточно ли этого для безболезненного разрешения ситуации? Одни и те же мысли ползли по дорожкам сознания, мучили, решение проблемы никак не возникало. Следовало снова посоветоваться с юристкой, только теперь задавать более конкретные вопросы и тщательно запоминать ответы, а ещё лучше записывать.

Здесь хорошо, не хочется никуда уезжать, тем более, что мамы какое-то время не будет в городе, только не пора ли, пока в отпуске и относительно свободна, вернуться и начать собственно процедуру развода-разъезда, а не оставаться в подвешенном состоянии как была недавно в воде? Надо подумать. Ну вот, опять. Мысли бегали по одним и тем же дорожкам, но с каждым кругом Кася набиралась уверенности в себе, пусть не нашла пока действенных методов решения проблемы.

Купаться пошли на тот же маленький пляж. Ранним вечером тут было тепло и спокойно. Кася окинула взглядом реку, противоположный травянистый берег. Обыденный пейзаж не обещал мистических чудес. Да и что может случиться под ясным солнцем и голубым небом? Привидения бродят в старых замках, если вообще где-то бродят, а вода — только вода. Нет в ней тайн. Её в школе проходят. Замечательный растворитель, основа жизни на Земле, полезная жидкость, всех чудес в ней только то, что в твёрдом виде она легче, чем в расплавленном. А радуги, да, атмосферное явление, а не грозная поступь судьбы.

Кася разделась и безбоязненно вошла в реку. На фоне собственных семейных неурядиц всё прочее казалось значительным, зато относительно решаемым.

Зоя и Сашка, как в прошлый раз, плескались на мелководье, а Кася опять поплыла от берега, выгребая против течения. Не ощущала, тепло ей или прохладно, продолжая размышлять о своём. Откуда-то снизу поднималась струями более плотная чем у поверхности вода. Эти крепкие потоки мягко стелились под грудь и живот, давали опору ногам. Не тащили на дно, не выталкивали наверх, сохраняли равновесие. Почему? Словно река приспосабливала Касю к себе, объясняла ненавязчиво: не умеешь дышать внизу, держись наверху, как следует держись, здесь тоже хорошо, привольно. Каждой найдётся место, к каждой наведается покой. В этом сила, в этом суть.

Струи перинно колыхались, лаская, массируя тело, казалось, можно улечься на них и дремать, дрейфуя вниз по течению, к далёкому морю, где тоже совсем нестрашно, потому что вода создала всех людей и всех любит, не причинит вреда, не задумает зла, поддержит и ободрит. Никакого страха, только безмятежность. Крепкие водяные объятья, светлое небо над головой. Ты часть целого, это правильно, это единение с изначальным, только забытым в гонке за цивилизованностью. Тишина и покой.

Когда Кася опомнилась, обнаружила, что её изрядно унесло от пляжа, придётся выгребать, чтобы вернуться на место. Зоя и Сашка махали ей руками, что-то кричали, она слышала звуки, хотя почти не различала слова. Кася помахала в ответ и принялась энергично грести руками, отталкиваться ногами, дивясь про себя лёгкости с которой пересиливает напор воды, словно река специально замедляется, лишь бы ей помочь. Уверенность в своих силах здесь показалась очень важной для обретения уверенности там. Да, надо не откладывая браться за дело, не надеяться на маму, а предпринять всё, что положено до её возвращения. Кася взрослая женщина, обязана сама разобраться с проблемами, в которые вляпалась по глупости. Хотя в чём она виновата? В том, что любила и верила? Нет, виноват исключительно предатель-муженёк, так и запишем в очередной раз. В десятый, в сотый, лишь бы вернуть здоровый настрой, выздороветь от привитой в браке нерешительности. Вместо того, чтобы жить с ней жизнь и растить мирно-радостно четверых детей, двух девочек и двух мальчиков, муж повёл себя как подлец, а теперь полощется словно тряпка в поганом ведре, отвоёвывая тёплое место для отъетой задницы. Дурную траву с поля вон, только тогда вырастет хорошая.

Из воды на берег Кася вышла совершенно не уставшая, почти что успокоенная, новая. Сегодня ехать в город было поздно, потому она решила провести больше времени с друзьями, не ведая точно, вернётся сюда когда-нибудь или нет. Вспомнилось почему-то про мамино «пора». Тогда пора было приобщиться к здешней силе для пробуждения своей, теперь пора вернуться и жить дальше. Вдруг сюда вообще возможно попасть всего лишь один раз, как в волшебную страну из детского сна или фантастической книжки.

Они лежали втроём на берегу, болтали обо всё на свете, потом опять купались. Кася больше не уплывала далеко, тоже плескалась на мелководье, где вода за день особенно хорошо прогрелась и не холодила тело. Домой пошли тоже вместе, расстались на пересечении сельских улиц. Кася объяснила приятелям, что завтра, наверное, уедет, хотя это ещё не точно.

— Но потом опять вернёшься? Что делать в городе в такую хорошую погоду? — спросила Зоя.

Кася не знала, вернётся она или нет, хотя на всякий случай кивнула.

Тётя Рипа встретила её возле дома, как раз несла какую-то зелень к столу.

— Звонили тебе несколько раз. Не то, чтобы без умолку, но настойчиво.

— Кто? — воскликнула Кася, начиная тревожиться. — Мама?

— Нет. Мужчина какой-то и ещё несколько раз с незнакомых номеров.

Наверняка Веник. Что ж, всё равно придётся с ним разговаривать, почему не сейчас? По телефону он не узнает, где она, зато она выяснит его настроения, подготовится заранее к тому, что придётся обсуждать лично. Нечего откладывать неизбежное.

Всё же Кася сначала переоделась, высушила и расчесала волосы, только потом подошла к столику в своей комнате, где оставила телефон, чтобы не таскать его с собой на пляж. Прежде, чем взять трубку, прислушалась. На шкафу было тихо. Жу-жу не стонала и не жужжала. Может, спать улеглась? Или обиделась? Ладно. Сначала разобраться с Веником, а то и есть уже хочется, а тётя Рипа как раз собирала на стол, когда Кася поднялась в свою комнату.

Пропущенные действительно были от мужа. Бывшего мужа, пусть официально их не развели, а ещё несколько звонков с незнакомого городского номера. Его Кася набрала в первую очередь, думая, не по работе ли беспокоили? Не помнила она номера всех мест, где приходилось бывать.

Дозвон шёл впустую, на другом конце линии никто не отвечал. Кася поглядела на часы и сообразила, что рабочий день закончился. Если телефон стоит в конторе, никто не ответит, все разошлись по домам. Здесь время казалось бесконечным, а там часы делились на те и эти. Ладно, позвонит завтра с утра.

Веник отозвался сразу. Его «Алло!» прозвучало предельно недовольно, да ещё с ноющими капризными интонациями.

— Чего тебе? — хмуро спросила Кася, пытаясь понять, как её угораздило влюбиться в такое чмо? Воистину любовь слепа, нет ничего хорошего в бессмысленном.

— Мне? — возмущённо завопил Веник. — Квартира вообще-то твоя, а я должен разгребать неприятности.

Квартира её — педантично отметила про себя Кася — но живёт-то в ней он, проблемы, скорее всего, тоже создал сам, а теперь вопит в трубку как несмышлёныш, роняет слезу, вместо того, чтобы разгребать заботы. Нынешний мужчина во всей красе. Захребетное существо с громким голосом.

— Говори по существу! — предложила Кася.

Если он намеревался вывести её из себя, у него не получилось. В ответ на его вопли она становилась только спокойнее.

— Эта дура с верхнего этажа залила нам всю квартиру и теперь блеёт, что дело иметь будет только с хозяйкой, а мне денег на ремонт не даст и вообще никакие бумаги не подпишет, а если мы проблему не решим в течении ближайших дней, уедет в Турцию отдыхать и досвидос. А потом или живи с обрушенной штукатуркой или жди, когда она соизволит рассчитаться. А там, сама знаешь, вина позабудется, а жадность проснётся и вообще ничего не увидим в возмещение ущерба. А если сами сделаем ремонт, то тем более.

Соседку с верхнего этажа Кася знала не очень хорошо. Встречались возле парадной, возвращаясь с работы в одно и тоже время, иногда обменивались репликами в лифте. Милая деловая женщина. Кася сомневалась, что закатит скандал, случись соседский конфликт. Пока что скандалил только Веник, у которого не было прав не только на квартиру, но и на неё, Касю, после его-то измены. Кася отметила про себя повторяющиеся в его причитаниях «мы», «наше», словно ничего между ними не произошло. Так пустяки, которые легко забыть и загладить.

— Насколько большой ущерб? — спросила Кася. — Можешь не орать попусту, а говорить спокойно и конкретно?

Веник примолк, Кася слышала лишь его тяжёлое дыхание. Кажется, её выдержка произвела на него неприятное впечатление. Надеялся, что она будет рыдать-переживать, а он снисходительно помалкивать, дожидаясь, когда приползёт к нему на коленях? Пока что всё развивается по иному сценарию. Чем быстрее мужик поймёт, что всё закончилось, что не простит она измену, а ещё меньше склонна прощать его мелочное склочное поведение, тем лучше будет для всех.

— Сама приезжай и смотри! — гордо провозгласил Веник, молча надышавшись в трубку. — Твоя квартира, я здесь никто и решать ничего не могу.

Понимая, что от мужика толку не добьётся, что ситуацию действительно нужно разруливать, Кася задумалась. Видеть Веника, наблюдать его мужские истерики категорически не хотелось, но тут он добавил, как видно угадав причину её колебаний:

— Не бойся, доставать не буду. Завтра с утра как раз на сутки ухожу. На работу устроился: сутки через двои, с перспективой. Так что не стану глаза мозолить!

Заявлено было с надрывом, с гордой отчуждённостью святого, невинного гонимого человека. Веник опять перекладывал вину на неё, не желая учитывать идиотичность им творимого.

— Ладно, если смогу освободиться, то приеду. Я тут немного занята.

Пусть думает, что уже нашла нового парня — мстительно решила Кася. Ему можно гулять, а ей нельзя? Она-то, как не погляди, завидная невеста со своим-то углом!

Кася нажала кнопку отбоя и невольно посмеялась собственным мыслям, хотя решила впредь быть умнее и, как здраво советовали, не рассказывать возможным ухажёрам о наличии своего жилья. Нет ничего. Снимает как все. Слишком много желающих пристроиться к чужому имуществу. Пожилая сослуживица как-то обронила, что нынешние пополамщики вообще не пригодны для брака. Раньше у мужиков после ЗАГСа и мысли не было, что бывают какие-то деньги, кроме общесемейных, а теперешние хотят только брать и ничего не давать взамен. Дошло до того, что требуют от женщин содержать себя и ребёнка в декрете, как будто дети — исключительно женская забота, а мужчина живёт сам для себя, да ещё на полном обслуживании. Вот и пусть живёт, да где-нибудь в сторонке. Рожать от такого — обрекать себя и мелких на нищету и полную беззащитность, в том числе от произвола «защитников».

Тогда Касе рассуждения взрослой женщины казались резкими, странными, теперь склонна была с ними согласиться. Если правда ранешние мужчины вели себя человечнее, то определённо куда-то не туда катится мир. Когда она мечтала о четверых детях: двух девочках и двух мальчиках — она ещё не подозревала, что самым сложным будет найти им нормального вовлечённого отца, а не от ответственности бегать молодца.

Ладно, разбираться с проблемами предстояло по мере их поступления. Гадать о предстоящий расходах, не зная размеров ущерба, не имело смысла. Веник вполне мог устроить трагедию на ровном месте, лишь бы привлечь её внимание и показать какой он заботливый хозяин и муж, которого ну никак нельзя выгонять на неуютную улицу. Кася решила ни о чём не переживать и насладиться спокойным вечером. Спустившись вниз, сказала тёте Рипе, что смотается ненадолго в город. Поедет самым ранним автобусом, а вернётся, возможно, вечером или через день-другой, если разгребание забот потребует более длительного её присутствия. Ночевать в своей квартире она не собиралась, был ведь ключ от маминой, так что трудностей не предвидела.

Тётя Рипа отнеслась к предполагаемой поездке, пожалуй, чересчур серьёзно. Внимательно посмотрела на Касю, задумалась о чём-то, хмуря иногда брови. Кася не особенно присматривалась к тёте, наворачивала картошку с капустой и домашними котлетами, потому что проснулся зверский аппетит, и просматривала ленту новостей в телефоне, не столько интересуясь происходящим в мире и её городе, сколько стремясь отвлечься. Внутри всё же свербело неясное беспокойство.

Поскольку самый ранний автобус уходил в шесть, а до него ещё надо было топать пешком по пыльной дороге, Кася спать легла совсем рано. Выключила электрический свет. Сквозь занавески неуверенно проникал вечерний, закатный. Солнце село, за окном тянулись светлые сумерки.

— Жу-жу, я ненадолго, — тихо сказала Кася. — Ты ведь меня дождёшься? Не улетишь в небеса?

Ответа она не ожидала, но сверху, со шкафа или ещё откуда-то, лёжа в кровати сложно оказалось определить, донёсся ровный гул, убаюкивающий или зловещий, Кася так и не поняла.

Глава 7

Проснулась она с трудом, еле-еле отреагировала на сигнал телефонного будильника. Снаружи было уже светло, очень красиво. Кася оделась, глядя в окно. Вещи решила с собой не брать, в маминой квартире нашлось бы, во что переодеться, случись ей задержаться на ночь. Заодно Кася планировала прихватить кое-что из своей квартиры. Хотя бы самое ценное. Муж приятельницы, когда дело дошло до развода, не только её вещи испортил или выбросил, но и заметную часть мебели переломал. Судились до сих пор.

Кася надеялась, что Веника не встретит, раз он на работе. Пока он рассчитывает её вернуть, наверное, будет вести себя прилично. Предполагая продержаться достаточно долго в её двушке, а то угнездиться там насовсем, вряд ли станет портить интерьер. Самому же жить. Мужчины всегда верят, что им всё сойдёт с рук, женщина простит и вернётся, которая же захочет терять такое сокровище?

Нет, надо что-то делать, хотя пока тихо. Муж там или не муж, но в квартире не зарегистрирован, собственником не является. Законно будет, когда он уйдёт на сутки, вывезти его вещи к приятелям, а на двери поменять замки? Надо и по этому вопросу проконсультироваться с юристкой. Железную дверь Кася давно поставила, вряд ли Веник сумеет её высадить за то, что его, приживальца, выставили за порог? Надо всё постепенно обдумать. Дать ему сначала шанс свалить самому, раз предстоит развод. Должен ведь понимать, что пора подыскивать съёмное жильё, а не ошиваться бесплатно в чужом доме? Раз нашёл работу, может быть, что-то всё же соображает?

Если квартира пострадала от воды, придётся ведь делать ремонт, а это хороший предлог выдворить бывшего наружу. Придут-де рабочие, начнётся шум и грязь, жить станет невозможно. Пусть перекантуется у приятелей, хотя бы временно…

Кася поймала себя на мысли, что ищет пути и оправдания, тогда как шевелиться должен был он. Стало тошно. Как она могла влюбиться в это ничтожество? Да так же, как и другие. Он ведь не заявлял честно, что будет обузой, а не опорой, он умильно врал, обманывал с самого начала. Вёл себя, как паразит, а у паразитов нет совести, зато есть органы приспособления к паразитированию. Нельзя винить себя за совершённую ошибку. Если бы можно было слегонца просчитать поведение другого человека, все преступники сидели бы в тюрьмах, а шпионаж бы вообще отменили за полной бессмысленностью любых телодвижений. Специалисты, обученные и опытные сплошь и рядом ошибаются, а юная девушка должна была прозреть чужое поведение на сорок ходов вперёд? А идите вы все в бан со своими обвинениями. Вопильцы на тему: «Куда смотрела? Сама выбирала».

С утра уже угнетённая мыслями о предстоящих хлопотах, Кася едва не забыла попрощаться с Жу-жу. На шкафу царила тишина. Кася подошла ближе, даже чуть стукнула в дверцу согнутым пальцем.

— Жу-жу, ты дома? Может быть, спишь ещё? Я только хотела сказать до свиданья. Уеду ненадолго, постараюсь скоро вернуться. Не забывай меня!

Оттуда ничего не ответили. Пожалуй, подружка ещё спала. Кася вышла из комнаты на цыпочках, тихо притворила за собой дверь.

Тётя Рипа уже заварила чай, как раз разливала его по чашкам. На Касю глянула испытующе, словно хотела отговорить её от поездки и взвешивала убедительность слов. Впрочем, не сказала ничего и ладно. Проблема-то действительно требовала решения, откладывать её не имело смысла.

— Пожалуй, ты готова, — сказала она, прихлёбывая чай. — Я уверена, что готова.

— К чему? — не поняла Кася.

— Не заблудиться в сельской местности по пути к автобусной остановке, — улыбнулась тётя Рипа.

Взгляд её сделался не критическим, а весело-ободряющим. Касе так показалось.

— Здесь всего одна дорога.

— В жизни часто кажется, что дорога всего одна, только стоит как следует осмотреться, открываются новые. На местности, конечно, проще. Позвони, как приедешь и оценишь ситуацию. Маму не отвлекай, у неё сейчас и так забот хватает.

— Постараюсь, — ответила Кася.

Вряд ли женщина такого возраста, да ещё прожившая всю жизнь в деревне, сможет помочь советом по поводу потопа в городской квартире. Хотя… крыши ведь текут везде. Не так велико отличие, как принято думать.

Налегке, всего лишь с маленькой сумочкой, в которую сложила необходимые мелочи, Кася зашагала по дороге. Роса немного приструнила пыль, идти было приятно. Пели что-то птицы. А ещё где-то гудело, причём довольно заметно. Люди уже работали: коров доили, пахали поле, хотя среди лета, наверное, не пашут, а делают что-то другое. Касе стало стыдно, что она ничего не знает о сельском хозяйстве, а ещё считает себя культурным человеком. Как-то на рынке услышала, сказанное пожилой женщиной: хуже нет презирать тех, кто тебя кормит. Прожить можно без всего, даже без штанов, а вот без еды не проживёшь.

Сначала показалось обидным, а потом задумалась. А ведь правда. Магазинная пища не с облаков падает, её делают заводы, да только заводы лишь перерабатывают выращенное крестьянами, своими или зарубежными — не так важно. Основа всех основ — эти поля и фермы. Деревня без города выживет, а вот город без деревни подохнет. Простая мысль, а как трудно проникает в сознание.

На остановке уже курили двое парней, Кася невольно почувствовала беспокойство, оказавшись в меньшинстве: начнут приставать — что она сумеет сделать? Только пискнуть. К счастью, мужчины, хоть обратили на неё внимание (поглядывали довольно нагло), вели себя более-менее прилично. Всё же не совсем в пустыне остановка стояла. По дороге проезжали время от времени легковые и грузовые машины, трактора с непонятным оборудованием, прицепленным сзади. Да и автобус подошёл почти сразу, в салоне уже сидели люди — в основном, женщины пенсионного возраста. Кася приободрилась, заплатила за проезд, устроилась рядом с маленькой старушкой, мирно клевавшей носом под гул мотора.

Чтобы к ней не пристали с разговорами, Кася тоже закрыла глаза, а потом незаметно для себя задремала. Проснулась, когда автобус уже въезжал в город.

От автовокзала до дома шёл очень удобный городской автобус, так что совсем скоро Кася оказалась возле своей парадной. Невольно замедлила шаги, огляделась. Знакомых не увидела, впрочем, со многими ли общалась? Это раньше, вроде бы, все всех знали в своём дворе, как в своей деревне, а сейчас держались отчуждённо, не здоровались, не общались. Вот и телефона соседки сверху Кася не имела, а то всё могло бы решиться дистанционно, не пришлось бы ехать, а если пришлось, заняло бы меньше времени.

Для начала Кася решила подняться к затопившей её соседке. Та, вполне возможно, была на работе, вот и следовало проверить, записку в дверях оставить, как делалось в прежние времена. Лучше всего было бы вместе осмотреться, оценить ущерб и решить вопрос с компенсацией. Кася поднялась на нужный этаж, позвонила в дверь, подождала, позвонила ещё. В квартире царила тишина. Общение с соседкой откладывалось на потом.

Кася спустилась на свой этаж, невольно остановилась в нерешимости. А вдруг Веник там? Конечно, он сказал ей, что устроился на работу и сегодня у него как раз суточная смена, только мог ведь прийти за перекусом или вообще солгать про работу и смену. Мужчины постоянно лгут, когда надо и когда не надо. Видеть мужа не хотелось, ещё меньше хотелось вести с ним разговоры лицом к лицу. Кася не понимала толком, почему беспокоится. Боялась, что не совсем разлюбила предателя и его привычное присутствие лишит её крепости духа? Одно дело где-то на людях или на нейтральной территории маминой квартиры, другое — здесь. В их общем гнезде, где она планировала жить долго и счастливо и завести четверых детей.

Ладно, если Веник дома или придёт, пока она здесь, быстро глянет на ущерб и внятно объяснит, что уже договорилась о встрече с хозяйкой верхней квартиры, та-де её ждёт. Нехорошо испытывать терпение и тем сердить человека, от которого рассчитываешь получить деньги.

Кася отперла дверь и переступила порог, невольно втягивая в себя внутренний воздух, как делают в книжках вампиры, когда входят в жилище. Обычно её квартира пахла чистотой и разным приятным из парфюмерного шкафчика в ванной и из шкафчика для специй в кухне. Сегодня разило гнилостно, затхло. Первым делом ударила в нос вонь застарелой мочи, и Кася с ужасом представив, что протекла не только вода с верхнего этажа, но ещё прорвало канализацию, не колеблясь более, шагнула в квартиру, чтобы быстрее узнать размер ущерба. Привычно бросила сумку на подзеркальный столик, разулась, сняла ветровку, которую надела утром по прохладе. Домашние тапки на месте не стояли, Веник задвинул их в дальнюю часть обувной полки, зато его растоптанные лапти красовались на самом виду. Ну хотя бы не соврал и его нет дома. Кася переобулась и первым делом включила свет в туалете — санузел был раздельный.

Чистым это помещение назвать было сложно, но стены и пол выглядели сухими, хотя на полу скопился уже мелкий мусор, пыль. Воняло, как и следовало ожидать, из унитаза. Скорее всего, Веник его вообще не мыл, поскольку «бабская» работа унижала его мужское достоинство, а воду спускал за собой через раз если не реже. Обиженка в не своей квартире или по жизни срун. Кася только теперь сообразила, что не задумывалась прежде о бытовых привычках мужа, а ведь следовало. Как же не заметила, что работы по дому стало втрое больше, когда въехал муж? Наверное, обратила внимание, да только в разум старалась не впускать. Прощать же надо мелкие недостатки, все не без греха. Любовь же важнее, все так говорят.

Злость разгорелась, здоровая не замутнённая теперь увядшей морковью. Давно пора! Кася мельком заглянула в ванную комнату, обшарила взглядом потолок, посмотрела внизу. Коврик на полу лежал криво, на зеркале появились пятна, в раковине валялось брошенное использованное полотенце, но протечек не наблюдалось.

Кухня! Любимая кухня, где Кася совсем недавно сделала ремонт, повесила красивые занавески, купила новый диванчик, на котором так уютно было расположиться с книжкой, пока Веник в большой комнате терзал компьютер своими громкими агрессивными играми.

Здесь тоже без труда замечались следы разрушения, в раковине громоздилась немытая посуда, на полу под окном валялись пустые коробки из-под готовой еды, должно быть, мусор Веник тоже вовремя выносить не трудился. Потолок сиял недавней побелкой, такой же, каким она его оставила. Кася обшарила все углы, сунулась в каждую пристенную щель, в любое пространство за мебелью, но следов заявленной протечки не нашла.

Что она испытала? С одной стороны, да, облегчение, с другой усталую, вяло растущую злость. Веник всё наврал. Неужели лишь затем, чтобы сделать ей гадость, выдернуть с отдыха, испортить день, угрохать настроение? Глупая, мелкая месть? Как хорошо, что соседки не было дома! Какой склочной дурой предстала бы перед ней Кася, заявившись с претензиями и враньём! Толку, что враньё чужое, разгребать последствия пришлось бы ей. Краснеть от стыда, лопотать глупый вздор в своё оправдание. Ссылаться на неадекватного мужа? Ага, чтобы выглядеть ещё глупее, дурой вдвойне. Мужчине всё равно всё простят, а её ославят.

Ладно, раз приехала, надо использовать момент и собрать вещи поценнее, а потом вызвать такси и оттащить сумки к маме. Если бывший муж сумел за несколько дней так угваздать квартиру, дальше будет только хуже. Сразу же после оформления развода необходимо выдворить Веника прочь, даже если придётся кого-то нанять. На работе кто-то говорил, что есть специалисты, типа мужа на час. Не оказаться бы только между двух огней: одной женщине против толпы мужиков. Может ли она выдворить Веника из квартиры до развода, Кася всё ещё точно не знала. Законного мужа на улицу? Хотя он и не малый ребёнок, взрослый дееспособный человек или боров, судя по тому, какую развёл грязь.

Срочно обратиться к юристке, сразу же после того, как соберёт вещи и погрузит их в такси. Надо выбираться из брака, пока последствия ещё относительно терпимы. Раз приехала в город решить хоть часть проблем.

Стараясь не обращать внимания на беспорядок в квартире, Кася пошла в спальню, где хранила немногие украшения. Лежали они в простенькой шкатулке вперемешку с дешёвой бижутерией, чтобы не бросались в глаза. Кася порылась в блескушках, ничего ценного не попадалось. Неужели Веник и её золотишко прихватил в качестве трофея? Может быть, уже подарил своей пассии, красуясь широтой натуры. Бедная женщина, не знает на кого нарвалась.

Хрен с ним, пусть бывший муж подавится, лишь бы выдворить его из жизни, из жилья, забыть, как страшный сон. Собрать себя из фрагментов и попробовать всё сначала. Сможет ли она, пусть время спустя, довериться другому мужчине? Или уже не сумеет отмыть душу от грязи, натащенной в дом Веником? Будет думать, что все такие, что нет других, потому что таких-то действительно всё больше и больше вокруг, ползут отовсюду как гниль, захватывают пространство, уничтожают всё хорошее создаваемое женщинами. Хоть одной подруге повезло с мужем так, чтобы совсем повезло? Что-то не видно. Тянут семейный воз практически в одиночку, весь быт на них, а мужчины делают «мужские» дела, которые в современной квартире случаются раз в несколько лет, да и то долго упрашивать надо повесить эту несчастную полку. Деньги сама заработай, муж тебя содержать не обязан (а большинство и не сможет), дети — бабская хоботня, мужчинам дети не нужны, хотя именно мужчины их и требуют, только растить их женщины обязаны за свой счёт. Мужчины так себя поставили, что стали вообще не нужны, диво, что хоть кто-то их ещё подбирает. Кася опять подумала не о себе, а о той несчастной женщине, которая подберёт её вонючего веника и тоже будет в него верить, пока не откроются глаза. На Веников век стратегии паразитирования хватит.

Рассуждать, впрочем, некогда, надо действовать, осмыслить дальнейшую жизнь она сможет потом.

Кася нашла в шкафу просторные сумки и принялась складывать вещи. С собой-то взяла только летнее, а надо сберечь и зимнее, чтобы муж не обошёлся с её вещами, как с украденным золотом или не испортил. Пуховик и шуба заняли кучу места, Кася запыхалась, принялась кидать в другую сумку штаны и свитера. Одевалась она просто и удобно, так что лишнего шмотья не накопила. Зимняя обувь хранилась в прихожей. Кася вышла из комнаты, чтобы упаковать тёплые ботинки, ещё на пороге услышала шорох.

Вениамин стоял возле входной двери, словно только что вошёл, но волны воздуха из парадной Кася не ощутила. Она всё поняла. Нет, муж не заскочил на минутку с работы, чтобы перекусить или взять забытое. Он вообще никуда не устраивался. Он опять бесстыдно врал. Сидел в квартире, карауля её, как паук муху, и вот выполз из засады в большой комнате. Заподозрив, должно быть, что Кася уже собралась уходить, поспешил перехватить её у двери, отрезал пути бегства.

В первую минуту Кася не испугалась, даже не слишком разозлилась. Отвращение в этому мужчине, к его лживой, подлой сути, устоялось, обрело статус, не могло заметно измениться. Если на кого и стоило злиться, так это на себя, за то, что наивно поверила вранью, примчалась сюда, чтобы угодить в ловушку. В страшном сне не предполагала, что можно быть настолько подлым, каким показал себя Веник. У всякой мерзости есть предел — так ей казалось, только дно в очередной раз оказалось пробито — в него снизу постучали.

Кася прислонилась к косяку, скрестила руки на груди, прикидывая про себя, как отвязаться от мужа, забрать вещи и уйти прочь, как сделать всё максимально тихо, без шумного скандала на потеху соседям, без порчи вещей и выбрасывания их в окно. Ладно, она будет сдержанной и спокойной, а вот сумеет ли Веник взять себя в руки, не вопить, не угрожать, не размахивать граблями, не брызгать слюной, не плевать в неё оскорблениями за то, что сам оказался кучей дерьма, а не человеком? Как же она впуталась в эту историю? Сколько ещё женщин страдает по вине безответственного, бесстыжего мужла?

Глава 8

Кася молчала, слишком уставшей чувствовала себя сейчас для любого разговора.

Вениамин повернулся к ней, словно только теперь справился с дверным замком, хотя Кася была уверена, что он вообще не с улицы зашёл, а прятался в большой комнате, возможно даже, подобно герою анекдотов, сидел в шкафу — дотуда Кася ещё не добралась. В руках у мужа был несколько растрёпанный букет, недорогой, повидавший виды. Должно быть денег не хватило на приличный или экономил, самодовольно считая, что глупая баба клюнет на любой — забота же, любовь-морковь, цветочки.

— Кася, милая, нам надо поговорить!

И фраза из мыльной оперы, да ещё произнесённая с нелепым пафосом. Как здорово улучшается зрение, когда с глаз спадают розовые очки. Прежде ведь Кася действительно могла умилиться. Ну плохенький букетик, так ведь всё равно хотел порадовать, значит есть тепло в их отношениях. Сейчас вспоминала себя прежнюю и поражалась собственной слепоте. Наверное, индиговые воды далёкой реки основательно промыли душу, утащили прочь тьму, оставив свет. Наверное, река потому и чернильная, что тащит с собой женские беды, несёт их в океан, чтобы уложить там на самое глубокое дно, дать женщинам жить, дышать. Прозреть, не вестись на обман. Кася отчаянно захотела туда, обратно. Отпустить вниз по течению последние клочки боли, возродиться в реке в себя прежнюю для другой хорошей жизни.

— О чём? — устало спросила она. — Вениамин, ты меня обманул, я очень сердита и не настроена на общение. Ну раз уж пришлось сюда тащиться, решила заодно зимние вещи отволочь в химчистку. Набралось много, несколько раз таскать придётся, так что не стой на дороге.

Кася решила, что соврать проще всего. Смысл говорить правду тому, кто понятия не имеет, что это такое. Всё что угодно, лишь бы обойтись без очередного скандала, без мужских истерических воплей, брызгания слюной и размахивания руками. Какой дурак придумал, что мужчины — выдержанный пол? Мужчин что ли никогда не видел?

— Кася, давай сядем и поговорим спокойно. Да, наверное, я вёл себя неподобающе, когда ты от меня ушла, но ведь это потому, что ты ушла. Я ведь люблю тебя, как ты думаешь, каково мне было принять, что всё кончено, что для тебя наша любовь, всё, что у нас было, ничего не значит!

Вот это повернул! Получается, не он предал их любовь, вступив в связь с другой женщиной, а она её недостаточно ценила. Прозрев от былого ослепления, промыв глаза чистой водой, Кася видела теперь то, что раньше отмела бы как случайное, несерьёзное. Ложь. Давнюю, насквозь гнилую. Упорное мерзкое стремление любой ценой обвинить её и обелить себя. Пожалуй, даже искреннее. Неужели Веник всерьёз верит в то, что говорит? Насколько ужасен мир, если в нём допускаются такие вещи? Он свят и чист и ничего не должен, даже если окунул их брак в дерьмо, она во всём виновата? Должна был простить бедосю, он же как скотинка: не на разуме живёт — на инстинктах, его завлекли, увели точно телка на верёвочке, а он что? Он — телок.

— Вениамин, ты хоть иногда думаешь, что говоришь? Ты накосячил, имей гордость и совесть признать вину и свалить из моей жизни.

Веник в руке Веника начал вздрагивать, мужчина явно разозлился, эмоций сдержать не мог. Лицо некрасиво исказилось, обрело угрожающую и одновременно плаксивую гримасу.

— Это ты во всём виновата! Я думал, мы будем счастливы, заведём детей. Я хотел чистую невинную девочку, которая создаст в доме уют и будет заботиться о муже, как делают нормальные женщины. Мне казалось, что ты такая, что я нашёл наконец-то своё счастье.

— И что не так? — недоумённо спросила Кася. — Не знаю, насколько я чистая и невинная, но до тебя у меня мужиков точно не было. Я училась, с романтикой особо не заморачивалась. Я тоже хотела семью и мужа, который бы обо мне заботился.

Веник мелко, злобно засмеялся:

— А то я не знаю! Весь двор судачит, как ты по буям скакала, только мне врала, что девственница, операцию, наверное, сделала, как сейчас принято. По восстановлению. Я, дурак, повёлся, а не следовало.

Кася совершенно опешила, не столько от дикой несправедливости обвинений, сколько от явного удовольствия (несмотря на столь же явную обиду), с каким Веник смаковал грязь, носимую по мужским болтливым языкам. Она даже не стала спрашивать, кто говорил о ней подобный вздор, говорил ли вообще, или Веник всё придумал, чтобы обелить себя и очернить её. Может быть, Мишка из соседней парадной. Бывший одноклассник, отравлявший ей жизнь в школе подлыми выходками, а после школы назойливыми приставаниями. Или Геннадий Ильич, старый хрыч с масляными глазками и вечной вонью изо рта, урод, не пропускавший ни одной женщины без сальных замечаний на её счёт. Она могла бы долго загибать пальцы, припоминая мужчин, которые, вместо того, чтобы работать и жить счастливо, ползали от парадных до гаражей, плевались, курили, хлебали пиво и бесконечно сплетничали, обгаживая всех женщин, которые дали им от ворот поворот и даже тех, подомогаться которых они не успели.

Наверное, в их доме водились и нормальные мужчины, только они действительно работали, не тратили время на полупьяное шатание по дворам и задворкам, помогали жёнам по хозяйству, растили своих детей. Или таких, нормальных, мужчин в природе не сохранилось? Мужской контингент окончательно деградировал? Процесс пошёл быстро и ушёл далеко. Остались женщины, недоумевающие, от кого им рожать? Не от этих же. Только генофонд портить.

Кася не чувствовала ничего кроме усталости. Мерзости, которые мерзко улыбаясь вываливал мерзким ртом этот мужчина, который был когда-то её мужем, не задевали. Оскорбить может тот, кого считаешь человеком, а это существо таковым не является. Потому что люди себя так не ведут. Не научился цивилизованности — чеши обратно в микроорганизмы. Если примут.

— А букетик зачем приволок? Если ты с помощью этого веника хотел помириться, то следовало головой думать, а не начинать общение с оскорблений. Пойду я, мне некогда.

— Да, я хотел помириться, терпел твои выходки, прощал грязное прошлое, хотя мужики надо мной смеялись, что шлюху подобрал, но тебе всё мало, захотела, чтобы перед тобой на коленях ползали, разрушила семью!

Кася покачала головой, пытаясь уловить хоть тень логики в вениковом бреду. Не мог же он на деле быть таким глупым, он ведь как-то школу закончил, когда-то его брали на работу. На что, интересно, сейчас живёт? Новая пассия содержит?

— Ты пошёл налево, а я разрушила семью? — насмешливо уточнила Кася.

— Искал то, чего дома не находил. Я — мужик, а не каблук, мне надо себя мужиком чувствовать, мне надо чтобы меня любили и уважали, а не помыкали, как ты со мной обращалась.

Действительно. Содержала на свои деньги, обслуживала — жил на всём готовом, в сексе не отказывала. Дура была, а теперь поумнела, отсюда весь мужской визг. Паразит и есть паразит — ему надо кого-то жрать. Скорее освободиться от обузы и заново оценить-обдумать свою жизнь, чтобы в другой раз не нарваться. Только как? В женихах они все ведут себя почти как люди, расчехляются потом.

— Давай сядем, да поговорим спокойно, — продолжа Веник, тиская уже совершенно потерявший всякий товарный вид букетик. — Было же что-то, раз мы поженились. Заново заживём.

Зачем она ему, если уже есть другая? Или у той, другой, нет своей жилплощади? Мужчине жопу некуда пристроить так, чтобы не свисала? Вот и затеял «помириться» с женой, снова затолкать её под коврик, чтобы молча служила и не мешала красоваться перед другими.

А ведь он всерьёз полагает, что так можно, что баба-дура непременно сдастся, что простит и всё забудет ради вонючих штанов доме. Он убеждён, что это он ей нужен: для постели и престижа, а не она ему: в качестве прислуги за всё и владелицы квартиры, которую можно попытаться отжать. Это не глупость, тут другое. Вековая тысячелетняя передающаяся в поколениях уверенность в своём праве отнять и владеть женой, детьми, имуществом. Хапать себе самому, ничего не давая взамен, кроме тухлого пениса. Спроса огромного нет, товар давно девальвировался, но ведь предложить больше нечего, а взять хочется всё.

Кася уставала всё больше, Веник жрал её одним своим присутствием. Она мечтала теперь только уйти, уже и вещи готова была бросить: были бы кости целы, мясо нарастёт.

— Хорошо, давай поговорим, только не сейчас. Я реально опаздываю.

— Потом ты сбежишь.

Тут Веник не ошибался. Кася не хотела разговоров, пользы от них произойти не могло. Опять нырять в бесконечный поток его оскорблений? Надеется так заболтать, что закружится голова и она согласится на всё, что угодно ради пусть обманчивого, но покоя? Нет. Не выйдет. С неё реально хватит. Её боль была, да прошла. Вода реки унесла вместе с мусором и палыми листьями вялую нерешительность. Кася более чем когда-либо хотел освободиться от ярма, задышать воздухом. Она устала дышать чернилами на неживой глубине. Она выплыла, больше не утонет в лживых словах и подлых делах. Довольно!

Кася шагнула вперёд, выставив перед собой пакет с вещами. В качестве тарана или буфера — она сама точно не знала. Веник не посторонился, чтобы её пропустить, наоборот, злобно скалясь шагнул вперёд, букетик отлетел под обувную полку. У Каси мелькнула совершенно неуместная в сложившихся обстоятельствах мысль, что от растоптанных стеблей останутся на полу пятна. Не об этом сейчас следовало думать.

Веник схватил её за плечи, потянул к себе, норовя не то укусить, не то поцеловать. Пакет не давал приблизиться. Веник тряхнул Касю так, что клацнули во рту зубы, выругался грязно. Она не привыкла слышать такие слова, они ошеломили. Мужчина совершенно не владел собой, изрыгая мерзость за мерзостью, тряс её, толкал в квартиру. Кася вцепилась в пакет, как в единственный щит. Она пыталась вырваться, только ничего не получалось. Мужчина был сильнее. Конечно, жрал в своё удовольствие, не сидел на диетах. Затем и придуманы диеты, чтобы ослабить женщин, не дать им сил на защиту от защитников или бегство. Никогда больше. Кася обещала себя найти тренера, накачать мышцы, научиться хоть чему-то, лишь бы озверелый мужик потерял возможность безнаказанно её истязать.

В голове плыл туман, мешал ясно мыслить. Кажется, он ударил её головой о стену или косяк двери, потом приложил спиной так, что вышибло дух. Кася не поняла, когда и как выпустила злосчастный пакет. Он скатился под ноги обоим, Веник споткнулся, отчего озверел сильнее. Плюясь слюной и гадкими словами, он швырнул Касю в спальню, так, что она едва устояла на ногах. Схватил ещё крепче, толкнул к постели. Она видела его лицо, искажённое дурными эмоциями, совершенно не человеческое, даже не звериное, потому что зверь в своём праве. Перед Касей был сейчас ущемившийся мужчина — самое отвратительное зрелище, которое ей только доводилось видеть. Опасный, как трупный яд.

Кася сопротивлялась как могла, пыталась выкрутиться из его захвата, попробовала даже боднуть в нос головой, но не достала. Веник, освободив на мгновение руку, ударил её поддых, потом в висок, потом уже без лишних усилий бросил на постель, начал рвать одежду. Ткань не поддавалась, и он снова бил Касю, женщину которую клялся защищать, когда по доброй воле вступал в брак. От боли Кася почти ничего не соображала, ей не хватало воздуха, слёзы застилали глаза. Как множество женщин до неё, она перестала сопротивляться в надежде выжить, хотя бы остаться не сильно покалеченной. Она знала, что нелюдь, в которого превратился её некогда любимый муж, сейчас жестоко её изнасилует. От чудовищности происходящего отказывал рассудок. Быть может, лучше было бы сейчас умереть, чем жить с этим. Вот только умри она в сей момент, мужчина изнасилует ещё тёплое тело. Они вполне на это способны, иначе не было бы жуткой статистики их преступлений.

Боли уже не могло скопиться больше, ни душевной, ни физической. Веник перестал её бить, слишком занятый тыканьем. Тошнота или удушье поднимались от желудка или из лёгких. Отовсюду. Организм стремился исторгнуть прочь грязь. Кася чувствовала себя испачканной, не понимала в принципе, как Веник продолжит считать себя человеком после того, что сделал. А ему, как будто, было всё равно. Тыканье надолго не затянулось. Мужчина задёргался, по поросячьи взвизгнул.

Таблетки, в ванной. Спрятаны за кондиционером для белья, где Веник никогда их не отыщет. Принять сразу, чтобы не завёлся в измученном организме ненужный ущербный плод. Выжить дальше, раз не умерла сейчас.

Мужчина слез с неё, гордо подтянул штаны:

— Вот видишь, тебе понравилось. Вы, бабы, без этого не можете, а ты ещё извелась в одиночестве, соскучилась.

Как?! Как можно быть таким идиотом? Неужели в этой голове, которая когда-то казалась ей красивой, совершенно нет мозга? Ни крошечки, ни капельки. Похоже нет.

Кася вздрагивая от боли, с трудом села, сползла с кровати, едва не упала от внезапного головокружения. Веник не мешал, пялился самодовольно, словно безумный бред, который он нёс, мог иметь отношение к правде. Добравшись до ванной комнаты, Кася склонилась над раковиной, её тут же вырвало, едва успела отбросить в сторону вонючее полотенце. Чистило, словно отравилась, спазмы не прекращались, хотя шла из желудка одна только желчь.

— Тебя уже тошнит? — ехидно крикнул из прихожей Веник. Он забавлялся. — Видишь, какие у меня шустрые живчики. Заведём ребёночка, я не против.

Не от тебя. От осинки не родятся апельсинки. Из дерьма конфетку не слепишь. Кася дотянулась до нужной полки, нащупала блистер, выдавила одну таблетку в ладонь, спрятала остальные. Несколько раз она пила воду из-под крана, всё тут же выходило обратно, потом тошнота немного унялась, таблетка отправилась по назначению. Связно думать Кася ещё не могла, но чуточку успокоилась.

Сопротивляться она сейчас не сможет, слишком жестоко избита, но Веник не уследит за ней, если поверит, что смирилась. При его очевидной умственной отсталости поверить он вполне мог. Уйдёт куда-то, да хоть в туалете засядет, как он любит, надолго. Накинуть что-то на себя и бежать, бежать. Как угодно, куда угодно, лишь бы отсюда. Здесь никто не придёт на помощь. Убьют, тогда приходите, сказали женщине из соседней парадной. Муж её и убил. Да, пришли, дали ему какую-то мелочь, давно отсидел и ходит гоголем. А её больше нет. Рассчитывать можно лишь на себя.

Кася залезла в ванную срывая с осквернённого тела остатки одежды, подмылась, окатила себя водой, только вытираясь поняла, что вода была холодная, а сразу не почувствовала. Тело отказывалось жить эту жизнь, душа онемела. Спряталась глубоко, где ничего не видно и не слышно, где можно отлежаться, прийти в себя от боли. Вот только нет у неё времени. Надо бежать.

Каких сил ей стоило держаться на вид спокойно, Кася сама бы не сказала. Её мир утратил остатки нормальности. Выйдя из ванной, она оделась, чувствуя, как Веник наблюдает за ней, ехидно и одновременно злобно, но не подавая виду. Есть она бы не смогла, готовить не считала нужным, да и не знала, найдутся ли в доме продукты. Оделась, ушла в большую комнату и легла на диван, закрыла глаза.

Веник пошуршал чем-то в прихожей, заглянул к ней, как ни в чём не бывало:

— Схожу в сетевой! — изрёк он великодушно. — Ты отдыхай пока. Потом приготовишь примирительный ужин. У нас ведь всё хорошо? Я так и думал, что ты по мне соскучилась. Вам, бабам, лишь бы палки кидать, вмиг растаете.

Кася сделала вид, что задремала и не слышит, старалась дышать размеренно, даже приоткрыла рот, как делают спящие люди. Кому Веник лжёт: ей или себе — она не понимала. Ужаснее всего было, что он мог действительно так думать — уродливо, грязно, искажённо. Кася сознавал, что теперь никогда не поверит ни единому его слову, пусть самому правильному и разумному. Она разглядела его гнилое насквозь нутро, больше не поддастся на обман. Сейчас лишь бы ушёл. Магазин недалеко, но Веник ничего не смыслит в хозяйстве, будет долго искать продукты, не зная, что надо, что не надо, купит не то. Быть может, стоит сделать вид, что она действительно со всем смирилась, дождаться его из магазина, попенять, что не принёс самого важного и только потом, когда пойдёт второй раз, отчасти успокоенный её смирением и утративший бдительность, бежать.

Когда хлопнула входная дверь, проскрежетал ключ, Кася ещё полминуты лежала неподвижно, потом встала, прошла в одних носках в прихожую. Вроде слышала гудение лифта, наверное, Веник уехал. Так. Держать себя в руках, приготовить всё заранее.

Сумка лежала не так, как она оставила. Кася сунулась в её глубины, обнаружила, что пропал мобильный телефон (как будто ей было, кого позвать на помощь), ключи. Ладно, это не фатально. Замки отпираются изнутри без ключа, квартира останется незащищённой от вторжения воров и прочих криминальных личностей, но это — дело десятое. Всё можно восстановить и купить, если удастся уйти отсюда живой, спрятаться до поры, обратиться к закону, если есть в наличии закон, защищающий женщин. Главное сейчас сбежать живой.

Ещё минуту назад Кася не задумывалась, насколько серьёзной может оказаться её ситуация, сейчас вполне допускала мысль, что Веник намерен её убить. Он законный муж, значит, законный наследник, а квартира в хорошем районе крупного города — веский мотив для субъекта, способного зверски избить жену. Моральных тормозов у него вообще нет, ума не так много, чтобы усложнить замысел возможными трудностями. Она в опасности и положиться может лишь на себя.

Когда ставили железную дверь, старую деревянную оставили на месте. Она утопала в нише и отворялась внутрь, потому могла служить как бы дополнительным утеплителем и звукоизолятором. Кася решила приотворить её, чтобы лучше слышать, что происходит на лестнице, не притаился ли там Веник, чтобы схватить её, буде жена решится на побег. Ручка повернулась, но дверь не отворилась. Кася подёргала ещё, не понимаю, что случилось. Старый, давно не использовавшийся замок не был заперт, всё же она попыталась повернуть колёсико, в одну, потом в другую сторону. Механизм работал, хотя подавался с трудом, только не он служил препятствием. Кася лишь теперь разглядела, раньше-то не было нужды приглядываться, что с дверью произошли изменения. В неё совсем недавно врезали ещё один замок, причём такой, который отпирается только ключом, что с одной, что с другой стороны. Кася даже не знала, что их ещё выпускают.

Глава 9

Кася ощупала скважину пальцами, всё ещё не осознавая до конца, что она в ловушке, из которой нет выхода. Дверь надёжно заперта, телефона нет. В окно с высокого этажа не выпрыгнешь, а начни она вязать простыни в узлы — Венику только того и надо. Упечёт жену в психушку, если она не упадёт и не расшибётся, и опять-таки отожмёт себе имущество. А перед ней встанет перспектива оказаться под опекой жестокого мужчины, который возьмёт от неё всё, что сможет, прежде чем выкинет тело на помойку. Что же делать?

Ноутбук, где тоже был интернет, она унесла к маме, когда уходила от мужа. У него был свой, но наверняка он сейчас не здесь, а у любовницы, искать бесполезно. Пожалуй, тётя Рипа могла бы помочь, пока мама в отъезде, или ребята Зоя и Сашка, только до них не достучаться. Пока поймут, что она в опасности, её может уже не быть в живых. Веник в любой момент вновь проявит агрессию. Дело даже не в жадности, он вошёл во вкус истязаний, она видал по его взгляду. Который его жестокий удар окажется последним? Даже если дело раскроют и его посадят, намного ей станет от этого легче?

Что делать, что делать, что делать?

Она ничего не может сделать.

Надо думать, надо пытаться. Кричать с балкона? Никто не поверит и не услышит. Женщина в соседней парадной кричала несколько часов, ей это ничем не помогло. Бросать с балкона записки с просьбой о содействии? Результат будет тот же. Это в былые времена сигнал сос, простуканный по трубе батареи, мог выручить. Сейчас всем до всех нет никакого дела, соседи соседей не знают, да и азбуки Морзе — тоже.

У Каси от нервов или от стояния на холодном полу замёрзли ноги, она вернулась в комнату, чтобы обуться. Натянула тёплую кофточку, вытащенную из пакета с зимними вещами. Зачем только принялась собирать барахло? Надо было сразу развернуться и бежать, пока Веник не успел прокрасться в прихожую и повернуть ключ в новом замке. Что толку теперь вспоминать, что могло бы быть, прояви она больше осторожности? Разве предполагала, что этот мужчина, которого она когда-то считала человеком, окажется много опаснее дикого зверя? Со зверем можно договориться, обмануть, убежать. Мужчина запер её в клетку, железные прутья не перегрызть.

В голове шумело, Кася подумала, что, наверное, от голода. Еда требовалась для укрепления сил, для здравой оценки ситуации. Кася решила, что, если Веник вернётся с продуктами, она вида не подаст, что обнаружила лишний замок, поведёт себя как любящая жена, приготовит вкусную еду. Постарается усыпить его бдительность, а то просто усыпить (где-то ведь оставались успокоительные таблетки, она плохо спала из-за постоянного нервного напряжения), получить возможность найти ключ или телефон, убежать или обрести шанс позвать на помощь.

Жужжит? Внезапно Кася поняла, что шум гнездится не у неё в голове. Он — внешний. Идёт с верхушки посудного шкафа или откуда-то оттуда, настойчиво зудит на одной ноте, словно напуган или пытается защищаться.

— Жу-жу? — неуверенно спросила Кася. — Разве так бывает, что ты и тут, и там? Там, понятно, там волшебное место, чудеса обязаны происходить, а здесь обычная квартира и вместо чудес мужское домашнее насилие как факт безумия всего общества.

Она говорила машинально, не надеясь, что услышат, поймут, откликнутся, но тон неумолчного звука сменился, стал выше, потом опустился вниз. Жу-жу реагировала на голос, была здесь, пыталась подбодрить. Что она могла сделать, непонятная сущность? Наверняка — ничего, но осознав, что всё-таки не одна в квартире против урода-веника, Кася неподдельно обрадовалась. Жу-жу её не бросила, пришла к ней или прилетела за ней. Пусть не сумеет защитить, но даже моральная поддержка неоценима, когда ты только что посчитала себя совершенно одинокой. Кася едва не расплакалась, сдержала себя. Эмоции — это мужское. Женская сила в логике и разуме. Она всё выдержит, она будет очень хитрой, она найдёт возможность выбраться из ловушки или привлечь постороннее внимание к свершающемуся кошмару.

Торопясь пообщаться, пока не приполз обратно муж-мудак, Кася быстро заговорила:

— Жу-жу, помоги, подскажи, что делать, сообщи тёте Рипе в какой я угодила переплёт. Мне очень страшно!

Подруга опять зажужжала иначе. Эх, знать бы этот язык! Вдруг он взаправду есть? Ну примерно двоичный код: высокий звук — ноль, низкий — единица. Должен быть смысл, обязан. Почему она была так беспечна и не попыталась выучить хотя бы простейшие слова? Они ведь были в их совместной вселенной? Жу-жу издавала странно монотонные, успокаивающие трели, звучащие музыкой, хотя не несущие, по мнению Каси, никакой конкретной информации. Кася в отчаянии вскочила, забегала по комнате, пытаясь придумать то, что не могла понять, сознавая бесполезность этого занятия. Скоро придёт Веник и разговор завершится. Она ничего не успеет. Она уже не успела.

Лифт остановился на их этаже. Кася замерла на пороге комнаты, прикидывая, лечь опять на диван, точно она всё время спокойно спала или пойти на кухню мыть посуду, как примерная жена и хозяюшка. Решить ничего не успела. Шаги замерли у двери в квартиру, только потом раздался звонок, а не скрежет ключей в скважинах.

Кто пришёл? Кто это может быть? Курьер? С работы явились, не сумев дозвониться? Мама вернулась потому, что вызов к сестре оказался ложным или та быстро поправилась? Впустить никого Кася не сможет, а вот поговорить через двери — вполне. Вдруг это её единственный шанс на спасение. Пусть не друг и помощник, хотя бы свидетель, который сможет указать на Веника, если её найдут мёртвую в лесополосе?

Кася тихо шагнула вперёд, замерла. А если это сам Веник проверяет, насколько она осведомлена о прочности своей клетки? И в глазок не глянешь, потому что они перестали совпадать, когда повесили новую дверь, не сняв старую.

Опять позвонили, раздался нетерпеливый стук, потом тягучий определённо женский голос:

— Вениамин! — открывай, я же знаю, что ты дома, сам говорил, что никуда не собираешься.

Та, другая женщина. Новая любовь, новая жертва. Вряд ли не пощадив одну, мужчина пощадит другую. Они для него — только средство поудобнее устроить свою жопу, отжав у женщин всё, что получится, использовав их и выбросив. Та, другая ему пока зачем-то нужна, иначе хоть сделал бы вид, что бросил её, типа ради налаживания отношений с женой.

Первым побуждением было заговорить с незнакомкой, объяснить ей ситуацию, попросить о помощи, предупредить, что за фрукт гнилой их общий мужчина. Будь в её распоряжении больше времени, Кася, возможно, рискнула бы, но за несколько минут невозможно убедить человека, что любимый человек лжец и подлец. Незнакомка бы ей не поверила. Кася и сама бы не поверила клевете на дорогого мужа от не пойми кого, зато с явным мотивом разлучить. Та морковь, что в грядке, улучшая зрение, а та морковь, что в сердце ухудшает его, слепит и глупит.

Или эта женщина всё знает, а извести Касю они сговорились вместе. Девочкам с малолетства внушают, что они живут ради мужчин, вот и теряется у многих ощущение реальности. Действительно живут, полностью утрачивая себя. Бедные, несчастные женщины. А когда прозревают, часто становится поздно. Сколько лживых подлых мужиков паразитирует на женщинах, высасывая все соки похуже вампиров? Вместо того, чтобы создавать семью, где царят покой, любовь, желанные дети, создают ад на земле. Убивают будущее.

Незнакомка ещё несколько раз стучала и звонила, а потом опять загудел лифт, на площадке зазвучали шаги, почти безошибочно Кася опознала тяжёлую вихляющую поступь мужа. Хотела метнуться на кухню или на диван, но пока колебалась, что выбрать, на площадке завязался разговор.

— Что припёрлась? — недовольно буркнул Веник. — Говорил же: не приходи, сам потом позвоню. Я и звонил, ты трубу не берёшь.

— Телефон разрядился, пока ехала. Ну, Вениамин, мы же договаривались.

— Мало ли, что договаривались. Обстоятельства изменились.

— Бывшая что ли припёрлась? Я думала, она свалила далеко, ты же сам говорил, что она ушла от тебя, да и вообще ловить ей здесь нечего, раз даже не прописана и детей нет.

У Каси от изумления слегка приоткрылся рот. Сообразив, что Веник, пока не разберётся с новой пассией, не потопает к бывшей, Кася тихо шагнула ближе к двери, припала к ней ухом. Вовремя. Веник, видимо, тоже сообразил, что их любопытный диалог могут услышать в квартире, понизил голос и оттащил свою любовницу ближе к лифтовой коробке. Он бы ещё дальше её увёл, но она упорно сопротивлялась, продолжая повторять, что не надо её кидать, потому что договаривались и так далее. О чём именно договаривались, Кася не поняла, да не особо и интересовалась. Всё было ложь, детали сейчас значили мало.

Веник ворчал, но агрессии к женщине не проявлял, пытался умилостивить её словами, а не устрашить кулаками. Какой он там имел интерес, Кася пока не узнала, стала на колени возле новой замочной скважины, которая, как выяснилось отлично проводила звук. Громкий шёпот любовника и недовольный голос любовницы достигали слуха почти без помех.

— Ты же говорил, что сразу съедемся, когда твоя свалит. Почему теперь не хочешь?

— Я же объяснял: обстоятельства изменились. Она сначала вроде не против была, а теперь упёрлась. Скандалы устраивает, родню подключила, такую же токсичную, как сама. Житья нету ото всех, стараюсь пока реже в своей квартире появляться.

— А толку скандалить? — с недоумением спросила женщина. — Ты же говорил, что не прописывал её. На твою добрачную собственность она претендовать не может.

Кася с изумлением слушала, как милый-любимый отзеркалил истинную ситуацию, преподнеся всё в новом свете. Быть может, эта женщина с Веником тоже ради жилья спуталась? Ну так быстро вылечится от пылких чувств, когда обман раскроется. Может быть стоило всё же попробовать с ней поговорить? Вдруг удалось бы достучаться? Пусть бы хоть один человек на свете знал, что она здесь, в клетке. Глядишь, Веник проявлял бы меньше агрессии. Хотя… Вдруг они действительно заодно, разыгрывают сейчас спектакль, зная, что она подслушивает, чешут как по нотам, внутренне издеваясь и посмеиваясь? Нет, не похоже. Возмущение девушки искреннее, а Веник юлит, его интонации звучат принуждённо. Теперь, когда Кася окончательно его разлюбила, да ещё и не видела воочию, фальшь различала отчётливо.

— Не может, конечно. Только знаешь ведь как теперь бывает. Отыщет ушлую юристку и начнёт мне козни строить. Бабы теперь меркантильные и прошаренные. Я потому и обрадовался, когда тебя встретил. Ты не такая, Любочка!

Вот, значит, как её зовут. Любовь. Иронично и символично. Интересно. Есть парные имена: Александра и Александр, Евгения и Евгений, а Любовь — только женское. Мужикам без надобности.

— Вениамин, но ведь надо что-то делать. Так продолжаться не может. Вдруг я забеременею, а у нас ничего ещё толком не решено?

— Но ты ведь принимаешь таблетки? — забеспокоился Веник.

Кася явственно различила в его голосе страх и злобу, интонации стали визгливыми. Люба, как будто ничего не заметила.

— Да, конечно, — ответила она вполне искренне. — Только мы ведь настоящую семью планируем. Зачем тянуть? Развод сейчас быстро делается, когда детей нет, а ты ведь завёл бы с ней детей, если бы её любил.

Веник принялся говорить слова, много слов, Кася не особенно вникала. Она ясно, как никогда прежде, наблюдала мужа со стороны, понимала, что никого кроме себя этот мужчина не любит, пользуется всеми и готов пользоваться дальше. Если он так уверенно заявляет, что квартира его, то, быть может, у него уже имеется готовый план? Отсудить жильё не получится. Единственный надёжный вариант — унаследовать.

Кася и прежде допускала этот вариант, хотя не впускала его глубоко в сознание. Считала немыслимым. Как ни мечтай о том, чтобы умер богатый дядюшка в далёкой Америке и оставил огромное наследство, сам он не умрёт, даже на горизонте не появится. А Кася — не пожилой дядюшка, она молодая и почти здоровая женщина. Недомогания, которые доставали её в последнее время были следствием Вениковых гулянок, сложившейся мучительной ситуации. Болезни от нервов.

Или всё-таки не от них? Вдруг муж подтравливал её понемногу, как это делается в романах? Подсыпал в кофе мышьяк и наблюдал за последствиями, злорадно усмехаясь. Потому и зашевелился, когда Кася исчезла с его горизонта, потерял возможность давать яд?

Страх порождал столько сомнений. Невольно пересохло во рту. Бросился в магазин за едой, ещё и сам приготовит, чтобы без помех добавить отраву, а если Кася наотрез откажется от еды, затолкает силой. А то вовсе перестанет париться, дожидаясь, когда сделают своё дело время и голод.

Нет, немыслимо. Сейчас не те времена. Смерть молодой женщины, никогда не жаловавшейся на самочувствие, начнут расследовать. Яды сейчас определяются легко и совсем нетрудно будет вычислить потенциального виновника. Кто получает выгоду?

С другой стороны, это — Веник. Продумывать далеко наперёд — не его сильная сторона. В самодовольстве своём способен счесть себя самым умным и неуязвимым. А мёртвой Касе всё равно будет, что его посадят года на четыре. Она-то окажется по ту сторону навсегда, без возврата. Это Веник выйдет на волю ещё молодым, пусть и без вожделенной квартиры. Убийцы ведь, кажется, не наследуют имущество убитых?

Мысли взбалмошно носились в голове, создавая пугающий хаос. По кругу, безостановочно, словно только так можно было сохранить рассудок. Разогнать безумие до первой космической, чтобы улетело прочь. Настолько немыслимым казался сам факт фатального насилия, что Кася совершенно растерялась. Не укладывалось в сознании, что кто-то, вообще кто угодно, может откровенно и целенаправленно желать уничтожения другого человека и не во имя собственного выживания, а ради корысти. Из-за денег. Хотя, всегда убивают из-за денег, из-за любви — только в книжках. Что же делать?

Она продолжала прислушиваться, надеясь узнать что-то новое, но двое за дверью лишь повторяли старое. Веник снова отказывался пускать Любу в квартиру, мотивируя тем, что злобная жена может заявиться без приглашения, да ещё наброситься на безвинную Любу с кулаками. Стала, дескать, совсем невменяемая, перепортила вещи в квартире, так что приличной женщине туда и войти стыдно, стоит Венику убраться, как она заявляется и устраивает новый бардак. Да, конечно, Вениамин обязательно поменяет замок, как только вывезет прочь все её вещи, чтобы уж окончательно лишить повода таскаться в его квартиру и чинить беспредел. На предложение Любы позвать полицию для защиты чести, достоинства и имущества, Веник ответил, что он не такой. До, любовь к этой женщине прошла, но он слишком благороден, чтобы унижаться до мести. Вещи — тлен, заведёт новые. Он допускает, что женщина сама не отдаёт себе отчёта в своих действиях, можно её понять и простить, тем более, что скоро всё закончится.

Вот тут Кася насторожилась. Закончится. Как?

— Ты придумал план? — спросила Люба.

— Да, есть кое-какие идеи. В соседнем городе у меня живёт родственница, пожилая совсем, не кипятись. Говорит, что есть место, как раз по Каськиной специальности. Зарплата хорошая и можно хотя бы на время устроить служебное жильё. Думаю, моя бывшая согласится. Когда ещё такой шанс выпадет? Там перспектива, а тут ей больше ловить нечего. Отвезу её на днях, познакомлю с той бабой. Думаю, поможет это, наконец, мирно разойтись, да и нам будет спокойнее, когда она уедет достаточно далеко, всё меньше шансов, что внезапно наскочит из-за угла.

Люба принялась ревниво выспрашивать детали. Веник отвечал неохотно, иногда откровенно путался в показаниях, как говорят в детективах, отчего начинал злиться, а Люба ещё больше ревновать к Касе и заодно неведомой родственнице, которая, может быть, вовсе не старая и не с тремя подбородками.

Разговор шёл уже на довольно повышенных тонах, когда Веник сумел-таки уговорить любовницу уехать, давая ему время и возможность действовать по своему плану. Обещал проводить, и Кася понадеялась, что свалит он надолго, а она тем временем подкараулит кого-то из соседей, будет кричать что угодно, лишь бы обозначить своё положение, не дать ему шанс тайком вывезти тело, если до этого дойдёт. Потому что, насколько она знала, никаких родственников в соседнем городе у Веника нет, всю озвученную ложь он выдумал, вероятно, прямо на ходу, потому нетвёрдо ей оперировал; хотя, твёрдо обещая подружке освобождение от бывшей, наверняка имел в виду какой-то конкретный замысел. Только другой. Он убедил Любу, что квартира его и, поскольку адрес она знает, рассчитывает отжать именно эту квартиру. Кася не слишком хорошо разбиралась в юридических тонкостях вопроса, потому и предположила, что он рассчитывает на наследство.

Значит, Веник с самого начала заманил её в город не для того, чтобы уломать и помириться, а чтобы избавиться от неё раз и навсегда. Насколько умён и осуществим его план, она судить не бралась, только ведь и он — тоже. Выйдет Веник сухим из воды или нет, она-то точно утонет.

Разговор там завершился невнятным бормотанием и чмоканьем поцелуев, потом Люба зашла в лифт, а Веник тяжело затопал к двери, гремя на ходу ключами.

Через несколько мгновений он окажется в квартире, а Кася ещё ничего не решила, да и что она могла противостоять мужской силе и безжалостности?

Глава 10

Страх путал мысли, а более всего опустошало и лишало воли чужое безразличие совсем недавно близкого ещё мужчины к её жизни и смерти. Она не знала деталей Веникова плана, зато слышала его интонации. Не было в них ничего человеческого, понятного. Настолько ужаснуло отсутствие всякой морали, что Кася снова пожалела не только себя, но и Любу, хотя даже не питала к ней симпатии, особенно теперь, когда подслушала беседу любовников.

Он уже отпирал внешнюю железную дверь, а Кася ещё ничего не решила. Поняла только: он не должен знать, что она была свидетельницей разговора на лестничной площадке, тогда у неё есть шанс хотя бы ненадолго отсрочить расправу. Кася метнулась в комнату, улеглась на диван, набросила на себя плед, постаралась, чтобы поза её передавала ощущение сонной расслабленности, хотя мышцы не повиновались, всё норовили напрячься для борьбы. Веник вошёл довольно тихо: не топая, не шурша пакетами. Бросил покупки в прихожей и сразу, даже не переобувшись в домашние тапки, прошёл в комнату, остановился в дверях, разглядывая «спящую» Касю. Она тоже его видела сквозь не до конца опущенные веки, сквозь бахрому пледа, как бы нечаянно упавшую на лицо. Жутким показался пустой веников взгляд. Так смотрят только дикие звери, хотя им простительно, потому что они звери, лишены разума и морали. Человеку нельзя. Человек ли этот мужчина?

В ладонях Веник мял какой-то предмет. Длинное, как шарф или галстук. Ни того, ни другого по жаркому летнему времени на нём быть не могло, значит, специально взял в прихожей. Неужели он сейчас подкрадётся к дивану и задушит жену? Пока запал не прошёл? Как он станет избавляться от тела, что потом? Да не всё ли равно, что будет потом, важно, что происходит сейчас. Надо «проснуться», вдруг не рискнёт нападать на бодрствующую женщину? Побоится борьбы и криков, выберет более подходящий момент? Ну почему она не затаилась прямо возле двери, не попыталась оттолкнуть бывшего мужа и выскочить на лестницу, кинуться вниз по ступеням, как есть, в чём есть, спасая жизнь, бросая всё остальное? Вдруг бы у неё получилось? Или Веник убил бы её тут же на пороге квартиры? Что лучше: пытаться придумать годный план или рвануть напролом.

Теперь дверь заперта, ключи у Веника в кармане, отнять их не получится, но если ей дадут дожить до вечера, возможно, удастся стащить их, когда он заснёт? Спит-то он крепко. Отсутствие совести и чести гарантирует отменный сон. Надо всё же попытаться вести себя максимально дружелюбно, точно она забыла прошлое и готова простить. Вдруг он вообще передумает её убивать? Веник ленив, а тут кучу телодвижений придётся предпринять, избавляясь от тела.

Кася «пробудилась», потянулась, открыла глаза. Зевок получился вполне естественным, хотя был не от разомлённости, а от нервного напряжения. Какой одинаковой может быть реакция на такие разные душевные состояния.

— О, ты уже вернулся. Еды купил? А я что-то устала, а теперь ещё и голодна. Пойду приготовлю что-нибудь.

Кася неторопливо сползла с дивана, аккуратно свернула плед, стоя при этом спиной к Венику и напряжённо прислушиваясь, не бросится ли он сзади? Он всё ещё торчал в дверях, когда она справилась, смотрел так же бессмысленно, даже приоткрыл рот. Размышлял: напасть или отложить нападение? Кася отчаянно боялась приблизиться к нему, опасаясь мужской тупой импульсивности, но Веник сам убрался с дороги. Странно помотал головой, словно его донимали мухи или осы, поморщился, шагнул назад. Касе тоже почудилось знакомое жужжание, хотя не стала бы ручаться за истинность своих ощущений. Возможно от нервного напряжения у неё звенело в голове, в ушах грохотала кровь. Веник вернулся в прихожую, переобулся, взял пакет с продуктами.

Кася быстро прошла на кухню, где чувствовала себя более уверенно, чем в комнате. Здесь было чем защититься в случае нападения, а она твёрдо сказала себе, что пусть лучше трое судят, чем четверо несут. Она воспользуется своим человеческим правом на самооборону, даже если превысит разрешённые пределы. Женщина, в среднем, гораздо слабее мужчины так что законно с её стороны хватать скалку или сковороду и бить нападающего. Он ведь первым напал, он сам подставился, как человек, вышедший в неположенном месте на дорогу с оживлённым движением.

Шарфа в руках Веника больше не было, только продукты. Кася забрала их, принялась раскладывать по местам. Взгляд мужчины снова пугал, тупой, упёртый, почти безумный. Неужели она ошиблась в своих предположениях, и он нападёт прямо сейчас? Душить можно и голыми руками, к чему тут излишества в виде гуманно мягких шарфов?

— Ну ты успокоилась? — сказал Веник. — Не будешь больше устраивать скандалов?

Какой у него неприятный голос! Велик был соблазн ответить, что конечно. Она всё забыла, всё простила, но даже Веник с его невеликим умишком мог не поверить. Кася не рискнула лгать слишком открыто, подпустила в голос печальный вздох:

— Ты ведь понимаешь, мне нужно время. Я не хочу разрушать семью, только ты меня обидел. Забыть непросто.

Кася сняла с полки кастрюлю, поставила в раковину, отодвинув грязную посуду, открыла кран. Для самоуспокоения хотелось взять нож и начать что-то нарезать, но она боялась, что руки затрясутся, лезвие располосует пальцы. Вода не потекла ровной струйкой, а принялась идти толчками, скачками, что-то напоминая, о чём-то настойчиво намекая. Испуганная, измученная Кася силилась понять, что именно, у неё не получалось. Над головой зародился знакомый гул, звучащий непривычно внятно, низко, накатывающий и отходящий волнами. Река. Уйти бы сейчас на дно, где куда безопаснее, чем в родной квартире. Вольной русалкой плыть по течению к морям-океанам.

Веник шагнул ближе, схватил бесцеремонно, а у Каси под рукой ничего не оказалась, она попыталась вырваться, он облапил крепче, рёбра отозвались болью. Хорошо, держал пока не за шею.

— У тебя вода льётся через край, — сказал он шутливо, развернул Касю к себе, его ладони жадно тискали её тело.

Она поняла, что ещё одного изнасилования просто не выдержит. Слишком страшно. Если так, лучше умереть. Слишком мерзко. Жу-жу гудела, пытаясь что-то донести до измученного Касиного рассудка, она старалась помочь, как умела. Веник самодовольно ухмылялся. Наверное, он поверил бы любой дичи, льстящей его самолюбию, но глаза были глазами мертвеца или убийцы. Наверное, те и другие смотрят одинаково. Душегуб отбирает жизнь, забирает смерть. Выносит себя за рамки человеческого.

Кася уперлась ладонями в грудь Веника, не пуская ближе, при этом постаралась кокетливо улыбнуться.

— Фу, хоть бы ванну принял или душ, а то пришёл с улицы грязный, а пристаёшь с нежностями.

С нежностями! Моральная боль вполне способна быть сильнее физической. Самой Касе хотелось не отмыться, а целиком содрать с себя осквернённую насильником кожу.

Веник ухмыльнулся шире. Ему нравилось её терзать. Ничего он не верил, издевался, кормился её страхом, пил её боль, жрал её беспомощность. Наслаждался пыткой, которую сам устроил.

— Ладно, — сказал, как бы, покладисто. — Стели постельку. Покувыркаемся, потом поесть сварганим.

У Каси хватило сил только на кивок. Когда он выпустил её, едва в голос не застонала от облегчения. Выиграть хоть немного времени, попытаться что-то делать. Долго мыться он не будет. Слышно было, как в ванну из крана полилась вода, опять толчками, как на кухне. Что-то с трубами? Рыкающие плевки заглушали иные звуки. Потому Кася почти не таясь проскочила в прихожую, принялась шарить по карманам Вениковой куртки, надеясь отыскать ключ. Мог ведь его забыть там. Сначала бывшего мужа напрягал разговор с любовницей, потом он намеревался убивать жену. Любой мог допустить оплошность в столь нетривиальных обстоятельствах.

В карманах ничего не было, только грязный платок, да какие-то мятые бумажки, наверное, чеки из магазина. В туфлях? Никто не станет там ничего прятать. Штаны он унёс с собой и дверь запер изнутри. Там всё ещё плевалась вода и оттуда же доносились настойчивое жужжание. Кася побежала обратно на кухню, вытащила из ящика, открыв его неслышно, осторожно, самый удобный нож, прихватила ещё отвёртку, сунула за пояс. Говорят, если оружие как бы не совсем оружие, срок меньше дают. Сможет она ударить достаточно сильно, когда другого выхода не будет? Поднимется ли у неё рука, достанет ли в ней силы? Кася вернулась в прихожую. В щели блестел язык нового замка. Веник не забыл его запереть. Может быть, попытаться отжать дверь? Как грабители делают это в кино, да и в жизни, наверное, тоже. Нужен инструмент, есть он в квартире?

Снаружи загудел лифт. Вдруг остановится на их площадке? Пока Веник в ванной, можно попытаться негромко крикнуть, он не услышит. Вдруг кто-то, пусть не придёт на помощь, хотя бы узнает, что она в беде, позовёт других, позвонит. Только ведь она не помнит наизусть ни одного номера, кроме своего собственного, а служба спасения даже слушать ничего не будет: для них милые бранятся — только тешатся, женщины и девочки вечно выдумывают нелепые истории, пытаясь привлечь к себе внимание. Сколько жизней сгубили эти жуткие фразы?

Лифт остановился на площадке, гулко, как всегда, отъехала дверь.

— Кажется здесь! — произнёс женский голос.

Кася его узнала! Попыталась крикнуть, предупредить Зою, чтобы та не звонила в дверь, не выдавала своё присутствие, пока Кася ей всё не объяснит, спазм сдавил горло. Сказать ничего не смогла, быстро и совсем тихо принялась стучать во внутреннюю деревянную дверь. Жалко, что никто не знает теперь разных кодов, а ведь раньше пионеров, наверное, учили.

Зоя подошла к двери вплотную, кажется припала к ней ухом. Там звучали ещё одни шаги, значит, она не одна, захватила с собой Сашку или тётю Рипу. Подмога пришла, надо лишь поймать свой шанс. Кася опустилась на колени, припала губами к замочной скважине, заговорила в неё, хотя поначалу так неразборчиво и хрипло, что сама половину не поняла:

— Зоя, милая, я здесь в ловушке, и он здесь. Я боюсь, что он меня убьёт, позови кого-нибудь на помощь. Я не могу отпереть дверь, ключи у него. Он пока в ванной, это ненадолго. Пожалуйста, помоги мне!

Одно мгновение тишины, ещё не окрепшей надежды. Зоя не подвела, поняла всё сразу.

— Держись, подруга! Я сбегаю за участковым, найдём слесаря и высадим дверь.

— Я не знаю, где живёт участковый! — воскликнула Кася.

Откуда? Не приходилось же касаться.

— Я найду, не переживай! — уверенно и чётко ответила Зоя.

Работая с большими опасными животными, она наверняка привыкла решать любые затруднения. Кася хотела крикнуть, чтобы Зоя не уходила, не бросала её одну, только не потребовалось.

— Сашка! Стой тут и не трогайся с места. Если Кася будет в опасности, ори что есть мочи. Кричи: пожар, воры! Ори всё, что угодно, что привлечёт внимание соседей и мимопроходящих. Я по дороге окно на площадке открою, чтобы больше народу тебя слышало. Сейчас не время стесняться, братик. Главное, чтобы тот урод побоялся на Касю напасть, потому что с рук ему не сойдёт дурное дело.

Конечно, Зоя приехала не одна, прихватила с собой брата. Сашка пусть пацан ещё, но плечи у него широкие, случись сойтись, с Веником справится.

— Сделаю! — коротко взрослым баском отозвался парень.

Зоя, пренебрегая лифтом, кинулась вниз по лестнице.

Теперь, когда избавление от бед оказалось близко, когда появилась надежда, страх охватил с новой силой. Сможет она продержаться? Не окажется ли Веник глух к доводам здравого смысла? Устрашат его крики на лестничной площадке? Хватит ли у Александра духу орать достаточно убедительно?

Кася прислушалась к происходящему в ванной комнате. Плещется Веник или уже спускает воду и одевается? Хотя он не будет одеваться, выйдет как есть голым. Он же настроен вновь насиловать свою жену, утверждая над ней власть, как над принадлежащей ему вещью, глумясь напоследок, потому что не поверит он, несмотря на всё своё самодовольство, в благоприятный для него исход Касиных размышлений, а пуще всего застит глаза разгулявшаяся жадность. Заявив любовнице, что квартира жены — его квартира, он, пожалуй, убедил себя, что так оно и есть на самом деле. Или будет. Убивали и за меньшее, вообще за гроши. Всё всегда из-за денег, а любовь у мужиков всегда только к себе.

Сначала Кася не разобрала. Кран больше не плевался сгустками, вода шла ровно гулко. Вода в воду. Ванна, наверное, давно наполнилась, лишнее уходило в предохранительное отверстие, а может, Касе показалось, что прошла не вечность, считанные мгновения. Она представила Веника нежившегося в тёплой пенной водичке, смакующего мысленно, как будет терзать жену. Едва не вырвало желчью на придверный коврик. Кася села на полку в прихожей, прислушиваясь, прикидывая, не подпереть ли чем-то дверь в ванную комнату, но стулом не получилось бы достаточно надёжно, а притащить и завалить шкаф у неё не хватило бы сил.

Сколько прошло времени? Как давно убежала Зоя? Как быстро она отыщет помощь, сможет кого-то убедить ей помочь? Саша топтался на площадке, дышал за дверью. Его присутствие успокаивало. Кася услышит, как Веник отдёргивает внутреннюю защёлку в ванной комнате и вот тогда закричит. Саша услышит и закричит тоже. Кася обнаружила, что всё ещё сжимает в руке нож, посмотрела на него, положила рядом с собой на полку. Не сможет она ударить, она не убийца. Не сможет, даже защищая себя. Теперь, когда помощь близко, надо надеяться на лучшее.

Тихо текла вода, а ещё знакомое жужжание донеслось с полки для шапок. Жу-жу вернулась, мирно, успокаивающе гудела. Кася обняла себя за плечи, хотела закрыть глаза, только побоялась, что Веник сумеет бесшумно отодвинуть шпингалет, подкрадётся, схватит. Ещё немного подождать, совсем немного. Она не одна. Она не пропадёт.

Зоя вернулась всё так же — бегом по лестнице. Её кроссовки шлёпали мягко, не грохотали. Кася метнулась к двери, припала ухом к скважине, глазом пугливо кося на дверь ванной комнаты.

— Порядок! — негромко, чётко сказала Зоя. — Я сказала, что в квартире человек в опасности. Сейчас придут. У тебя документы есть, что ты здесь живёшь? Подтвердить придётся.

— Муж всё у меня забрал, что здесь лежало, где-то спрятал, в маминой квартире есть. Ключи от её квартиры — у соседки. Не сразу, но добудем бумаги.

— Я сказала, что твой муж ушёл в ванную, на крики и стуки не отвечает. Ты боишься, что у него сердечный приступ или что-то такое. Так что ещё и скорая приедет. Он всё ещё там?

— Да. Странно.

Зоя внезапно усмехнулась:

— Твоя тётя Рипа сказала, что ты справишься, поняла и приняла, что тебе следовало, хотя велела нам на всякий случай поехать. Не знаю, что она имела в виду, зато, кажется, не ошиблась, как в том, так и в другом случае.

Последующее Кася восприняла и запомнила смутно. Пришли люди, страх окончательно стёрся. Железную дверь даже не пришлось ломать. Кася нашла запасные ключи в шкафчике для мелочей в прихожей и скинула Зое из окна кухни. Веник прятал только один ключ. Старую дверь взломали, Кася решила, что выбросит её совсем. В квартире оказалась целая толпа. Первой ворвалась Зоя, обняла Касю и не отпускала, обороняла от досужих вопросов, решая всё сама. Саша, расправив плечи, обнадёживающе держался поблизости.

Дверь в ванную тоже пришлось ломать, ну да защёлка едва держалась, затруднений процедура не вызвала. Веник лежал в воде, нелепо согнутые колени торчали над поверхностью, голова была под ней.

Несчастный случай. Сердце отказало или заснул мужик, будучи немного под градусом. Вскрытие покажет. Ни у кого не возникло никаких сомнений. Тело увезли. Медик сделал Касе какой-то успокоительный укол, потом бригада тоже уехала по другим вызовам. Участковый ещё потоптался, кажется, составлял протокол. Зоя с ним беседовала, Кася тихо нежилась в её объятиях. Слесарь выкурил сигарету и предложил за разумные деньги прийти попозже, когда вдова придёт в себя, и восстановить то, что сам сломал. Кася благодарно кивнула.

Когда посторонние ушли, Зоя закутала Касю в плед, усадила в кресло и снабдила чашкой горячего сладкого чая. Трагедия плавно перетекала в обыденность.

— Сегодня уже поздно, последний автобус ушёл, а завтра прямо с утра уедем. Я не успокоюсь, пока не доставлю тебя под крыло тёти Рипы. Нельзя тебе тут, одной. Ты конечно справишься, но лицо у тебя такое, словно его совсем нет. Мы с Сашкой присмотрим, будем спать по очереди, одну тебя не оставим.

Кася благодарно кивала, пила чай, потом ела макароны с сосисками, которые на скорую руку приготовил Саша. Внутри она успокоилась, а как выглядела снаружи, её совсем не волновало.

Хотя Зоя отдраила ванную до блеска, даже вымыла стены, принять душ, Кася пока не смогла, чувствовала себя недостаточно уверенно. Решила, что завтра отмоется в реке. Отдаст свои страхи течению, выйдет из него обновлённой.

— Да, — вспомнила Зоя, когда они обе, усталые, собирались разойтись по кроватям. — Агриппина Матвеевна ещё велела передать, что у воды голоса нет, а у Жу-жу есть. Не знаю, о чём это, но ты вроде должна понять.

— Спасибо! — ответила Кася.

Внутри торкнуло. Она начала вспоминать то, что пока хотела забыть. Как Жу-жу предостерегала и подсказывала, как гудела умиротворённо, когда всё благополучно закончилось. Как прыгали из крана водни, а рой невидимых пчёл грозно завывал в ванной, окутывая врага туманом безумия. Несчастный случай? Не было никакого несчастного случая. Это она, Кася, убила мужа. Это она привела в свою квартиру и в свою жизнь грозные, хотя на вид безобидные силы. Пришло время воды, и вода не подвела. Утопила в бездонном чреве того, кто был смертельно опасен для подруги.

Кася прислушалась к себе, горя или раскаяния не ощутила. Веник сам был виноват. Он первый начал. Веками мужики, оправдывая свои зверства, вопили о том, что женщины их спровоцировали. Довольно с нас. Получите расплату той же монетой.