Полночный автобус

Глава 1

Ангелина Антониновна опоздала на последний автобус. Как так вышло, она сама не могла понять. Обычно осторожная, предусмотрительная, всегда старалась успеть на предпоследний поезд, чтобы с гарантией уехать со станции, а тут словно в сторону кто повёл, как в народе говорят: бес попутал. С электрички все разошлись, в вокзале было пусто, кассирша закрыла билетное окошко. На площади за сквером не осталось даже частников. Обычно хоть они дожидались припозднившихся пассажиров, сегодня потеряли надежду на заработок. Погода не сказать, чтобы баловала, в меру огорчала. Давно стемнело. Ноябрьский ветер загребал скопившийся вокруг зданий холод, тащил по дороге. Дождь слегка моросил, на него не имело смысла обращать внимания.

В прежние, понятные времена, Ангелина Антониновна скоротала бы ночь на вокзале и уехала на первом утреннем рейсе или проголосовала на трассе, ловя попутку, только с той беззаветной поры прошло много лет, пережито было немало опасностей. Вокзал теперь на ночь запирали, а в проезжающей мимо машине могли оказаться не самые лучшие граждане этой страны. Если вообще граждане.

Сетевые магазины ещё работали, Ангелина Антониновна остановилась, решая в какой бы завернуть, чтобы купить попить и поесть в дорогу, раз до дому ей ещё добираться и добираться. Тотчас привязался мужик, не то пьяный, не то дурак, принялся молоть легко узнаваемый вздор. Не было несчастной женщине покоя даже в её неполные семьдесят лет. Впрочем, бесконечные приставания были мерзкой частью жизни любой женщины.

— У меня нет закурить! — громко и чётко сказала Ангелина Антониновна.

Когда отвечаешь уверенно и невпопад, мужчины теряются. Пока данный экземпляр стоял на тротуаре с открытым ртом, она развернулась и пошла к тому магазину, что был ближе к дому. Запасаясь печеньем и соком, она окончательно решила идти пешком. Чем болтаться в неуютном посёлке при станции, рискуя вновь подвергнуться домогательствам, лучше тихо брести знакомым маршрутом, прячась в придорожных зарослях от проезжающих мимо машин. Не должно их много случиться по позднему времени. Фары видно издали, есть время отойти в сторону. Кто хотел добраться домой, тот добрался. Двадцать пять километров. Как раз на всю ночь развлечение. Придёт домой рано утром и сразу завалится спать, даже печку топить не будет, не настолько выстыло с утра, да и не мороз пока на улице. Укутаться потеплее, отдохнуть, потом шуршать по хозяйству.

Лишнего веса Ангелина Антониновна не нажила, ноги пока служили, так что, забросив покупки в сумку, она вышла на скудно освещённую улицу, уверенно свернула направо, решительно пошла сначала мимо типовых пятиэтажек, потом через частный сектор. Улицы здесь никто не переименовывал, они носили успокаивающие советские названия. Ангелина Антониновна едва не запела с детства знакомый марш, только отложила подбадривающие приёмы на потом, на тот момент, когда скроются в осенней тьме последние постройки.

До ближайшей деревни шагать было четыре километра. Слева отдалённо блестело озеро, справа тянулись поля, изредка их перемежали короткие перелески из тёмных ёлок, голых осин. Вот в очередном таком, где мрак густился сильнее, чем на открытом месте, нагнал её странный автобус. Ехал он почти неслышно, без ярких огней. Ангелина Антониновна растерялась и испугалась, когда подрулил ближе, с хлюпом растворил автоматическую дверь.

Не рейсовый, да и откуда бы ему взяться в поздний час? Для совхозной развозки слишком маленький и древний. Она уже не помнила, когда видела такие, если видела вообще. Внутри оранжево горел тусклый свет. Возле водительского закутка расположились двое мужчин. Один устало горбился, другой так же устало откинулся назад. Передние ряды коричневых диванчиков пустовали, на задних кто-то сидел. Ангелина Антониновна разглядела сухие морщинистые лица старушек, закутанных в платки, тёмные юбки, экзотические в двадцать первом веке «плюшечки».

— Залезайте, мы подвезём, — предложил один из двоих, сидевших спиной к шофёру.

— Мне до Панино, — с привычной осторожностью назвала Ангелина Антониновна не свою деревню, а одну из соседних.

Мужчина кивнул:

— Садитесь, нам в ту сторону.

В другую тут, вообще-то, не ездили. Дорога была одна. Ангелина Антониновна ещё раз заглянула в салон. Присутствие старых женщин её успокоило, как успокаивало всегда. Она часто забывала, что теперь сама старушка.

Поднявшись по высоким ступеням, села с краю, ближе к выходу. Дверь хлюпнула, задвигая гармошку, автобус дёрнулся, скрежетнул чем-то железным в моторе или другом каком механизме, Ангелина Антониновна не разбиралась в технике, поехал. Водитель так и не обернулся, равнодушно смотрел вперёд. Вроде был не пьяный. Двое в салоне тоже выглядели трезвыми. В их позах, лицах читалось такое же давнее, устоявшееся безразличие.

Свет в салоне водитель не выключил, фары светились, хотя очень тускло. Как он ориентировался, различал, что там впереди, Ангелина Антониновна не понимала. Сама она тоже почти ничего не видела в сгустившейся, прилипшей к стёклам окон тьме. Кое-как распознала дома той самой деревни, да и то потому, что на улицах горели фонари. Затем пошли пашни, мгла сгустилась. До следующего жилья должны были доехать за несколько минут, они прошли, а Ангелина Антониновна ничего знакомого не рассмотрела. Ей вообще показалось, что автобус свернул вправо, туда, где могли быть только просёлки, днём посещаемые совхозной техникой, ночью — никем и ничем.

Тревога пробудилась, не отпускала. Ангелина Антониновна оглянулась на попутчиц. Две сильно закутанные бабушки сидели на заднем широком диванчике, одна, пофасонистее, близко. Все три никак не отреагировали на странные маневры автобуса. Быть может, у них существовала договорённость с водителем? Только, если им надо было в торфяники, следовало ещё от станции ехать другой дорогой, а не блукать по сомнительным во влажном ноябре грунтовкам. Сказать или промолчать?

— Мы неправильно едем. Там нет ничего.

На самом деле там были деревни и посёлки, прямо за болотами начинался другой край, Ангелина Антониновна нарочно допустила ошибку, хотела выяснить, как отреагируют на её слова пассажирки, раз водителю было всё равно, он крутил свою баранку. Да не очень-то и крутил. Автобус ехал как по ровному, не дёргаясь, не качаясь. Быть может, здесь построили какой-то животноводческий комплекс, а Ангелина Антониновна не слышал о нём? Ага, и не видела новой дороги в новом направлении. И зачем на животноводческом комплексе старушки? Жильё давно перестали строить рядом с фермами, как делали в прежние времена, а то, что построили, давно бросили.

Отреагировал один из мужчин:

— Заедем, завезём вещи, потом дальше.

Слова прозвучали не очень внятно, выражение лица не изменилось. Заезжали явно дальше разумного. Чувство опасности никуда не делось, хотя было не таким острым, каким должно было быть. Укачало её что ли? Ангелина Антониновна принялась разглядывать мужчин. Одеты в рабочее, но чистое. Выбриты. Один в кепке, глубоко нахлобученной на уши, другой так. Не смотрят. Насколько они опасны? Удастся ли отбиться, если нападут, убежать во тьму, затаиться в канаве? Придёт ли на помощь водитель, занятый исключительно баранкой и дорогой? Кому придёт на помощь, если придёт? Почему молчат старушки? Закутанные прижались подруга к подруге, затаились в своей прозрачной скорби, хотя та, в шляпке, могла бы подать голос. Дамы в шляпках, как правило, активно отстаивают свою жизненную позицию и до всего докапываются.

Равнодушные лица, ночь, автобус. Куда её занесло? То ли мысленно ушла далеко от ситуации, то ли реально укачало, хотя никогда не укачивало, Ангелина Антониновна почувствовала, что ей тоже понемногу становится всё равно, куда едут, почему, как далеко и долго. Сидит не снаружи под дождём, в тёплом салоне. Лучше расслабиться и ждать конца поездки. За торфяниками тоже люди. Туда тоже ходят рейсовые автобусы. Пока едут впотьмах, глядишь придёт утро, начнётся жизнь.

Последнее слово зацепило, кольнуло как иголкой где-то внутри и один из мужиков глянул остро, подняв на мгновение веки. Словно она выматерилась на утреннике в детском саду и шокировала публику. Мрак за окном, тусклый свет в салоне — жизнью это особо не назовёшь. Надо терпеть и ждать. Как все.

Автобус ехал и ехал, а потом вокруг словно бы что-то наметилось. Дома не дома — нечто тёмное, только иначе. Замелькало по ту сторону и по эту, словно бы въехали на улицу нежилой деревни.

Может быть, садоводство? Их теперь расплодилось — все не узнаешь и не упомнишь. Есть огромные, есть совсем небольшие, каким-то манером образовавшиеся на заброшенных землях довоенных хуторов. Недавно построили, а дорогу толком не проложили? Или с той стороны она приличная, но длинная, а с этой плохая, зато короче? Огней нет, потому что дома покинуты. Избалованные городские разъехались по квартирам, дачи оставили до весны. Кто-нибудь да живёт здесь, всегда кто-то остаётся, вот с ним и договорились мужчины из автобуса. Сейчас отдадут, что обещали, потом поедут обратно, к знакомой трассе, к понятным указателям населённых пунктов, к уличным фонарям.

Мысли теперь текли совсем вяло, причём все оказывались успокоительными. Тревога словно съёжилась, заползла под ковёр смысла. Что может грозить старушкам, пусть даже завезли непонятно куда? Никому они не нужны, сейчас все помешаны на молодости. Надо просто ждать.

Ангелина Антониновна вспомнила о купленных соке и печенье, прикинула, не перекусить ли, пока всё равно деваться некуда. Не решила только, надо ли предлагать другим, да и сама мысль о том, чтобы жевать холодное, противное вызывала отвращение. Дома выпьет горячего чаю, а сейчас не надо, ничего не надо. Горячего, кстати, тоже не хотелось. Желудок никак не заявлял о своих потребностях. Растерялся, наверное, в силу ночного времени.

Пока она беспокоилась о низменном, впереди как будто наметился свет. Неяркий, точно отражение тусклых автобусных фар. Наверное, приближалась цель путешествия. Казалось, здесь пользовались ещё лампами накаливания, оттенок отдавал несовременным. Или вовсе жгли свечи. Если садоводство построено совсем недавно, сюда могли не успеть протянуть электричество. Это же так просто не делается: столбы надо ставить, раскатывать провода. Вот и ответ. Ладно летом, светло, а готовить можно на привозном газе, а осенью тут грустно, потому люди разбежались.

Пятно мерцания не становилось ярче, зато приблизилось. Ангелина Антониновна увидела словно бы площадь — кривой квадрат притоптанной земли, окружённый тёмными домами и высокими заборами. Автобус въехал в это пространство, просторно развернулся. Остановился. Хлюпнула, отворяясь дверь. Снаружи дыхнуло холодным, затхлым, хотя в автобусе тоже теперь заметно похолодало. Стылось соединилась со стылостью, ничего не произошло. Странно показалось, что не замёрзла, ведь печка не работала, а ехали довольно долго. Ангелина Антониновна рассеянно посмотрела наружу, там ничего толком не просматривалось. Не хватало света, не хватало элементарной материальности всему вокруг. Старушки с места не сдвинулись, словно бы вообще не заметили перемен. Один из мужчин выскочил наружу, сразу слился с тамошней неопределённостью, хотя совсем не исчез. Его силуэт угадывался неподалёку. Донёсся оттуда неясный шум, словно бы разговор, потом из ниоткуда выступил другой мужчина, поднялся по ступеням в автобус.

Рубаха на нём была чересчур длинная, подол болтался где-то у колен, а то ниже. Давно не стриженные волосы выглядели неухоженными. Больше всего Майю Аркадьевну поразили его глаза: тусклые как пуговицы, словно бы совсем без зрачков. Слепой? Нет, двигался он уверенно, а ещё прижимал к себе папку, древний картонный скоросшиватель. Накладные на груз? Так ведь не было никакого груза. Ангелина Антониновна предполагала, что посылка, которую должны были передать владельцы автобуса, маленький пакет. Папка явно намекала на нечто существенное. Выглядела она достаточно толстой и расхристанной, как от долго употребления.

Пуговичноглазый глянул на неё, прошёл мимо, дальше в салон. Ангелина Антониновна повернула голову, чтобы видеть происходящее, повернуться всем телом она почему-то не смогла, словно пристыла к диванчику. Закоченела, перестала ощущать собственное тело? Так вроде бывает. Мужчина остановился возле двух закутанных старушек, раскрыл свою папку. Голос у него оказался негромкий, удручающе монотонный, как падающие сквозь дыру в крыше капли. Он назойливо долбил сознание, мелочно раздражал, потому Ангелина Антониновна не вдруг поняла, о чём собственно идёт разговор. Мужчина задавал вопросы. Одна из старушек отвечала, вторая беспокойно, хотя едва заметно шевелилась, точно ей не терпелось вставить слово, да вот пока нельзя. Ангелина Антониновна невольно прислушалась и ничего не поняла.

Точнее, слова она разобрала, вот только звучали они нелепо в данном месте, в ночное время. Мужчина задавал вопросы, старушка на них отвечала. Неохотно, с паузами, словно плохо знала говоримое или надеялась отделаться молчанием. Ангелина Антониновна слушала совершенно неинтересные ей сведения о том, где и когда старушка родилась, как её звали-величали, были ли у неё родственники, живы они или померли. Нелепый разговор тёк, как тухлая вода. Потом речь зашла о вовсе неуместном — болезнях. Мужчина расспрашивал, чем старушка болела, да как тяжело, да сколько раз простужалась и когда её накрывали колики.

Ночь. Непонятный автобус. Немыслимые откровения. Если это санаторий, то очень странный, если больница, то где приёмный покой? Никто не беседует с пациентами в автобусе. Проводят в помещение, да и на медбрата мужчина в длинной рубахе не походил. Что здесь вообще происходит?

Пока Ангелина Антониновна строила версии, опрос закончился. Старушка встала, побрела к выходу. Жалостно глянула на Ангелину Антониновну, протискиваясь мимо. Губы шевельнулись, словно норовя предостеречь, слова с них не слетели. Мужчина начальственно смотрел вслед. Тот, что сидел у водительской кабины, помог старушке сойти по ступенькам, вернулся на насиженное место, а ею занялся ранее покинувший автобус мужик в кепке. Оба неторопливо растворились в темноте.

Снова зашелестели ветхие страницы, снова зазвучал капающий на мозг допрос. Теперь ему подверглась вторая закутанная старушка. Началось по новой: где родилась, когда, как назвали, куда определили. У Майи Аркадьевны ум заходил за разум, настолько диким казалось ей происходящее. Получается, что груз, который привёз в пустое садоводство автобус — это люди? Но почему эти люди — старые женщины? Кому они здесь нужны? Для уборки и присмотра мало пригодны, явно ведь давно на пенсии, им в своём доме шуршать едва по силам. Причём, даже если они нанялись на службу, то к чему разговоры о болезнях? И каким боком очутилась здесь Ангелина Антониновна? Она-то ни с кем не договаривалась и вообще её обещали подвезти домой, а не в чужое садоводство.

Нет, что-то здесь очень и очень не сходилось и полезно было сообразить, что именно, пока её тоже не посчитали и не записали говоренное дословно. Мужик в рубахе елозил по страницам пером, ничего не пропускал. Казалось, зафиксированное им на подколотых в картонную папку страницах неотвратимо обрушит судьбу. Как приговор без суда и следствия. Как злой рок. Ничего доброго Ангелина Антониновна пока не угадывала.

Внезапно заговорила старушка в дурацкой шляпке:

— Что вертишься? Раз приехала, обратно не уедешь. Сама напросилась.

Сидела она ближе к Ангелине Антониновне, чем те двое. Они не услышали её или не обратили внимания на её слова.

— Я просто шла своей дорогой.

— Значит, такая твоя дорога, — равнодушно заключила старушка в шляпе.

— И какая же это дорога? — терпеливо спросила Ангелина Антониновна.

Она чуть приободрилась из-за того, что с ней заговорили, пусть собеседница вела себя странно, как все здесь.

— На тот свет, конечно. Раз мы здесь, мы умерли.

— Большего бреда я в жизни не слышала! — возмутилась Ангелина Антониновна.

Старушка в шляпке замолчала, опустила глаза и вообще как-то съёжилась, словно старалась стать незаметной. Мужик, сидевший у водительской кабины, засопел, пошевелился, встал, загораживая проход.

— Не бухти, когда не спрашивали, — сказал он хрипло.

Смотрел недобро. Шляпка дёрнулась, словно у её обладательницы не выдерживали нервы. Мужик в рубахе оглянулся, перестал скрипеть пером.

— Непорядок, Грох. Разберись.

Тот, напротив, сразу вернулся на место, развалился на диванчике, буркнул:

— Сидят, ждут, чего шуметь?

Между ними словно существовала вялотекущая конфронтация. В рубахе был старшим, но тот, Грох, слушался наполовину, как сам того хотел. Вроде не протестовал открыто, а исполнять не кидался. Ангелина Антониновна притихла, пытаясь вникнуть во взаимоотношения двоих мужчин. Быть может удастся их ещё больше поссорить и сбежать, пользуясь моментом? В принципе, дверь открыта, достаточно вскочить и броситься вниз по ступеням, а потом во тьму, только почему-то тело замерло, не повинуясь желаниям. Или желания оказались недостаточно мотивированы? Да и куда здесь бежать?

Мимо прошла вторая старушка, смиренно склонив голову. Ангелина Антониновна почему-то думала, что пуговичноглазый возьмётся за женщину в шляпке, он прошёл мимо, стал напротив, пялясь слепо, настойчиво.

— Ответствуй, усопшая, — сказал он. — Я, Хатун, администратор загробного мира, запишу твои слова.

Глава 2

Они остановились одновременно, посмотрели друг на друга одинаковыми взглядами, выражавшими в меру терпеливое недоверие, хотя в остальным схожи между собой не были. Один высокий, статный, пригожий лицом, другой средне-незаметный. Оценивали или приценивались. Явно нужда свела, а не взаимное расположение. Первым заговорил представительный:

— Вероятно, мы должны действовать вместе, хотя чем дальше, тем больше затея кажется сомнительной.

— Я предпочитаю сообразовываться с обстоятельствами, — сухо ответил второй.

Дрогнули упруго ноздри, глаза золотисто блеснули металлом, но пока что красавчик сдержался, представился официально-сухо:

— Я Вестле Вентере, лорд Ланиссе.

Его собеседник неопределённо улыбнулся, механически изогнув угол рта.

— Ваше лордство, значит. И поместье, наверное, имеется?

— Как положено.

— А я Северен. Только не спрашивай, имя это или фамилия.

— Я и не спрашиваю, мне плевать.

— Потому что важнее титул или его отсутствие?

Лорд Ланиссе, скорее удивился, чем рассердился:

— Потому что мне плевать. Мы не на дворцовом паркете, чтобы звенеть ритуальными побрякушками. Зови меня Вестле. Меня все так зовут. Я работаю на людей, производя из того, что произрастает на моих землях, готовую человеческую пищу. Это выгодно.

Северен улыбнулся чуть доброжелательнее.

— Я тоже работаю на людей, у меня несколько станций, продаю энергию. Как выяснилось, у нас больше общего, чем мы могли предположить, когда сошлись у этой двери.

Вестле поглядел на упомянутую дверь, казалось, его одолевают сомнения:

— Надо полагать, желаем мы одного и того же. У моей истории должно быть продолжение. Хорошее.

— Мне вообще светило шикарнейшее путешествие на Землю, планету, где я неосмотрительно родился, которую я неосмотрительно оставил. А там… Да хрен его знает, что там, но интересно.

— Тогда войдём.

Вестле уверенно распахнул дверь, шагнул в самую обыкновенную комнату. За рабочим столом расположился некто, бесспорно слышавший их препирательства и легко угадавший намерения, тем не менее не потрудившийся даже глаза поднять от бумаг и экрана портативного компьютера. Вестле и Северен стали бок-о-бок разглядывая будущего собеседника. Природа была к нему щедра, а враги ничего не смогли с ним поделать. Если кто-то располагал ресурсом, способным разрешить проблему, то только он.

— Привет! — сказал Северен. — Сам обратишь на нас внимание или нужно с грохотом уронить что-то тяжёлое?

— Здесь нечего ронять.

Будущий, хотя теперь почти действующий собеседник, наконец, оторвался от работы, оглядел незваных гостей. На благообразном лице не угадывалось выраженного стремления идти навстречу их намерениям, как, впрочем, и чьим-либо другим намерениям тоже.

— Ты Марин Менард? — спросил более непосредственный и менее терпеливый из двоих Вестле.

— Да! — энергично и радостно кивнул в ответ вышеназванный персонаж.

— Наша авторка угодила на ту сторону, а ведь она не успела написать продолжения наших историй. Она нужна нам здесь.

— Печально слышать. А сюда вы зачем притащились? Мне продолжение никто не обещал, да и не нуждаюсь в нём. Я способен автономно существовать на просторах своей вселенной. Я достаточно крут для этого. Я невероятно крут. Круче меня только… да никто не круче меня.

— Ты можешь нам помочь, — ввернул Северен, не слишком впечатлённый прозвучавшим самопанегириком.

Марин Менард неторопливо, вальяжно откинулся на спинку кресла, словно заинтересовался проблемой визитёров или решил слегка поразвлечься за их счёт.

— Урождённый вампир и вампир-мутант, — произнёс он, словно предлагая к продаже заведомо неходовой товар.

Пригореть должно было у темпераментного Вестле, но первым отреагировал Северен:

— Пожалуй, имело смысл обратиться к тому говнюку из романа «Мост», — сказал он демонстративно поворачиваясь к напарнику. — Больше вышло бы толку. Он тоже умеет в бестелесность.

— Ему не нужно продолжение. От его продолжения всем бы пришлось хреново, особенно тем чудикам, что ему доверились. Пока нет проды, будут жить в иллюзиях, да хотя бы жить.

— Тогда к алкашу Джерри из «Ржавого рассвета». Он ведь завязал, даже в люди вышел. Ещё он адмирал, у него флот есть.

— Так свалил он из Галактики. У него же есть флот.

— Взял бы тогда сам что-то сделал вместо того, чтобы искать оправдания другим.

Глаза Вестле вновь блеснули, тление фитиля закономерно дошло до детонатора.

— Тебе морду давно последний раз били? — рыкнул лорд урождённый вампир грозно, хотя пока не в полный голос.

Северен окинул взглядом предполагаемого спарринг-партнёра, трезво оценил свои шансы, промолчал.

Марин, наблюдая безмятежно их угрюмую перепалку, постепенно расцветал очередной искренней улыбкой.

— Там ещё много говнюков, — подсказал он. — Продолжайте перебирать, я подожду, а когда закончите, я встану и наваляю вам обоим. Причём одновременно.

Пока Вестле соображал, куда их послали, Северен сообразил, буркнул хмуро:

— Ладно, мы были не правы. Что скажешь?

— А что тут можно сказать? Никто не умеет ходить на ту сторону. Мы вампиры, у нас есть только эта. Там мы не существуем.

— Тебя что-то смущает. Что тебя смущает? По-настоящему, по-чесноку, не для красивой рисовки.

Улыбка расцвела шире.

— Представьтесь для начала

— Я Северен из «Карантина», хотя звучит двусмысленно.

— Вестле. «Вселенская тишь».

— Достаточно. Ещё одна пара говнюков, которым не сидится ровно в своих романах.

До Вестле начало доходить. Он чуть выше вздёрнул аристократический нос.

— Даже представить боюсь, сколько ножей мечтало смачно воткнуться в твою спину, Марин Менард.

— Много! — охотно согласился третий говнюк. — Да только где они теперь, те ножи, а спина — вот она!

— Не ведёшь реестра своих врагов? — язвительно уточнил Вестле.

— Нет, не веду. Я до стольки считать не умею. У меня плохо с математикой.

— Именно поэтому мы к тебе пришли, — продолжал гнуть прямую линию Северен. — Не потому, что плохо с математикой, а потому что враги твои там, а сам ты — здесь, и это сомнительное равновесие можно счесть положительным балансом.

На бесстрастном лице вампира-мутанта не отражались никакие страсти, возможно, их у него и не было. Марин Менард посмотрел не на него, а на свою работу, заключённую в бумагах и тусклой информации с экрана. Повисла между троими короткая тишина, предварявшая исторический момент или очередную глупую шутку. Даже Вестле помалкивал, демонстрируя невиданное для своей горячей натуры терпение.

Все трое относились не к той категории вампиров, кого легко поставить на паузу. Сразу трудно было понять, которое из двух ожидаемых событий наступило и куда: в грядущее или на пятки. Марин собрал бумаги стопкой, прихлопнул её для верности ладонью, а экран уложил на клавиатуру. Телефон оказался под бумагами, им Марин воспользовался, чтобы позвонить. Ответили ему почти сразу. Приятный женский голос. Вестле чуть вздохнул, Северен насторожился.

— Кандида, дорогая. Я отлучусь на пару дней. Делать ничего не надо. Сам всё закончу, когда разберусь с двумя заезжими мудаками… Конечно, я вернусь к соревнованиям: там дают деньги, а здесь — только в рыло, но ты ведь знаешь, я в этой валюте не беру, хотя расплачиваюсь охотно. Пока-пока, не скучай!

На этом беседа завершилась. Что отвечала женщина Вестле и Северен услышали, но не разобрали.

— На два дня? — спросил Северен, хотя, по виду его, первоначально предполагал спросить что-то другое. — Ты серьёзно?

Марин Менард ответил безмятежно:

— Если наше предполагаемое сотрудничество начнётся с подчёркнутого недоверия ко мне, великолепному, я встану, наваляю вам обоим одновременно, а потом сяду и доведу до ума договор, над которым плодотворно работал да вашего непрошенного появления на моём блистательном пути. И больше вы меня не увидите, потому что в реанимации нет окон, а в гробу ещё и дверей.

— Не сердись, — примирительно сказал Вестле. — Мы готовы принять твоё руководство.

— А ты-то с чего вдруг заделался благостным? — сухо спросил Северен.

— Я на чужой территории и учусь владеть своими страстями. Давно учусь. У меня сын есть, я должен подавать ему хороший пример.

— Жениться тебе надо.

— А тебе заткнуться.

— Ну что ж, мы оба произнесли что-то разумное. Неплохое начало для сотрудничества.

Марин Менард наблюдал, не вмешиваясь и не торопя. Само его присутствие отрезвляло. Вестле, который ни во что не ставил этикет, но всё же помнил о его существовании, первым сообразил, что их уже слегка воспитывают, а пришли-то не за этим.

— Быть может, ты предложишь нам сесть?

Марин немедленно радушным жестом указал на кресла, коих, помимо его собственного, как раз было два, что наводило на размышления. Вестле не стал размышлять, а уселся. Следовало как можно скорее понять, что происходит. Не слишком надеясь на собственные таланты, Вестле поглядел на Северена. Тот выглядел сосредоточенным и незаметным, но он таким выглядел всегда.

— У тебя есть соображения, как нам провернуть задуманное? — спросил Вестле, давая напарнику время на мыслительный процесс.

— Чтобы попасть в царство мёртвых, нужно умереть, других способов не придумано.

— Кажется, я начинаю понимать…

— Да тут всё ясно! — вмешался Северен. — Этот маньяк хочет убить нас, чтобы зафигачить в нужную для работы точку небытия.

— Не мне же копыта отбрасывать, — вежливо поддержал Марин. — Я не умею, да и вселенная меня не простит, потому что безнадёжно осиротеет.

— Если мы погибнем, обратно не вернёмся. Никто не возвращается.

Марин поглядел на него, пожалуй, с сочувствием, хотя откуда он мог знать? Хотя он всё откуда-то знал. Северен, только устроившись в кресле, заворочался в нём. Кажется, он был рассержен.

— Ты бестелесный, можешь таким стать, ты способен просочиться куда угодно и откуда угодно высочиться.

— А от религии он зависит, ну мир мёртвых, его нюансы? — спросил Вестле.

В этом тёмном предмете он вообще не разбирался. Вампиры его вселенной верованиями не утруждались.

— Нет. Тут сказки, там-то быль.

— Ага! Значит, хаживал на ту сторону или хотя бы знаешь дорогу! — встрепенулся Северен. — Я подыхать не собираюсь, не для того по катакомбам мыкался. Это у приятеля нашего сантименты, у меня их нет.

— Туда уходит только душа! — наставительно ответил Марин. — Найди её в себе сначала. Пока что ты ни туда, ни сюда не пристегнулся.

— Ну ты говнюк!

— Да, я такой! Поэтому конференцию говнюков предлагаю считать…

Почему-то Вестле решил, что услышит сейчас «закрытой», а ещё через минуту или меньше этот супер-вампир выставит их за порог, если не посчитает нужным вовсе оторвать головы. По какой-то причине мгновение почудилось решающим. Вестле вскочил, страстно шагнул вперёд. Он старался быть сдержанным и солидным, в очередной раз не получилось. Темперамент плеснулся наружу, как пламя из топки:

— Так нельзя! Мы свои и должны сотрудничать. И задача у нас общая и решение ты найдёшь, и что-то делать надо, потому что надо что-то делать!

— Ну ты сказал!

— Ну ты услышал!

Северен наблюдал стычку с неодобрением. Он считал, что договариваться следует спокойно, да и убивать, в принципе, тоже. Марин Менард мог обеспечить полноценную вселенскую тишь одному и вечный карантин другому. Злить его было бесполезно, потому что он не злился, зато проявление известной сдержанности всегда способствует плавному течению событий.

— Уймись, бретёр. Он бумажки сложил, не меньше нашего готов свалить от рутинной работы. Сядь. Вдруг умное прозвучит. Не от тебя, конечно.

Вестле резко повернулся, готовый навалять кому получится, если не выходит навалять кому хочется, но довольно быстро остыл и снова сел в кресло. Он вспомнил, что находится на чужой территории.

— Так вот, дорогие мои, — продолжал Марин, как будто никаких эксцессов не случилось. — Сходить на ту сторону несложно, любой дурак это сумеет, вот только проблема в том, что она не наша сторона, нет там нашей воли-власти. Можно наблюдать, можно собирать информацию, сделать ничего нельзя.

— А поговорить будет недостаточно? — спросил Вестле и насупился, подозревая, что сказал глупость.

Марин его не высмеял, энергично кивнул:

— Да! Может статься. Там иначе. Вот я побывал в раю, охренеть до чего неуютное место, а там, по ту сторону — ад.

— Христианский? — уточнил Северен, не знавший на слух никакого иного.

— Человеческий, — ответил Марин. — Поверь, этот хуже. Публика, которая там заправляет, странные ребята. Вам они не понравятся.

— А у тебя у самого-то есть какая-то религия?

— Конечно есть. Я — долбаный язычник.

— И что это должно означать?

— Я верю в себе. Хорошая религия, всем рекомендую верить в меня.

Помолчали. Северена мучили сомнения, Вестле охотно пострадал бы тем же самым, только недостаточно влип в предмет. Марин вообще ни о чём не беспокоился. Он никогда ни о чём не беспокоился. Этим занимались все остальные, кому не повезло оказаться в его жизненном, а иногда и мертвенном, пространстве.

Собственно говоря, у двоих непрошаренных повод для нервного напряжения оставался один. Как бы не попадал куда надо продвинутый вампир, им пока предложили единственный некомфортный способ. Умирать оба не хотели. Северен считал, что это глупо, когда жить так хорошо, Вестле придерживался тех же соображений, плюс имел собственный повод для тревоги. Его, возможно, ждала встреча с женщинами, которых любил, которых не сберёг, которых, получается, предал. Он знал, что заслуживает лещей, но хотел-то ласки. Он и прервал молчание, не считая нужным терзаться, откладывать неизбежное.

— Командуй, раз взялся. За два дня управимся и по домам.

— Забыл сказать. Там время течёт по-другому. Два дня пройдёт здесь или отчалит в безмерность бытия очередная угрюмая вечность предвидеть точно невозможно.

— Может быть, ты работать будешь, а не запугивать? Мы уже достаточно боимся. Куда нужно идти, чтобы добраться до порога?

— Никуда. Люди, как ты сам мог догадаться, умирают везде, и все попадают по нужному адресу, поэтому место не имеет значения. Сядь, расслабься и пожелай попасть на ту сторону. В этом суть. Если решимость недостаточно тверда, ничего не выйдет.

— Это демагогия, — сухо сказал Северен.

— Демагогические речи из уст политика? — радостно ухмыльнулся Марин Менард. — Да что ты говоришь? Даже не надейся, мой дорогой, что тебе кто-то поверит!

Вампир урождённый и вампир непонятный сели удобнее, постарались расслабиться, косясь друг на друга точно школьники на уроке. Оба ощущали неуверенность, обоим казалось, что над ними издеваются. Возможно, они не ошибались. Вот тут следовало спросить себя: готов ли ты изобразить идиота, чтобы достичь того за чем пришёл? Или бодро-весело идти вперёд, не задаваясь лишними вопросами.

У Вестле получилось раньше, у Северена позднее. Сознание заволокла томная муть. Реальность тихо удрейфовала за границу мышления. Оба заснули или потеряли сознание. Обоих посетили видения — набор непоняток, у каждого свой, а потом внезапно они встретились.

Видеть во сне кого-то знакомого — невеликое достижение. Удивляться не следовало, только каждый из них понимал, что другой тоже понимает. Наладился между ними мост, не столько телепатический, сколько фантастический. Вестле и Северен стояли рядом, точно так же, как стояли в кабинете Марина Менарда, только местность вокруг выглядела совершенно иначе. Дорога в щербинах и пыльных плешках. По обе стороны не то кусты, не то не кусты. Ничем оттуда не пахло, никто оттуда не лез, разглядывать не имело смысла. Вестле посмотрел назад. Дорога поворачивала, различить удалось лишь короткий отрезок, да и впереди ничего обнадёживающего не наблюдалось.

— Подъём там, видимо, заканчивается, вот и не просматриваются ворота на тот свет, — буркнул Северен.

Он находился не в лучшем расположении духа. Вестле без труда угадал, почему. На дороге они стояли вдвоём. Марин Менард рядом отсутствовал. Слился с задания или реял где-то в бестелесности.

— Ты ведь тоже можешь парить, — напомнил Вестле. — Из космоса сам приземлился, здесь пригодится твоя суперсила.

— Всё, что я умею — это медленно падать, да и то лишь на своей планете, где к услугам моим нить горизонта. Здесь я такой же дурак, как ты.

Можно было покричать «ау», уподобляясь заблудившимся в лесу детям, но оба понимали, что никогда не простят себе неприличия детской непосредственности. Не доросли в этом смысла до Марина Менарда.

Северен решил, что полезно заканчивать с самокритикой, пора браться за дело, расправил плечи.

— Да пошёл он! Сами пойдём. Дорога имеется, значит, куда-то приведёт. Мы вампиры, а не жалкие человечишки. Мы круты. Мы справимся.

Раскачать себя на подвиг толком не успели. Сзади прошуршало, как змея проползла, хотя змеи двигаются бесшумно. Напарники быстро повернулись, готовясь сражаться с неведомой опасностью. Поторопились. Это всего лишь Марин Менард беспечно шагал к ним, точно прямо сейчас вышел из-за поворота. Никакой не бестелесный, обычный, вон даже гравий хрустнул под ботинком.

— Что ты там делал? — спросил Вестле.

Он ощутил заметное облегчение, Северен наверняка тоже, несмотря на недавние бодрые декларации.

— Провешивал обратную тропу. Кто знает, с какой скоростью придётся покидать сей приют утихомиренных душ. Лучше на бегу не спотыкаться.

— Мы уже прибыли, куда стремились? — спросил Северен, невольно озираясь.

Марин словами не ответил, махнул рукой, предлагая всем вместе двинуться вперёд, туда, где заканчивался подъём и ничего больше не просматривалось. Вестле охотно откликнулся на призыв, был он вампиром действия. Северен недоверчиво поотстал, потом догнал двух других, чтобы не тащиться в хвосте, где тоже могло припечь.

Подъём закончился, туман — нет. Тянуло из него могилой, если есть такой запах.

— Надо включить какую-то магию?

— Так прорвёмся. Можно стихи почитать. Они на всех нагоняют страх.

Марин немедленно принял картинную позу, поэтически задрал нос к отсутствующим облакам, продекламировал громко, с выражением:

— Мы всё принимали: проклятье и голод. Судьбу покупали за грош.

И был я тогда сокрушительно молод и невероятно хорош.

Да, в мире вампиры бродили и прежде, но сверх подступающих сил

Один только я был достойным невеждой и ничего не просил.

И полный отваги, и статный, и знатный, политик моленьем богов.

В прямом разговоре и схватке булатной одолевал я врагов.

Прошедшие в прах отпуская столетья, пришёл я в сегодняшний мир.

За всё, как и прежде, в борьбе и ответе — стратег, император, вампир.

Грядущее бодро шагает навстречу. Историки нас не поймут.

Я славен, я вечен, слегка человечен. И да! Сокрушительно крут!

Вестеле и Северен стояли и слушали прилежно, как школяры на уроке. Оба себя на этом поймали, едва закончилось представление.

— От скромности ты не умрёшь, — сердито пробормотал Северен.

— От других причин — тоже! — радостно подтвердил Марин Менард.

— Он не местных запугивает, он нас тестирует на управляемость, — продолжал ворчать Северен.

Весте, побывавший в армии, а с ней на войне, более привычный к субординации не усмотрел повода для обид:

— Он в своём праве. Как командир. Так мы стоим или идём? Со всех пока довольно рифмоплётства.

Марин улыбнулся.

— Это я ещё не пел, а то вы бы совсем обалдели!

Обалдевать никто не хотел. Хотели, чтобы всё это побыстрее закончилось, хотя и не началось пока толком.

Шаг-другой, тьма колыхнулась, словно на ветру, воздух опустел, как будто осыпалась из него сама суть. В остальном ничего особенно не изменилось, но оба, Северен и Вестле, сразу сообразили, что переход произошёл и посмотрели друг на друга, а потом на Марина — не потерять бы насовсем товарища, как временно потеряли жизнь.

Глава 3

Кто-кто? Ангелина Антониновна сначала подумала, что ослышалась, затем как-то сразу поняла, что нет. Пассажирка в шляпке чётко просекла ситуацию, наверное, знала, что умирает, неспешно прошла этот путь. А сама Ангелина Антониновна? Как сюда попала? Быть может, её сбила машина там, на одинокой ночной дороге? Не успела ничего понять или забыла детали? Нет, Ангелина Антониновна не верила, что совсем умерла. Такое обычно замечаешь. Серьёзное событие, вообще один раз случается. С другой стороны, а не всё ли теперь равно, как она сюда попала? Важно лишь одно: как отсюда свалить.

Едва эта мысль оформилась в сознании, как оцепенение, тупо владевшее Ангелиной Антониновной всё это время, ушло, словно дурной сон. Вернулись силы. Она вскочила и, поскольку здешний сотрудник в длинной рубахе мешал ей пройти к выходу, торчал в узком проходе между сиденьями, сказала ему вежливо, зато твёрдо:

— Позвольте!

Хатун с места не сдвинулся, улыбнулся бездушно как глядел. Механически раздвинул щёки.

— Нет. Ты теперь наша. Всякий, севший в автобус на ту сторону, остаётся на той стороне. Здесь. Отвечай на вопросы, потом мы укажем, куда идти и что делать.

— Нет! — сказала Ангелина Антониновна. — Ты хрен с горы, только здесь равнина! Пропусти!

Он всё так же стоял кукла-куклой робот-роботом. Походи немного на живого человека, Ангелина Антониновна не решилась бы сделать то, что сделала потом, да и места для маневра казалось маловато. Она от души размахнулась, стараясь работать плечом, а не локтем, смачно врезала Хатуну прямо в нос.

Вряд ли здешний канцелярский крысец ожидал нападения от послушной прежде пассажирки. На ногах не устоял, совсем как живой человек, брякнулся задом на сиденье, попал неточно, соскользнул в узкое пространство между диванчиками, ноги нелепо задрались вверх лаптями, едва не задев по пути Ангелину Антониновну. Взлетела следом вялая пыль.

— Бежим! — крикнула Ангелина Антониновна старушке в шляпке, та лишь ошеломлённо качнула головой.

Оставаться долее было чревато. Ангелина Антониновна бросилась к выходу. Грох оторвал было зад от своего насеста, этим ограничился, плюхнулся обратно, явно демонстрируя, что дело, в принципе, не его, потому он честно не вмешивается. Хатун ещё выбирался из своего неловкого, во всех смыслах слова, положения. Ангелина Антониновна сбежала по ступеням автобуса, спрыгнула на твёрдое покрытие площади. Асфальт у них тут или просто хорошо утоптали, она толком не поняла, рванула прочь, благо бежать по ровному было удобно, даже тьма не мешала. Не такой оказалась густой, как мстилось из автобуса, вот только куда ей надо, Ангелина Антониновна не представляла. Туда, откуда приехали? Направление она помнила, да и автобус, торчавший на площади давал подсказку. Обогнув его по дуге, Ангелина Антониновна нашла ту дорогу или улицу, по которой прибыли сюда, понеслась по ней, смутно угадывая, что вокруг высятся вроде как дома или заборы, скорее всего, то и другое вместе. Обычная сельская застройка, где она, родившаяся и выросшая в деревне, отлично ориентировалась.

Прикинула, что, если преследователи поедут на автобусе, сразу догонят, потому полезно присмотреться к окружающему миру, поискать в нём лазейки и прятки. Детское слово приободрило. Если представить, что происходящее — всего лишь забава, станет проще. Отступит страх, пробудится рациональное мышление. Когда-то, в юные годы, она неплохо играла в казаки-разбойники (в команде разбойников), а вводные там и здесь схожи.

Ещё вопрос: как долго она сможет бежать? Пока на волне азарта, в опьянении собственной смелостью, усталости не чувствует, но ей уже семьдесят, в эти года большинство старушек ковыляет с палочкой. Если она мёртвая, то вряд ли подвержена слабостям живых, а если нет? Это ведь не просто так, это знать важно, здесь просматривается момент принципиальный. В ответе заключён весь вопрос: попала она сюда случайно (села не в тот полночный автобус) или умерла не понарошку, а совсем. Амба, короче. Есть ли смысл бежать? Вдруг вообще бежать некуда, тот, оставленный за спиной, мир ушёл навсегда?

Додумать толком не успела, потому что из сумрака выступили ворота, перегородившие дорогу. Не сказать, чтобы высокие и могучие, только для маленькой старушки практически непреодолимые. Ангелина Антониновна попыталась подпрыгнуть, ничего не вышло, она оставалась в пределах прижизненных возможностей, суперсилы не обрела. А жаль.

Ворота висели на столбах, от них тянулся в обе стороны забор, неказистый, на вид крепкий. Вот, значит, как. Территория огорожена, вход свободный, выход по пропускам. Ангелина Антониновна огляделась. Глаза приспособились или зрение работало здесь по-иному, чем у живых, только, несмотря на тьму, она неплохо различала окружающее. Проявила к нему интерес, а оно откликнулось, показало себя. Да, сельская застройка, хотя немного не такая, к какой привыкла. В нормальном мире при каждом доме всегда был участок, здесь лишним не озаботились. Мёртвым картошка не требовалась, вот они её и не сажали. Возле домиков виднелись сарайчики (интересно, зачем их поставили, неужели здесь, как и там, копили барахло?), крохотные дворики. Больше ничего. Ангелина Антониновна оглянулась на дорогу, увидела то, что меньше всего хотела увидеть. Её преследовали. Мужик в длинной рубахе, администратор Хатун, и его равнодушный напарник или подчинённый Грох. Бегом не бежали, тащились не спеша, словно точно знали: не опоздают, успеют.

Неужели она действительно умерла, всё напрасно? Единственный путь — сдаться. Заполнить анкету, послушно идти, куда ведут, в какой-нибудь из здешних домишек, возможно, там даже будет уютно. Или в карантин, если до конца следовать правилам.

Всё внутри восстало. Здоровая злость была против. Да неважно, есть ли смысл бежать, нет ли его. Она точно не знает, значит, бороться будет до последнего. Ну ворота, ну ограда. Заборы везде одинаковы, во всех временах и всех вселенных: в каждом обязательно найдётся если не дыра, то доска, которая болтается на одном гвозде, а нет, так сделаем. Восстановим справедливость в потустороннем мире, поддержим законный баланс небытия. Традиции святы.

Ангелина Антониновна повернула направо, прыгнула через неглубокую, сглаженную временем канаву. Вплотную к ней примыкал серый штакетник, через который она вполне могла бы перелезть, да в том не возникло нужды — имелась калитка. Она послушно отворилась, слабо скрипнув петлями, Ангелина Антониновна забежала в маленький утоптанный двор. Домик выглядел старым, севшим от времени, при этом ещё крепким. На крошечном крылечке стояла женщина её примерно лет, устало смотрела прямо перед собой. И вот тут Ангелина Антониновна столкнулась с необходимостью спросить дорогу.

А как? Точнее, не как — словами, конечно же, а куда?

— Как пройти?..

Недолго думая, она назвала деревню, расположенную на трассе, ближайшую к тому месту, где, по её предположениям, автобус свернул в сторону.

— Как пройти к Пристани?

Поймут ли её? Если два здешних работника знали язык, не факт, что население по-ту-сторону-мирья разговаривает на том же самом. Вдруг в одну кучу собраны усопшие со всего света? Или тут тоже границы, таможни, царит вражда, слегка замешанная на торговле?

Поняла её местная жительница или нет, словами вовсе не ответила, махнула рукой. Поскольку указала она примерно то направление, на которое Ангелина Антониновна ориентировалась с самого начала, стоило поверить подсказке.

— Спасибо!

Ангелина Антониновна побежала дальше, пересекла дворик, нашла ещё одну калитку, за ней оказался узенький переулок, который с одной стороны ограничивала бревенчатая стена, с другой — забор из ветхих досок. Ничего, надо лишь не останавливаться. Здесь странно, слишком тесно и нелепо застроено, только ведь люди живут (обитают?), значит, перемещаются как-то с места на место. В магазин, например, или к знакомым. Хотя они совсем мёртвые, они всё ещё люди? Им не нужна еда, быть может, друг другу они тоже не нужны, сидят каждый и каждая в своей норке, размышляют о прошлом, тоскуют, ждут будущего, если оно у них имеется? И если они не живые, то не живут, а существуют? Как определить то, что до опыта?

В романах и то было проще, пусть каждый раз она продиралась сквозь них, шла как путник тёмным лесом в надежде на случайную просеку, раз торной дороги никто не предлагал. Вдруг и теперь она попала в свой роман? Вспомнились строчки почти забытого стихотворения:

Да, авторы, мой вам совет: во имя гуманизма

Не попадайте в свой сюжет, хотя бы в этой жизни.

Так свой текст или чужой? Впрочем, вряд ли написала бы столь откровенную сумятицу. Нелепый и однообразный выдался антураж, Ангелина Антониновна сомневалась, что однажды польстилась на эти декорации для своего произведения. Ну кто захочет о них читать? Хотя суть ведь опять-таки в людях, не в декорациях.

Смешно поверить, нелепо допустить, только приходится. Она на том свете, здесь кто-то другой строгает сюжет, у кого-то стороннего в голове или тетрадке идея, а она — персонажка. Бежит сквозь просматриваемую ночь и мечтает оказаться в родном доме у родного компа. Тяжко приходится гг и прочим персам, как ни крути. Кажется, она стихи и об этом однажды написала. Надо вспомнить, рифмованные строки придают сил, их ритм бодрит, когда устала. Возможно, не забыла, хотя крайне редко помнила свои стихи — никто ведь не считал их даже приличными.

Итак:

На ветхих страницах подлунного мира

Полно превосходных идей.

И авторы гасят не только вампиров,

Ещё достают и людей.

По злобным ухабам лихого сюжета

Несётся злосчастная рать,

И автор лишь знает про то и про это:

Кому и когда умирать.

Он пишет кривые и ровные строки,

И судьбы ложатся на стол.

И новые жертвы кровавых уроков

Пятнают его произвол.

Всё горе и ужас идущих сражений,

Последние вздохи Земли

Пускаются в ход без стыда и сомнений,

Чтоб мы развлекаться могли.

Читатель, листая страницы романа

И автора верно любя,

Ты помни о тех, кто погиб без обмана,

Чтоб только потешить тебя.

Кривой переулок вывел на улочку чуть шире. Вдоль неё теснились домики. Иные выходили окнами прямо на дорогу, иные чуть отступали. В палисадниках ничего не росло, виднелись скамейки, сарайчики, часто размером не больше дачного туалета. Вряд ли здесь требовались нужники, да и не ставят их в улицу, напоказ. Ангелина Антониновна попыталась вновь свернуть в нужном направлении, улочка точно туда и тянулась, но быстро закончилась тупиком. Поперёк торчало строение, похожее на склад, амбар, лабаз. Она не знала, которое слово лучше употребить, да и какое это имело значение в сложившихся обстоятельствах?

Ангелина Антониновна попыталась найти лазейку, пройти с той или иной стороны здания. Ничего не вышло. Оно вплотную примыкало к домам, на широкой двери висел замок. Что за барахло внутри хранят? Неужели здесь тоже воруют? Хотя ведь решила для себя: мёртвые или живые люди остаются людьми, так что почему бы нет?

Пойти в обратную сторону? Отдалиться от забора, типа она к нему и не рвётся, запутать след? Ангелина Антониновна оглянулась. Поздно. Хатун и Грох как раз неспешно выползали из того переулка, каким она только что бежала. Увидели её, но не ускорили шаг, чтобы побыстрее схватить. Наблюдали, пялясь равнодушными зенками. Ангелина Антониновна не различала на таком расстоянии деталей, угадывала их, как авторы угадывают настрой своих персонажей. Если представить, что этот мир вымышленный, а не настоящий, быть может, в нём станет легче ориентироваться? А то вовсе придумать наново в свою пользу. Пока, правда, ничего не вышло, идеи не осеняли. Лучше для начала попробовать найти выход за ограду поселения мёртвых. Не получилось быстро, получится медленно, главное — пытаться.

Она начала искать какой-нибудь боковой ход, предполагая пробираться вдоль периметра в надежде получить непосредственный доступ к забору и найти ту самую доску на одном гвозде, или рычаг, который мог сделать доску на одном гвозде, удалив второй, или перемещаемые предметы, которые способны создать временный перелаз. Тоже выход. Калиток ни с той ни с другой стороны лабаза не было, зато двое здешних административных работников приближались, потому Ангелина Антониновна перелезла прямо через штакетник. Выглядел он ветхим, как всё здесь, однако штакетины сидели прочно. Во дворике было пусто, какие-то люди равнодушно смотрели из окна дома. Мощёная подгнившими досками дорожка вела на зады, Ангелина Антониновна побежала по ней, нашла калитку в дощатой стенке, проникла в следующий дворик. Практически привыкла к здешней нелепой застройке, попыталась понять на бегу, зачем она затеяна, когда можно запихнуть всех в знакомые народонаселению многоэтажки? Мёртвых ведь куда больше, чем живых, никакого места не хватит, чтобы всех разместить. Интересно, что это за состояние, когда ты неживая, но способна ходить, разговаривать, мыслить? Безрадостное, надо полагать. Зайти в какой-нибудь дом, посмотреть, есть ли здесь хотя бы книги? Интернет-то вряд ли провели.

Кстати, визит в чужую обитель может сбить преследователей со следа, если их вообще реально сбить. Надо пытаться.

День тут был или ночь, сытое безвременье, обитатели вовсе не спали. Ангелина Антониновна постоянно на кого-то наталкивалась. Что радовало, вели себя местные не агрессивно, даже мужчины. Когда она уточняла дорогу, вяло махали рукой, иногда произносили несколько слов. Сами ни о чём не спрашивали, не пытались задержать, сторонились, если не хватало места, разве что иногда смотрели вслед. Возможно, докладывали о её перемещениях Хатуну и Гроху, хотя у Ангелины Антониновны сложилось впечатление, что забывали о её существовании сразу после того, как она скрывалась из глаз. Тем лучше. Она устала. Нет, ноги шли бодро, дыхание не подводило, астма мирно спала. Утомление накрывало иначе.

Депрессия, от которой она так и не смогла избавиться после смерти мужа, поглощало суть, как тухлая вода в болоте. Знакомое состояние безразличия пропитывало тело, делая мышцы слабыми. Сгибалась сама воля к освобождению. Что плохого было в том, чтобы сесть у чужого штакетника на первую попавшуюся лавочку и немного отдохнуть? Хатун и Грох не торопятся, зачем ей спешить? Мёртвые не спят, не едят, не ходят в туалет. Им ничего не нужно. Им хорошо. Книжек тут нет? Так сколько она прочитала их за долгую жизнь, найдёт о чём поразмыслить. Кроме того, у авторов есть великолепный бонус: они могут придумывать истории сами, пусть не на чем их записать, некуда выложить, чтобы предложить другим людям, они всё равно останутся в голове. Пусть не удастся ими поделиться, они придут на выручку в загробном существовании, как помогли удержаться на плаву, когда осталась одна с бездонной ямой потери в сердце.

Сесть и ждать преследователей. Сдаться. Лучший выход, может быть, единственный, только Ангелина Антониновна продолжала идти вперёд. Медленно, экономя силы, масштаб которых тут пока плохо представляла, но шла.

Это как роман. Нельзя бросать персонажей на середине, нужно довести их до финала, потому что они заслужили финал, потому что больше некому написать ту самую завершающую текст историческую фразу, не говоря о всех ей предшествующих.

В путанице двориков, строений, палисадников она почти потеряла направление. Здесь ведь не светило солнце, не дул ветер, многочисленные повороты и ответвления пути сбивали с толку. Ангелина Антониновна пошла быстрее, мучительно стремясь выйти хоть на сколько-нибудь открытое место из вязкого деревянного лабиринта. Не узреть небо, так хоть оглядеться. Близорукое пространство раздражало и утомляло, она всегда любила простор, хотя всю жизнь плохо видела вдаль.

— Как пройти к Пристани?

— Это туда.

Очередной безразличный взмах вялой ладонью.

— Можно я срежу путь через ваш дом? Так короче. Есть же там второй выход?

Во всех сельских домах есть.

— Можно.

С дерзкой своей просьбой Ангелина Антониновна обратилась к женщине, справедливо считая, что это безопаснее общения с мужчинами. Отворила дверь, ступила в коридор. Не в силах удержаться, сунулась в жилую часть. Увидела то, что ожидала, знакомую планировку. Немного простой мебели. Книжный шкаф, если и есть, хорошо спрятан. Конечно же никакого телевизора, уже он-то всегда стоит на виду. Должно быть для тех, кто привык пялиться в ящик, здешнее существование — сущий ад. Впрочем, так или иначе, для всех. Каждому безмерно жаль расставаться с чем-то, данным цивилизацией. Для горожан сама необходимость жить в деревянном доме — полный отстой и унижение их городской спеси.

Ладно, она не будет лезть в быт доверившейся ей женщины. Ангелина Антониновна прошла коридором, отворила противоположную дверь, вновь оказалась на крылечке, только поменьше первого, сбежала по ступеням.

В соседском довольно высоком заборе калитки не было, зато нашлась кривая, ожидаемо висевшая на одном гвозде доска. Ангелина Антониновна, вспомнив детство золотое, ловко протиснулась в щель, благо с возрастом похудела, а не растолстела. Она опять оказалась среди домов и тесных переходов между ними, решительно пустилась в путь и почти сразу, за очередным ветхим штакетником открылся долгожданный простор. Она вышла на неширокую улицу, показавшуюся ей избавлением от тревожной зажатости.

Дорога шла прямо в обе стороны, выскочив на середину, Ангелина Антониновна не увидела ни одного автобуса, зато различила слева, там, где и полагалось им быть, ворота в окружающей поселение мёртвых стене, часть самой стены. Дальше, чем она предполагала, всё же сильно уклонилась в сторону, зато на месте. Противоположный конец улицы пока что тонул в вялом тумане. Наверное, интересовал меньше. Ангелина Антониновна развернулась и побежала к воротам. Из-за заборчиков или из окон на неё смотрели люди. Иные как будто с интересом, иные равнодушно. Вряд ли здесь вообще кто-то передвигался бегом, вон даже местная администрация вместе с охраной ходила нога за ногу.

Глава 4

Марин Менард пока что пребывал в компании двух других вампиров. Стоял рядом с ними и благодушно смотрел прямо перед собой, явно не находя в здешнем тумане чего-либо нового или интересного. Ощущение, что он везде свой в доску, даже за доской, заработало явственнее прежнего. Северен нахмурился, не одобряя скрытности могущественного вампира. Вестле бровью не повёл, он слишком часто бывал при дворе, чтобы реагировать на обыденные там вещи.

— Ну вот мы и на месте! — рекламным голосом провозгласил Марин Менард.

— Нас уже заприметили? — буднично полюбопытствовал Северен. — Когда адское воинство кинется выдворять? В смысле, сколько у нас тут времени на плодотворное сотрудничество и с кем оно намечается?

Марин ответил как всегда: так как ему хотелось. Не на прозвучавшие вопросы, естественно.

— Это не ад, — сказал он. — Конкретика за горизонтом событий (красиво звучит, хотя не представляю, что значит). Здесь — преддверие, приёмная, прихожая. Единственное место по ту сторону, куда допускают ненадолго смертных: пообщаться напоследок со своими недавно усопшим.

— То есть с давно ушедшими шанса встретиться нет? — быстро спросил Вестле.

— Расслабься, — ответил Марин. — Погрусти или испытай облегчение, только не затягивай с экзистенциальным кризисом. Мы тут не покурить вышли и даже не покушать зашли.

— Я ничего не вижу, только туман, — сказал Северен.

— Потому что ты не знаешь, что должен увидеть, не заморачивался этой заботой, ввиду отсутствия здоровой любознательности. Отпусти на волю свой дар восприятия, если о таковом вообще может идти речь.

— Всем говоришь гадости?

— А что ещё говорить?

Вестле не пререкался, смотрел. В отличии от напарника он думал о том, что бывает по ту сторону, хотя излишком фантазии не страдал. Сквозь туман проступали реальные очертания местной обыденности. Собственно, сам туман существовал только в его голове, пока он не разрешил себе видеть. Тьма вампиру вообще не мешала.

— Да это же… У людей бывает…

— Бараки! — отрезал Северен, сам бывший когда-то человеком, а не аристократом, соответственно, лучше разбиравшийся в предмете.

Три героя, как выяснилось, стояли посередине в меру широкой улицы, по обе стороны которой тянулись приземистые строения, грустно пялясь в пространство рядами одинаковых неухоженных окон. Двери тоже попадались. Иные стояли, распахнутыми настежь, иные были закрыты и даже заперты. Унылый пейзаж, кстати, не пустовал. Людей тут, при ближайшем рассмотрении, оказалось довольно много. Мужчины, торчащие в дверях или на обочине, держались кучками, вяло разговаривали, вяло ссорились или безразлично бродили вдоль стен. Женщины выглядели много организованнее, если можно так сказать. Перемещались они живее, словно оставались при деле, да и разговоры их казались преисполненными большего значения.

— Так вот какой смысл имеет выражение: перед смертью все равны! — язвительно заметил Северен. — В таком случае я рад, что не умер, не сменил место под солнцем на место на нарах, вполне себе комфортно и безбедно проживаю в уютных квартирах, пусть они в катакомбах, а не наверху.

— Если у них есть в хозяйстве локатор умственных усилий, вас двоих точно им не засекут, один я на виду останусь, — усмехнулся Марин Менард. Он ведь объяснял мутировавшему вампиру, что здесь только порог, а что будет за ним, известно лишь перешагнувшим. Не понял — сам виноват. — О, вот и комиссия по торжественной встрече почётных гостей. Быстро подсуетились, так-то тут народ тормозной.

Вестле, изначально решивший, что попал в боевую, а значит, знакомую обстановку, нахмурился и сжал кулаки. Оружие бы сейчас не помешало. Почему не взяли с собой? Впрочем, командиру виднее, значит, справятся тем, что есть. На месте организуют.

К ним вдоль да по улице шагала компания, отличавшаяся от бродивших без дела людей. Три существа, на вид человеческих, но исходящих иным. Точнее… Вестле вообще не ощущал никаких запахов с того момента, когда оказался по ту сторону. Нюх переставал служить, а он так же важен для вампира, как для собаки. Больше: собаку бесплатно кормят. Северен озадаченно втягивал носом воздух, судя по всему, его одолевали схожие затруднения. Марин Менард вообще не дышал, видимо, решил не выделываться среди не своих, либо выделаться среди своих. Держался он по обыкновению самоуверенно. Наверняка понимал, как озадачены и дезориентированы его спутники, шагнул вперёд, явно предлагая троим местным авторитетам адресоваться к нему, пока дело ограничивается переговорами. Северена ситуация устраивала. Он вообще в драку не рвался. Да и на своей планете, в целом, неплохо сиделось. Чего, спрашивается, полез?

Те трое потасовку пока не затеяли, стали напротив пришельцев, шагах в пяти. Все в длинных рубахах, словно ангелы из дешёвой постановки. Крыльев сзади не было, хотя напрашивались. Морды опять же не благостные. Не тупые, но пустые, за пределами стыда и совести. Та ещё компашка. Гопота гопотой, при этом с подтекстом. Тот, что в середине, главный, как у тройки вампиров Марин Менард, выглядел опасным, двое других почему-то нет.

— Зачем пришли? — спросил главный тихим с хрипотцой голосом, почти шёпотом.

— Своих повидать.

— Нет у вас здесь своих.

— Нет, так организуем.

— Ты не в первый раз беспокоишь наши пределы. Тебе здесь не рады.

— Если бы я появлялся только там, где мне рады, я бы дома сидел.

Северен пробормотал себе под нос:

— Кажется, переговоры зашли в тупик.

Вестле досадливо поморщился. А то он не знал, что любые, самые культурные переговоры всегда завершаются безобразной дракой. Беречь боевой настрой надо, а не умничать. Двое вожаков играли в гляделки, остальные четверо, по всей вероятности, ждали команды. Поскольку все участники данного собрания располагали вечностью, ситуация могла вообще не развиваться, то есть стоять на месте.

Марин Менард по одному ему ведомой причине в драку не кидался, хотя, скорее всего, без труда раскатал бы противника в блин. Вряд ли здешние могли противостоять вампирам. Выглядели хлипковато. Маловероятно, что прежде кто-то на них конкретно наезжал, потому только хорохорились. Северена, который о драке думал в последнюю очередь, занимали иные мысли. Выяснилось теперь точно, что Марин Менард припёрся сюда не впервые. Зачем припёрся было только его проблемами, пока он не припёрся сюда в сопровождении персонажей чужих романов. Они-то думали, что он пошёл им навстречу, а он играл свою игру и не готов ли был проиграть две козырные карты: Северена и Вестле, шлёпнув их на стол в удобной только ему партии? Связались на свою голову. Как будто других говнюков мало, пусть этот, конечно, крут. Хоть в чём-то не соврал.

Вестле беспокойно переступил с ноги на ногу, Северен глянула на него, постарался сосредоточиться на здесь и сейчас происходящем. Да, торчать тут как шестеро идиотов можно было вечность, только какие-то нервы и струны играли отбой, а не бой. В воздухе витала верхняя тревога. Оба предводителя, казалось усиленно размышляют о том, как обмануть один другого и не обмануться самому, колёсики скрипели, не сцеплялись. Хуже нет умников: надумают больше проблем, чем дураки наворотят по глупости.

— Пошли! — внезапно сказал Марин Менард, явно своим, а не чужим.

Двинулся размашистым шагом вперёд, без колебаний вклинился между вожаком и его правой шестёркой. Те раздались чуток или места хватало, вампир их миновал, не оглянулся. Вестле устремился за ним, не удержался, клыками по дороге угрожающе сверкнул, Северен скользнул следом тихой мышью. Конфликта не случилось, а ведь выглядел неизбежным. Марин, когда двое других его догнали, проинструктировал негромко:

— В этих бараках размещают вновь прибывших. Если нашу авторку привезли на их дурацком автобусе, она может быть здесь. Ходим, ищем.

— Как? — мрачно спросил Вестле. — Тут ничем не пахнет, люди словно незримы. Заглядывать в каждую комнату? Задавать вопросы? Да вряд ли они знают, кого как зовут. Они же мёртвые, им всё равно!

— Вот и проверим.

— А эти уроды в платьях не нападут?

— Маловероятно. А вот сзади таскаться будут.

— Пока им не надоест? — вмешался Северен. — Пока ты не усыпишь их бдительность, делая вид, что мы навещаем пациентов, а потом свалишь по своим делам, ради которых сюда и нарисовался, а нас взял чисто для пафосного фона?

Вестле посмотрел на одного, на другого, угрожающе нахмурился, словно готов был испытать прочность своих кулаков на любой подвернувшейся морде.

— Действовать будем по обстоятельствам! — солидно ответил Марин Менард и шагнул в дверь первого подвернувшегося барака.

Обстановка внутри, а внутри была обстановка, выглядела странно. Словно кто-то натаскал мебели со свалки, хватая её без особой цели и без всякого смысла. У окна сидел мужчина, смотрел наружу, ещё двое пристроились у стены на скамейке, хотя имелись под рукой более удобные сиденья-лежбища. Марин глянул на них, ничего не спросил, вышел в общий коридор, тянувшийся, по виду его, через весь барак. То ли у него имелась эффективная система поиска, то ли он делал вид, что она есть, только действовал уверенно, непринуждённо. Шагал вперёд, в иные комнатушки заглядывал, иные оставлял без внимания. Правду сказать, задача трудной не выглядела. В большинстве комнаток двери стояли настежь, во многих и дверей-то не имелось. Где-то ютилась по углам скудная мебель, где-то люди лежали или сидели на полу. Многие бродили без видимой цели, почти никто не общался ни с вампирами, ни с сокамерниками.

Во втором по счёту бараке Марин Менард отыскал что хотел. Резко свернул в сторону, подхватил безвольно сидящее тело, смачно шмякнул его спиной в стену, приподняв для полного контроля повыше над полом.

— Вот ты где! Пытался улизнуть? А мы, между прочим, не договорили! — произнёс высший вампир занудно.

Северен невольно усмехнулся, представив ужас смертного, которого неугомонный оппонент настиг даже в могиле, хотя, казалось бы, всё, наконец отвязался. На помятом лице ниже неухоженной шевелюры определённо выразились какие-то чувства, выпучились глаза. Марин Менард распорядился:

— Так ребята, давайте дальше сами, а я вас прикрою, отвлеку внимание местных бездельников-надзирателей. Вперёд! Времени у нас у всех не завались.

— С самого начала шёл по своим делам! — сказал Северен. Он даже не расстроился, уверившись, что прогноз его блистательно сбылся, начинал привыкать.

Марин Менард ответил ему широкой до ушей улыбкой и немедленно сосредоточил внимание на своей жертве. Слегка постукивая человеком о стену, он принялся что-то втолковывать ему на непонятном двум другим вампирам языке, иногда выколачивая сдавленные ответы.

— Пойдём, — сказал Северен простодушно наблюдавшему происходящее Вестле, добавил, когда оба выходили из барака: — Прикроет он нас, как же, это мы здесь для того, чтобы прикрыть его, отвлекая внимание полицаев в рясах.

— Думаешь? — рассеянно уточнил Вестле.

— Очнись, мы ходили только по мужским баракам, а наша авторка женщина.

— Точно, то-то мне показалось, что не хватает самого главного в человечестве, — пробормотал Вестле.

Он не рассердился на чужую догадливость и собственное недотёпство, тревожился о чём-то помимо миссии.

— Не найдёшь ты их здесь, — грубо сказал Северен. — Сказали же: тут место для совсем недавних. Куда твои ушли, нас не пустят, да и сами бы соваться не рискнули.

— Нас не пустят, а они могли бы, наверное, к нам выйти.

Северен счёл его рассуждение здравым, только тему не поддержал.

— Вон те бараки, похоже, женские. Смотри, там на окнах есть кое-где занавески.

Пересекая улицу, оба оглянулись. Сопровождающие не исчезли, только поредели числом. Главный, наверное, торчал возле барака, где остался Марин Менард, двое других, волоча ноги, брели за Севереном и Вестле.

— Никто здесь никуда не спешит, — проворчал Вестле.

— Так некуда спешить и незачем. Зато считать до трёх они, похоже умеют.

— Ещё вычитать и делить.

Женские бараки разительно отличались от мужских. Было здесь тоже довольно скудно, зато аккуратно. Нигде ничего не валялось, в каждой комнате стояла пусть старая, зато ухоженная мебель. Все двери находились на своём месте. Обитательницы и держались не так, как обитатели: активнее общались между собой, не проявляли агрессии. На нежданных визитёров поглядывали, хотя с расспросами не приставали. Северен чувствовал себя здесь несколько неуверенно, зато Вестле оживился. Вежливо поклонился первой попавшейся ничем не занятой женщине.

— Прошу простить за вторжение. Мы ищем нашу знакомую. Она недавно попала в ваш мир, сама, возможно, в нём пока не ориентируется. Мы тоже тут не ориентируемся, потому просим подсказать нам, какой избрать образ действий для успешного завершения нашей миссии.

— Мы знаем подруга подругу по именам.

Вестле без тени сомнений отбарабанил настоящее имя и все псевдонимы авторки, которые знал. Собеседница покачала головой:

— Не слышала. Вам нет нужды обыскивать территорию. Спрашивайте в каждом бараке, своих соседок все знают, даже совсем недавние заселенки. Так у вас быстрее дело пойдёт.

Вестле ещё раз размашисто поклонился, зашагал вдоль домов. Северен задержался, чтобы оглянуться на преследователей. Предпримут они что-то, если наглые пришельцы примутся наводить здесь свои порядки? Выглядят тюфяками, но Марин Менард в драку ввязываться не стал. Он просто так ничего не делает или делает. Хотелось бы знать его соображения.

— Мы ещё не подумали о том, как будем возвращаться.

Вестле оглянулся на напарника, потом на стражей страны мёртвых.

— Так же, как попали сюда: на свободе воли. Мы два здоровых вампирских лба, запределью нас не удержать. Вот наша авторка угодила в переплёт, судя по всему, как раз в силу того, что здоровье несколько сдало. Вытащить мы её сможем, только если сама будет бороться. Идём.

— Не стоит ли этих превентивно укоротить?

— Напросятся — укоротим.

Спасибо вовремя полученной подсказке, дело двигалось споро. Вампиры, чаще Вестле, спрашивали у женщин, нет ли в их бараке такой-то подруги. Имена иногда совпадали, но все тёзки авторки, вышедшие из своих комнат после оклика, были совсем посторонние женщины, ни одна не подходила, возрастом, лицом взглядом. Ни одна не узнавала двух вампиров, а ведь авторы своих персонажей просекут всегда. Долгие часы варились в одном сюжете, родство душ обрели пуще кровного.

Мужские бараки оба вовсе обходили стороной, научились узнавать их ещё издали, потому экономили время. Преследователи, учитывая, что вампиры передвигались резво, частенько отставали, терялись среди строений, улиц, бродящих людей, потом вновь возникали сзади, неотвязные как комары в летних сумерках. Северен, несмотря на весь свой доморощенный цинизм, почти не верил теперь, что они вообще способны напасть, учитывая крутость противников и собственную обленённость бесконфликтным существованием никому не нужных пугал. Северен обратил внимание на то, что люди от этих бездельников почти не шарахались, если замечали, то чаще смотрели с недоумением, без ощутимого страха. Складывалось впечатление, что полицаи тут либо основательно примелькались, либо совсем не примелькались. Никто не ждал от них ничего: ни хорошего, ни плохого.

Следовало ли задаваться вопросом, что ещё неприятное может накатить после смерти? Нет, если имеются ады-раи, то стоило, только теперь изменить ничего было нельзя, значит, не имело смысла бултыхаться. Или имело? Вампир редко задумывался о смерти, как и она о нём.

Вестле упорно впахивал. Частым гребнем прочёсывал подотчётный район, не отвлекаясь на лишние умозаключения и борьбу своих и чужих интересов. Его целеустремлённая методичность заслуживала уважения. Легко было представить, как он создавал своё дело, беря скорее упорством, нежели талантом. Недавно представлялось, что барачной застройке не предвидится конца-края, как вот и справились. Глядя на последние типовые строения, неопрятно сползшие в овраг, по виду их, явно мужские, Вестле остановился посреди улицы.

— Могли, конечно, пропустить, да вот есть у меня впечатление, что не пропустили.

— Согласен.

— Если авторка не позволила себя сосчитать, наладилась в бега от местной администрации, она может оказаться в любом ином месте поселения.

Вестле осмотрел уходящую в сторону от бараков густо застроенную территорию. Вампиры вскарабкались на какой-никакой пригорок, видели отсюда изрядно, хотя не беспредельно. Дальнюю даль заволакивала дымка, не позволяя зреть всё. Северен кивнул. Вестле продолжал:

— Вот только подозреваю, что на просторы поселения следующей череды нас так легко, как в карантинную зону, не пустят. Не пришла ли пора выяснить отношения с нашими новыми друзьями?

Глава 5

Марин Менард пришёл на то сторону не ради того, чтобы доспросить сбежавшего от него, в якобы небытие, фигуранта, у него, как всегда, имелись более широкие планы. Марин Менард знал себе цену. Он знал цену всему. И учитывал свой масштаб. Он работал на иерархию, организацию вампиров, которую возглавлял его первый птенец и которую он возглавил бы сам, сидись ему спокойно на месте. Марин любил работу в поле: шумную и тихую, тонко-дипломатичную и безудержно яростную. Ему точно не сиделось. Иерархия распустила щупальца своих интересов далеко и глубоко, по всей вселенной, во все миры и времена. Не пришла ли пора заглянуть за грань, куда линяют смертные? Непорядок ведь, что там ещё нет великолепных законов иерархии, а насущные интересы её найдутся везде. Достаточно чуть-чуть поискать.

Итак.

Допрос много времени не занял, затевал его Марин не столько затем, чтобы получить информацию, хотя и она пришлась кстати, сколько стремясь избавиться от двух навязавшихся в спутники лохов, отвлечь на них часть местных топтунов, начать понемногу приводить к порядку здешнюю вольницу, развязать войнушку, чтобы было из чего сообразить последующее замирение.

Пока Марин сравнивал на прочность стену и неживые рёбра, в барак подгрёб надзиратель. Не остался на улице, где безопасно, приполз на свою голову внутрь. Не затем, чтобы заступиться за допрашиваемого, конечно. Чего за них заступаться? Что им сделается, покойным-то? Пришёл посраться, как выражаются в человеческом интернете, забыл только, что сам не настолько виртуален, чтобы делать это безнаказанно. Марин оставил первую жертву драматически сползать по драным обоям на некрашеный пол и переключился на вторую.

— Что ты за мной таскаешься? Живым разрешается сюда приходить: прощаться ещё и ещё раз, выведывать, под каким камнем усопший зарыл клад, под чей порог положил бомбу.

— Мы присматриваем! — скрипуче отшептал надзиратель. В тусклых глазах проявлялась невзрачная ненависть — темперамент тут не канал. — И ты не живой. Ты мерзкий выкидыш живого и мёртвого.

Марин Менард улыбнулся до ушей. Он не обиделся. Он никогда не обижался.

— Хорошо сказал, хотя технически и тактически неверно.

Здесь ведь не знакомы с его тонкой, деликатной душевной организацией, а повод навалять дан — оскорбление прозвучало. Когда морда жаждет, чтобы по ней настучали, грех обманывать ожидания. Марин от души приложил кулаком в напросившуюся челюсть. Надзиратель воспарил над замусоренными досками, преодолел пространство и время, врезался в стену, отчего она визгливо скрипнула, рухнул вниз лицом.

— Рикошет! — сказал умное слово Марин Менард.

Первый фигурант как раз доехал до нижней точки своей стены, издал задушенный звук. Марин оглянулся на него с удивлением: на горло точно не давил. Усопший, обнаружив, что вновь стал объектом, пусть мимолётного, внимания вампира, пополз, отталкиваясь руками и задом в сторону окна. В дверь кто-то заглянул, исчез. Разгребать чужие неприятности никто не рвался.

— Вставай, подерёмся, — предложил Марин. — Ты ведь хочешь. Все хотят.

Надзиратель встал, рассеянно растёр ладонью челюсть. Каких-либо повреждений на ней не осталось, даже кожа не покраснела. Марин не удивился. Он знал, с чем имеет дело.

— Тебе зачем? Чего ты добиваешься?

— Контакта! — прямо ответил Марин Менард. — Взаимолюбви и беспредельнопонимания.

В глазах его противника теперь не было тусклой ненависти, прорезалось такое же неяркое удивление.

— А ведь ты знаешь…

— Если мы будем ходить вокруг и около, мы будем ходить долго. Давай прямо к цели, Крим. Тебя ведь так зовут? А если нет — неважно. Отправимся в надуровень. Туда, где ваш главный сидит. Потолкуем о мёртвом и живом, отыщем разницу между двумя этими понятиями, а если не отыщем — сделаем.

— Ты много запрашиваешь. Странная у тебя политика.

— Мои переговоры, как хочу, так и веду.

Надзиратель по имени Крим (хотя, возможно, счастливый обладатель какого-нибудь другого прозвища) колебался. Некие загадочные обстоятельства ставили его в тупик.

— Ты же пришёл выручать свою авторку.

— Это те двое пришли выручать нашу авторку. Я — отдельная напасть.

— Бросишь их на произвол судьбы?

— Взрослые, сами о себе позаботятся. И если не будет у них проды, Земля с орбиты не сойдёт. Я проверял, точно знаю.

— Нет. Я говорю: нет!

Марин Менард улыбнулся, демонстрируя зубы. В основном — клыки.

— Ладно. Я никуда не спешу. Здесь всегда есть время, потому что его здесь нет.

Они смотрели друг на друга. Вновь расчёт шёл на то, у кого первого сдадут нервы. Кто первый спасует, выставляя себя публично дураком. Марин справедливо рассчитывал на вековую натренированность в дипломатической буффонаде, противник тоже был непрост. Что могло сыграть на руку: темперамент или его отсутствие? У живых не имелось на этот счёт полной ясности, что было говорить «о здесь»?

Оба стояли не шевелясь. Мужик, которого достали по ту сторону, добив по эту, дополз до окна, через него слинял. Из общего коридора заглядывали иногда постояльцы, обманутые тишиной, быстро валили. Чего-то всё же боялись. Вечер не наступал, утро тоже, молчание сгущало воздух в комнате. Если Марину Менарду было искренне наплевать на своих спутников, его визави, кажется, о своих помнил. Ситуация, пожалуй, не устраивала надзирателя мёртвых. Он чуть шевельнулся, предваряя слова:

— Будешь пытать?

— Нет. Сам признаешься. Все сдаются. Это у тебя завелась смута, я-то в полном порядке.

— Ты её принёс.

— Мы вместе! — Марин великодушно поделился славой с любым, готовым стать в очередь. — Не хочешь посмотреть во что вляпались твои подручные? Все облажались или кто-то остался в строю?

Ни лице Крима вновь проступила тусклая ненависть. Он был на службе, в отличие от куда более свободного в действиях вампира, не мог себе позволить врастать подошвами в пол посреди заурядного барака для вновь поступивших. Подчинённые, оставшиеся без руководства, могли наломать дров. Уже наломали. Вялые нервы той стороны слали тревожные сигналы. Марин тоже их различал, хотя пока довольно смутно. Физика тут водилась другая, лирика тоже. Вампир быстро приспосабливался.

— Пойдём, посмотрим! — предложил он, привычно скаля зубы. — Твои моим наваляли или наоборот? Ставлю на своих! Вестле — боец отменный. На войне и на дуэли хорош. Второй тоже не так прост, как хочет казаться.

Подначка сработала или с надзирателей существовал крепкий спрос, Крим развернулся и вышел сначала в коридор, потом вовсе из барака. Потащился по улице здешним неторопливым манером, хотя спина выглядела напряжённой. Люди перед ним не то чтобы расступались, избегали его общества и взгляда. Косо посматривали туда, откуда он шёл. Казалось народонаселением овладевает лёгкая паника. И было отчего. Никто никогда не осмелился бы шагать следом за надзирателем, ибо зачем нарываться? Марин Менард рискнул. Он соблюдал дистанцию, зато его долбаная уверенность в себе, всесокрушающая улыбка, абсолютно нездешняя яркость натуры однозначно подрывали авторитет местной власти, от которой благоразумные покойники предпочитали держаться в сторонке. К зрелищу тащившихся за кем-то надзирателей местные привыкли, наоборот — нет. Втекали в бараки. Возможно, намеревались посплетничать.

Марин Менард не планировал схватку своих с чужими, однако он её предвидел. Горячий нрав Вестле неизбежно должен был пробить брешь благоприобретённой сдержанности, да и второй только отсвечивал ветошью. На его здоровый цинизм вполне можно было положиться, особенно когда ему не на кого было больше полагаться, кроме напарника. Это дома все герои, на выезде каждый хочет, чтобы героем был кто-то другой. Северен неизбежно догадывался, что вдвоём лучше, чем одному, потому обязательно брал сторону другого вампира. Справятся они или не справятся, Марина не волновало. Задача стояла нашуметь как можно больше, чтобы пошли круги, колыхнули надмирье, чтобы высунулся наружу тот, кого имеет смысл брать за жабры.

Пока высший вампир благодушно обмозговывал текущие планы, ситуация несколько изменилась. Наверное, у Крима была телепатическая связь со своими или он телефон в голове носил, только призвал на помощь ещё двоих. Они выползли из переулка, вяло шевеля конечностями, присоединились к начальнику. Не те, что утащились за Вестле и Севереном, другие. Все трое принялись совещаться, а Марин подошёл ближе, чтобы послушать.

Вряд ли его бесцеремонность спровоцировала конфликт. Скорее всего, надзиратели получили прямой приказ, потому что решительно двинулись навстречу вампиру, тогда как сам Крим заковылял по улице дальше. Эта сторона перешла к прямому нападению. Строго говоря, Марин первым начал, хотя без возражений готов был отдать ненужные лавры любому, кто спросит.

Линялые рясы не скрывали выдающихся мускулов хранителей страны неживых. Шаг медленный, набыченные лбы. Марин сокрушённо покачал головой, присматриваясь к противникам. Не стоило ожидать оригинальности от того света, который кормился этим, всё же хотелось. Везде одних и тех же бросали в бой, везде на мышцы полагались больше, чем на разум. Везде проигрывали старому вампиру, хотя здесь имелся нюанс, о котором следовало крепко-накрепко помнить. Марин и не забывал. Задумчиво отступил на шаг-другой, оценивая ситуацию со всех сторон.

Дома он бы применил одну из множества доступных тактик, здесь остерегался.

Тот свет, хотя точнее было бы сказать тот полумрак, дышал собственной силой и очень любил потреблять чужую. Он цеплялся за мёртвое, что есть в каждом существе, тянул к себе, преображал постепенно живое в неживую суть. Поэтому сильный, здоровый человек мог прийти и уйти без труда: слишком мало в нём было зацепок для здешнего тлена, а вот слабый, больной рисковал остаться насовсем. С вампирами выходило ещё сложнее.

Один из надзирателей выдвинулся вперёд и без всякого предварения нанёс удар. Марин увернулся, шагнул в сторону. Отметил, что били эти ребята куда быстрее, чем топали. Пытались его обмануть показной медлительностью? Из экономии работали в ступенчатых режимах?

Так вот, в вампирах неживого хватало, скапливалось больше, чем в людях, хотя по-разному. Как раз высшие вампиры, почти неуязвимые в родной реальности, здесь оказывались в сложном положении. Физика, а не биология составляла их суть. Крайне слабо разбиравшийся в обоих предметах Марин Менард не понимал, как система работает, хотя точно знал, что она есть и работает. Поэтому тут метаморфозы категорически запрещались, они выпячивали как раз мёртвую сторону обращённого, сладкую, желанную для запределья, как для пределья — горячая кровь.

Ладно.

Ещё удар. Бил всё тот же, второй пока лишь подкрадывался, неуклюже, зато точно переставляя ноги. Засмотревшись на его шаг, Марин почти пропустил третий удар, нанесённый с недоступной человеку скоростью, так не люди ведь ему и противостояли.

Сразу кинулся второй, молотя кулаками воздух, оттесняя к напарнику, а тот сменил тактику, взвился в воздух, широкий замах мощной ножищи, едва не снёс Марину часть черепа или хотя бы нос.

Насельники сего квартала, побросав мнимые дела, расползлись торопливо по норам бараков. Иные, самые любопытные, осторожно выглядывали из окон. С хлопками затворялись двери, хотя не смогли бы устоять против натиска любого из уличных игроков. Лишь возле барака, выходившего на улицу торцом, задержались три или четыре женщины, наблюдали схватку, которая пока не перешла в настоящее избиение, зато уверенно набирала обороты.

Марин отступал по дороге, уворачивался от передних и задних копыт здешних неподкованных меринов. Спина Крима маячила ещё неподалёку, надзиратель не спешил. Чесал в экономном режиме. Марин твёрдо намеревался проследить за ним, навязаться в спутники, как навязывались сами стражи вторженцам, возможно, постояльцам. Пришла пора драться, потому что хитрости не катили. Достучаться можно до разума, а здесь нет его и не предвидится.

Марин Менард атаковал сам, вломил сколько мог одному, второй достал его, пусть вскользь, зубы во рту подпрыгнули, затем вновь стоически выстроились двумя стройными рядами. Голова слегка гудела, от чужих кулаков или собственной злости, разбираться не имело смысла. Имело смысл валить всех, кого только можно, пока самого не завалили. Марин резко отступил, потом так же стремительно прыгнул вперёд, успел поймать момент равновесия, чуть не разорвался пополам, нанося суммарный удар ногами и руками по чему пришлось.

Пришлось хорошо, оба противника пошатнулись, потеряли дорогие мгновения на восстановление связи с реальностью. Марин пал вниз, расстелился над дрянным асфальтом, подсёк первого и ещё когда он рушился, точно сторожевая башня в пограничном бою, врезал в подколенки другому, валя его на приятеля. Получилась не куча мала, а целая гора плоти. Марин прыгнул сверху, круша и ломая, что мог, вражья ручища ухватила за ногу, сбросить её было делом мгновенья, только слетел ботинок, дорогой, ручной работы, и вампир наконец-то всерьёз разозлился.

Дерись-дерись, да не теряй головы, береги ценный ресурс, он весь твой и один на всех, помни о главном, но до чего же захотелось отпустить ситуацию до полного кошмара, чтобы понеслись клочки по закоулочкам, собирать — не собрать. Без долгих прелюдий проломив череп одному и вынеся позвоночник второму, Марин Менард отнял свой ботинок и торжественно водрузил на обтянутую шёлковым носком ступню.

Он знал, что порушенные им ребята восстановятся — здешних совсем не убьёшь, зато им потребуется время, больше, чем самому вампиру. Потому вперёд, в погоню. Девушки всё так же стояли возле крыльца, сосредоточенно разглядывая последствия высшевампирского безрассудства, обмениваясь короткими репликами. Марин на бегу вежливо поклонился.

В драке живого и мёртвого всегда больше страдает живой. Как работал этот закон транжирства энергии Марин тоже не знал, да формулы ему и не требовались. Долбаная физика, которой на своём свете он располагал вольно, здесь подводила, не слушалась, утекала как крупа из дырявого мешка. Помнил, когда кашу заваривал, что закипит в процессе, так что ни себя, ни физику Марин не корил. Все облажались, всё подведёт, останется упрямство. Вот на этом неисчерпаемом ресурсе кривая и вывезет.

Спина Крима ещё мелькала впереди, Марин Менард прибавил шагу. Бежать больше не бежал, тут этого не одобряли. На него и так смотрели с недоумением, хотя кровь по морде точно не текла, остановилась сразу. Обитатели этих бараков драку не видели или не испугались, учитывая дальность происходящего. Их реакция помогла бы Марину отследить Крима, даже свали тот из поля зрения, потому что усопшие смотрели и туда, и туда, искренне не понимая, с какого лешего человек идёт за сотрудником местной администрации, а не наоборот, как все привыкли. Ломать каноны Марин умел даже лучше, чем чужие кости.

Дорога пошла в гору, местность здесь не была такой плоской, какой казалась. Где-то там, впереди, совсем рядом, заканчивался микрорайон вновь поступивших постояльцев, почти плавно перетекая в территории оседлого существования.

Два других вампира, не найдя авторку в бараках, должны были неизбежно наладиться туда и спровоцировать конфликт. А ведь ребятишки даже не представляли, чем здесь чреваты привычные обоим драки. Марин не объяснил, виноватым себя не чувствовал. Не дураки, сами поймут. Уйти в кусты не получится. Каждый должен научиться плавать, потому что любого могут выкинуть за борт вдали от берегов. Выбарахтаются — станут сильнее. Не выбарахтаются… да нет, эти справятся, на то расчёт. Раз мировой континуум (что бы там не значило это красивое выражение) подогнал их в команду, они обязаны выкрутиться.

А не сумеют, так список потерь всегда подкалывается к любому отчёту о проделанной работе и далеко не всегда он совпадает со списком награждений. Жизнь — леопард или тигр. Местами полосами, местами пятнами, везде с клыками и с кровавыми последствиями.

Крим тащился впереди, не оглядывался. Надеялся на своих бойцов? Не опасался преследования? Строил отдельный расчёт? Марин приблизился настолько, что убавил шаг, беспечно поглядывал на дома и людей, делая вид, что не прислушивается к внутреннему напряжению. Силы утекали. Да, он строил заслон в душе, потому что ничего кроме души сюда не прорвётся. Здешнее тело было иллюзией, фантомом. Кто забывал, тот позволял себя растворять. Марин очень хорошо помнил. Чтобы обрести здесь силу и волю, отдал часть себя на поток, маскируясь в тумане, и принялся выстраивать новый облик, способный не только мимикрировать под местные придурковатые правила, заодно менять их под себя. Время сюда не притащишь, крылья тоже, а вот воображение — главное оружие в стране, где его ни у кого нет, где никто не умеет им пользоваться.

Глава 6

Ангелина Антониновна ещё издали сообразила, что ворота другие, не те, через которые она попала на тот свет, окрылилась. Подбежав ближе разглядела, что ворота те самые, расстроилась. Потом вообще перестала понимать, в какой именно точке пространства находится: переместилась куда-то или топталась на месте. Она-то на автомате считала, что физические законы здесь такие же, как везде, а они могли оказаться другими. Одно и то же выглядит по-разному, спустя время и отчаяние. Разное кажется одинаковым. И нет возможности прилежно посидеть за партой — освоиться. Надо искать пути выхода, пока не завязла здесь навечно. Внутреннее чутьё, которое помогало ей доводить до финала романы и героев, подсказывало, что она ещё на пороге, не перешагнула окончательно за черту, способна вернуться домой, иначе два мужика не таскались бы следом. Если пациенту не свалить из психушки, зачем постоянно держать его в поле зрения? Набегается внутри замкнутой системы — сам приползёт. Не убьётся же в самом деле, если уже мёртвый.

Значит, усилия не бесполезны. Надо барахтаться. Она прислушалась к себе. Усталости заметной не ощущала, скорее здесь работал настрой, физическая форма имела меньшее значение. В свои семьдесят она была ещё шустрой старушкой, точнее, пожилой женщиной, могла много ходить, немного бегать. (Есть, интересно, шансы у совсем лежачих? Хотя им, наверное, наружу не хочется.) Она привыкла полагаться на себя, а не на кого-то, значит, готова была продолжать, искать выход.

На воротах знакомо висел замок. Интересно, кстати, запирают их снаружи, когда автобус уезжает за очередной партией клиентов? Жаль, она сидела в трансе и не запомнила деталей. Или запомнила, только они всплывут постепенно. Ангелина Антониновна добросовестно подёргала замок, даже попробовала использовать свои ключи, которые так и лежали в кармане куртки, хотя они явно не подходили. Рядом могла быть небольшая дверца для входа-выхода, как часто делают в заборах, но нигде ничего не поддавалось усилиям, Ангелина Антониновна попробовала все доступные анализу доски, тоже безрезультатно. Два местных долбодятла подошли достаточно близко, задерживаться долее Ангелина Антониновна не рискнула.

Она уверенно перелезла через низкий штакетник, благо, была в брюках, юбка не цеплялась за препятствия. Опять дурацкий дворик. Не в силах удержать в узде любознательность, Ангелина Антониновна отворила дверцу крошечного сарайчика, заглянула внутрь. Сортира там, как и следовало ожидать, не нашлось, громоздились одна на другой серые от времени коробки. Если усопшим не нужно кушать и какать, менять одежду и обувь, расставлять безделушки на комодах, что, интересно, они берегут, с чем не в силах расстаться? Впрочем, совать нос в коробки она не стала — всему есть мера. Дальше. Опять дворики, чисто утоптанные или мощёные подгнившими досками. Интересно, идут здесь когда-либо дожди? Вряд ли, никакого озеленения нигде не видно, нечего поливать. Наверное, у растений отдельная от людей и животных та сторона. Грустно. Пусть местным не надо есть, но ведь головы на месте, а голова нужна не только для еды. Мозг не может не требовать своей особой пищи. Он голоден знанием и развлечением, он хочет странного. Какая здесь, должно быть, царит скука. Не на что бросить взгляд, не о чем думать, нечего читать и писать.

Помнится, она всегда говорила, что не сочиняет свои романы, а записывает то, что само приходит к ней из другого мира. Гости из ноосферы рассказывают истории. Или писатели, у которых смерть вырвала перо из рук, пытаются достучаться до тех, кто ещё способен стать соавтором, сам об этом не подозревая. Гипотеза о том, что между мирами есть налаженная связь, недурна, полезно её запомнить, только ей-то нужен физический выход, она не готова остаться тут даже призрачным соавтором, она стремится уйти.

Улочки-переулочки сплелись в настоящий лабиринт. Как ни старалась Ангелина Антониновна выдерживать направление, всё равно сбилась с пути. Люди, у которых она спрашивала дорогу, вели себя приветливо, добросовестно пытались помочь странно мечущейся незнакомке, только их самих одолевала неуверенность. Они зависли тут, как морковка в желе, они не помнили, где и когда случились, потому что ничего вокруг не менялось. Ангелине Антониновне казалось, что она тоже пропадает в здешнем безразличии. А оно стынет вокруг, как бульон холодца. Ещё немного и будет не двинуться с места, ещё немного и выставят на мороз, потому надо бежать, не позволять этому миру растворить неудобную попаданку.

Мысль царапнула и резко отрезвила. Никогда она не писала попаданства и не будет сейчас. Должен быть другой сценарий, зреет где-то правильный сюжет. Надо не бежать неведомо куда, потому что бежать тут некуда, пора остановиться и подумать. А два долбодятла подождут, они и так изрядно отстали, Ангелина Антониновна не видела их довольно давно, когда оглядывалась на очередном повороте.

Вот, кстати, интересно, применят они силу, если её догонят? Будут хватать и тащить? Или задача их затравить непослушную, чтобы сама поползла сдаваться? Как мало она знает об этом мире, нигде не развешаны подсказки, всё приходится постигать с нуля, ну да в первый раз что ли? Этот мир тоже ничего не знает о ней, так что побарахтаемся.

Ангелина Антониновна огляделась. Теперь она искала не выход наружу, а собеседницу, почти сразу нашла. В оконце мелькнула голова пожилой женщины в платке, да и домик выглядел ухоженным, более жилым, чем соседние. Ангелина Антониновна решительно поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Та почти сразу отворилась.

— Можно войти?

Казалось, старушка позабыла, что такое вопрос и что такое ответ, хотя здешние разговаривали. Задумалась на несколько долгих мгновений, потом кивнула:

— Входи!

Ангелина Антониновна переступила порог. Дверь вела прямо в комнаты. Первую, полупустую, прошли насквозь, во второй мебели было побольше. У окна неуютно и ненужно стоял стол. Платяной шкаф притулился за дверью. Кровать. Диванчик годов пятидесятых. Никаких книжных полок. Ангелина Антониновна вздохнула:

— Неужели здесь совсем нечем себя занять? Бесконечное, бессмысленное существование без надежды на лучшее?

Они сели. Хозяйка к столу, гостья на диванчик.

— Отсюда уходят. Дальше. Времени здесь нет, беспокойства тоже.

Ангелина Антониновна, рассчитывавшая на односложные ответы, обрадовалась связному предложению.

— Но как? И за что? Я не понимаю! Именно поэтому люди так боятся смерти? В ней скука и ничего больше?

— Так ведь и в жизни мало радостного. В бараках приходят в себя, здесь отдыхают, а что случается потом, нам неведомо. Оттуда никто не возвращается, чтобы рассказать.

— Быть может, вообще ничего нет.

Хозяйка слегка кивнула. Не чувствовалось, что её волнует отдалённое будущее. В глазах её покой был, а не пустота.

— Здесь тихо, здесь я никому ничего не должна. Здесь меня никто не обижает.

Ангелина Антониновна обрадовалась, что разговор сразу свернул в нужном направлении:

— А эти мужики в рясах? Они же тут вроде как надсмотрщики.

— Ходят, глядят. Нечасто. Главное, что не пристают. Это само по себе благо, что не пристают. Я поначалу боялась.

Женское счастье, когда хотя бы после смерти от тебя отвязались мужчины. Ангелина Антониновна очень хорошо понимала собеседницу. Сама, даже в семьдесят лет не могла расслабиться, постоянно отслеживая вероятную угрозу. Это ей, живой, здесь некомфортно, мёртвые-то на своём законном месте.

— У вас ведь даже нет книг!

— Может быть, потому, что каждый должен написать свою книгу. Долгую череду воспоминаний. Не отвлекаясь на чужое. Понять, насколько всё было зря.

— А если не напрасно?

— Думаю, редко случается. Нам не позволят. Слишком громкий живой не станет тихим мёртвым.

Ангелина Антониновна вспомнила книжку, где герой, беседуя с привидением, узнаёт, что после смерти ему достанет призрак скуренного им за жизнь табака и немедленно решает курить больше, чтобы накопить запас. Воспоминания — весь багаж, что можно унести с собой. Это логично, но этого мало. Неужели люди лишаются здесь самого ценного, что имели при жизни — умения создавать творческий продукт? Им специально не дают развернуться? Об этом ведь новая знакомая говорит. Толку от воспоминаний, ведь в ушедшей жизни ничего не исправишь, потому люди истории сочиняют, что хотя бы там немного вольны. Чего не сумел в жизни по своей или сторонней вине, можешь создать в воображении, с нуля спроектировав мир, себя в нём, а не себя, так друзей, которые не предадут, как подводили все вокруг. Которые придут на помощь, когда в ней возникнет нужда. Потому люди пишут книги, а кто не умеет сам, читают книги, написанные другими. Берут напрокат миры и судьбы, чтобы обрести то нематериальное, что удастся прихватить с собой на ту сторону. Злато-серебро не возьмёшь машины-яхты тоже. В этой безликой серой вселенной есть только сам человек, его душа. Если внутри себя найти нечего, то существование станет пустым.

Хотя не лепит ли она трагедию на пустом месте? Для скольких смертных барахло и деньги всего превыше? Чины, титулы, звания, опять барахло и деньги. По ту сторону коптит небеса та скука, которую умирающие приволокли с собой. Больше взять оказалось нечего.

Ангелине Антониновне очень хотелось расспросить обретённую приятельницу подробно. Узнать, как тут обзаводятся домами и имуществом, выбирают ли себе компаньонов в бараках, заводят дружеские и любовные связи, строят планы, ходят куда-то, как на службу или для развлечения, что тут вообще за череда — однажды ведь пригодиться. Только она понимала: не успеет. Охранники на подходе. Как ни медленен их шаг, он неотвратим. Не подвести бы товарку, кто их разберёт, есть ли тут система наказаний для непослушных, сами могут заблуждаться, потому что бунтовать очевидно незачем. Всем известно, что на тот свет уйти можно, а вот обратно — нельзя, так чего барахтаться? Хотя, если подумать, всё когда-то бывает в первый раз. Иногда люди не делают чего-то лишь потому, что им в голову не пришло делать.

— Можно, я вылезу в окно?

— Конечно. И заходи ещё. Меня Рина зовут.

— А я — Геля. Глядишь, свидимся. Вот разберусь только с наступающими на пятки проблемами. Они вроде не пристают, но и не отстают тоже.

Окна тут делались без расчёта на холодный климат: всего одна рама, да и та легко отворяется. Ангелина Антониновна отодвинула бегунок шпингалета, села на подоконник, легко перебросила ноги наружу, спрыгнула на землю. Рина, закрывая за ней окно, махала рукой. Хорошая женщина, здорово, что познакомились. Ангелина Антониновна вновь углубилась в здешние унылые лабиринты, которые даже жилыми не назовёшь потому что все, кто тут обитает, мёртвые. На довольно широкой улице она остановилась, чтобы оглядеться, прикинуть, куда бежать.

Поразмыслить как следует не удалось: из переулка вышли те двое: Хатун и Грох, побрели в её сторону. Глядя на них, оценивая их безразличное упорство, Ангелина Антониновна подумала, что правильно ведёт себя в неправильном мире, а это неправильно. Ну бежит она прочь, кому от этого тепло, кому холодно? Да, она не просто бежит, а ищет выход и попутно знакомится с людьми, но хорош ли избранный путь? Там, в жизни, надо что-то успеть сделать потому, что жизнь конечна. Здесь, казалось бы, можно развлекаться немеряно, да ведь это местным. Она пришлая. Она хочет вернуться и не потому ли ей позволяют бежать, что бежит она в беличьем колёсике. Тратит силы, а получить что-то взамен не может, потому что нечем тут восполнять утраченный ресурс. Гранаты тут неподходящей системы.

Ангелина Антониновна смотрела на приближающихся мужчин, размышляя, что неплохо бы найти что-то на случай самообороны. Металлических предметов она здесь вообще не видела, это дома, на садовом участке, у неё везде были разложены болты от стяжек, которыми крепили когда-то деревянные столбы к пасынкам. Удобное оружие: достаточно крепкое, в меру тяжёлое. Хотя… Она только теперь вспомнила, что сумочка так и болтается у бедра, привыкла носить её с собой, когда не дома, не сообразила сразу, что она всё ещё здесь.

Быстро сдёрнув перчатку с руки, залезла в кармашек и незаметно для подходивший достала отвёртку с удобной ручкой, сжала в ладони так, чтобы тонкое острое жало было не на виду. Может она как-то навредить эти топтунам, если нападут? Когда она заехала в нос Хатуну, он полетел вверх тормашками. Вряд ли удар оказался сильным, скорее всего, мужчина не ожидал отпора, привык к безразличным клиентам. Ладно, разбираться предстояло на ходу.

— Что вам от меня нужно? — громко и резко спросила Ангелина Антониновна, когда мужчинам оставалось пройти до неё шагов пять.

Хатун остановился, его спутник, глянув на него, сделал тоже самое. Ангелина Антониновна смогла лучше рассмотреть обоих. В первую очередь она изучала главного. Второй явно ждал приказа, сам инициативу не проявлял. Хатун, получив от неё кулаком по роже, синяков и ссадин не приобрёл. Красивее от этого всё равно не стал. Узкое лицо, с чертами, только словно совсем без черт. Глаза-пуговицы глядели по-здешнему, то есть куда-то в вечность. Однако, смотрел он на неё. И внимательно, как на объект (здесь вообще объекты или субъекты?) заслуживающий внимания.

— Мы всех призываем к порядку. Соблюдаем законы.

— Призывайте своих, тех, кто дан вам на волю. Я тут случайно, на меня ваши законы не распространяются. Я живая, а не мёртвая.

— Откуда ты знаешь? — спросил Хатун.

— Знаю! Вижу, как ползёт по швам ваш сюжет. Хотите писать романы — учитесь обманывать необоснованные желания. В вашей теме нет здравого смысла.

Хатун помолчал, глядя всё так же неотрывно, словно загипнотизировать пытался. Ангелина Антониновна знала, что гипнозу не поддаётся, была в юности на сеансе и ничего не вышло, поэтому не опасалась.

— Ты неизбежно умрёшь. Годом раньше, годом позднее, разве тебе не всё равно? Там не так уж хорошо, здесь не так уж плохо.

— Смерть — это отсутствие выбора. Пока её нет, я хочу решать сама. Не была бы я упрямая, не написала бы эти стопятьсот долбаных романов с этими стапятьюстами долбаными персонажами. А я написала. Когда склею ласты, тогда и примусь изучать ваш мир, пока что я хочу вернуться в свой. У меня там незавершённые дела, у меня там планы. У меня есть ещё силы что-то содеять. Да, миллионы читателей не заплачут, если я исчезну потому что нет у меня читателей, ну и что? Важно, что я сама могу, а не что хочет кто-то другой.

— Зачем же ты писала романы, если не за деньги? Все живые люди хотят денег, славы.

— И, видимо, только после смерти понимают, что хотели зря. Бабло с собой не возьмёшь, а слава сведётся к глупым анекдотам. Публике всё равно, вешают тебе принародно медаль на грудь или тебя публично вешают на лобном месте. Публика хочет развлекаться, она в своём праве.

— Ты не ответила. Зачем творчество, если не ради денег?

Поначалу Ангелине Антониновне казалось, что Хатун стремится её распропагандировать, но выглядело его поведение иначе, словно он имел намерение разобраться в неясной пока проблеме, постичь, а не изречь. Наверное, не случись недоумения, Ангелина Антониновна без долгих разговоров послала бы здешнего администратора обратно к его многотрудным обязанностям. Случилось, она ответила честно:

— Ради качества собственной жизни. Все эти стопятьсот романов были ступеньками, которые я рубила в стене, чтобы выбраться из ямы депрессии. Я была последовательна и упорна, я хотела на свет, хотела жить. Меня сталкивали обратно на дно, зудя, что я пишу не то, не так и на этом не заработаешь гонораров и популярности. Я говорила докучливым людям, что хочу не выйти в Гоголи, а выйти из депрессии. Они не слышали. Звон монет портит слух. Я бросила писать, начала рисовать. И тут выяснилось, что я рисую не то и вообще неправильно. Я говорила критикам, что рисую не затем, чтобы выйти в Пикассы, а затем, чтобы выйти из депрессии, никто не слышал. Более того, внезапно выяснилось, что самодеятельный художник вообще не имеет права рисовать плохо. Это профессионалам дозволено много лет учиться, начинающий, едва взяв в руки карандаш, обязан был с первой попытки обойти учившихся годами профессионалов. Я бросила рисовать, начала шить и тут выяснилось, что жакеты мои не той длины, пуговицы на них не того размера и вообще…

Ангелина Антониновна перевела дыхание, потому что привычно разгорелась злость, потом закончила, договорила то, что хотела сказать:

— Меня все достали. Осталось лишь одно желание: каждому напомнить, что пусть я плохо пишу, плохо рисую, плохо шью, стреляю-то я по-прежнему хорошо! В ДОСААФе научили.

Глава 7

Северен окинул взором весь этот (точнее — тот) мир, особое внимание уделив двоим надзирателям, уточнил:

— Ты хочешь напасть на них первым?

Вестле удивлённо оглянулся:

— А почему нет? Они надоели. Вполне достаточная причина. И вообще, кто-то сам предлагал начать с мордобоя.

— А кто-то утверждал, что тренируется в благоразумие.

— Когда меня не злят, я благодушнейший из вампиров. Меня разозлили. Никому не позволено таскаться следом, когда я этого не хочу, а я этого внезапно не захотел.

— Ты, Твоё Лордство, повод ищешь кулаки размять, а я предлагаю быть хитрее. Пойдём, куда нам надо, а там поглядим. Если эти начнут препятствовать, тогда и появится веская причина им навалять. Мы будем хорошие, а они — битые. Как тебе план?

Вестле поглядел на напарника с явным уважением, сам он сначала махал шашкой, потом вспоминал о пользе планирования. Поразмыслив для порядка, точнее делая вид, что поразмысливает, а на деле визуально оценивая противников на предмет наваляния и возможных ответных действий, он решительно кивнул.

— Годный план, я в деле.

Он первым решительно свернул с торной дороги к низеньким заборчикам, домикам, тесно и на вид беспорядочно наполнявшим пространство.

— Подрядчика нормального не нашли? — проворчал сердито Северен, спеша следом.

Барачная часть поселения выглядела худо-бедно спланированной, здесь же всё на всё налезало, громоздя легко преодолимые, зато раздражающие препятствия.

— Где-нибудь впереди наверняка есть улицы, — оптимистично заявил Вестле, перемахивая через оградку и широко шагая по тесному дворику. — Эй, мужик, у вас городского плана нет? Лучше на бумаге, телефон здесь не берёт.

Абориген, выглянувший было в окно своего домишка, нырнул обратно и захлопнул створки.

— Видимо, нет, — прокомментировал Северен.

Напарник теперь раздражал меньше, забавлял больше. Вампир мутант смирялся с урождённым вампиром, хотя обращённый его всё ещё злил. Свалил из команды, чтобы обделывать свои делишки, зачем тогда с собой брали? Вестле уточнил:

— Как будем искать? Домов здесь немеряно. Это в бараках всё просто: пробежался, заглянул во все комнатки, дело движется.

— Если наша авторка не прошла карантинную зону, вряд ли у неё есть дом. Она будет бродить по улицам, а если её преследуют, то бежать.

— Или прятаться. Люди умеют знакомиться с другими людьми и делают это получше нас. Не забывай, что в моём мире их больше, чем любых других народов. Они ещё и активно размножаются.

— Идём, Вестле! Будем смотреть в оба и расспрашивать встречных. Я попробую с ними говорить, ты, вероятно, выглядишь угрожающе, потому что в фаворе и силе. Весь из себя, как говорили во времена нашей авторки. Они опасаются. Тебе не приходилось подлаживаться под серый человеческий фон, а я в этом спец.

— А местным чего бояться? — не понял урождённый вампир. — По черепу если дадут, то где он, тот череп? Гниёт где-то в могилке. Здесь лишь понятный образ его.

— Сказал бы я тебе… ладно, вон там, кажется просвет.

И действительно, миновав ещё один захламлённый дворик и перепрыгнув кривой забор, оба вампира оказались на улице. Утоптанная дорога, канавки по обе стороны, домики, заборчики, примелькавшийся бардак. Вестле огляделся, шаг поумерил, чтобы по мере возможности стушеваться в тени более мелкого напарника. Не вникал в чужие соображения, хотя отдавал им должное. Вдруг смирение сработает, кто-то что-то скажет парню, который не выглядит грозным и дождётся ответных слов раньше, чем начнёт отрывать головы.

Далеко они не ушли. Вампиры, а не головы. Из бокового переулка, а то прямо здешней сомнительной телесности вышли двое в рясах. Человек, пожалуй, решил бы, что надзиратели обогнали вампиров, зная короткий путь или существенно прибавив шагу, Вестле и Северен не обманулись. Обоняние тут не работало за отсутствием запахов, зато зрение и память пребывали в прежней доступности. Существа в балахонах выглядели на одно лицо, отличались мало, но отличались.

Вестле быстро оглянулся, как раз успел увидеть, как из калитки чинно выходят те, что плелись сзади. Наглых пришельцев взяли в клещи. Как бы местные не договаривались между собой в отсутствии вышек сотовой связи, их система работала.

— А я говорил, что надо бить сразу! — добродетельно произнёс урождённый вампир, не сильно, впрочем, осуждая мутанта — ну что с них, с мутантов, взять? — Глядишь, растянули бы удовольствие.

— Мы или они, — хмуро пробормотал Северен.

— Ты не веришь, что два отважных вампира совладают с местными надзирателями?

— Бивали меня те, кого никак в этом не заподозришь!

Есть план, нет плана, а мордобой существует всегда. И везде, похоже. Северен смирился. Он боялся не драки как таковой. Он боялся драки здесь. В отличие от своего пылкого, непосредственного компаньона Северен смотрел, слушал, ловил ощущения и всё мотал на ус. Марин Менард, бесспорно, был крут, при этом вёл себя не так и не этак. Да, лепил по окнам свою пургу, только всё равно выглядел слишком осмотрительным для того, кто способен навалять всем сразу и не сходя с места. Что он сказал, о чём умолчал, шла ли речь об одном и том же?

Да, ситуацию следовало обмозговать, прежде чем идти на неё стеной, только Вестле Вентере явно стремился не столько шевелить своими мозгами, сколько сотрясать чужие. Он решительно атаковал встречных, не потрудившись сообщить напарнику, оставляет ему вторую пару на отбой или предлагает рубить противников по очереди.

Надо признать, темой он владел. Никакого дворянского благородства трепетно не применил, в ход пошли принципы жестокой уличной драки, где допустим любой приём. Первого отвлёк обманным движением, резко подсёк, мужик гулко приложился затылком к дороге, второму врезал снизу, в корпус, да так, что надзиратель перелетел канавку, снёс заборчик, смял сарайчик и не развалил дом только потому, что тот оказался крепче, чем выглядел.

Перестарался? Показывал, как крут? Да нет, бил с запасом потому что просчитал врагов. Первый-то вместо того, чтобы валяться в глубоком обмороке, резво поднимался на ноги.

Наблюдать и анализировать стало некогда. Сзади. Северен сместился с оси чужой атаки. Успел ударить одного. Тоже по корпусу, в зубы не рискнул, вдруг они у него стальные? Хрустнуло, хотя непонятно, что и у кого. Куда только делись чахлые создания, плетущиеся сзади, боящиеся подойти близко? Откуда взялись жестокие бойцы? Северену прилетело так нехило, что он едва устоял на ногах, совершил, лишь отчасти по своей воле, немыслимый пируэт. В лицо уже летел могучий кулак, Северен резко присел и, поскольку дворянином вообще никогда не был, ударил ближнего между ног, откатился колобком, едва успел вскочить, сохранить равновесие.

А Вестле, надо отдать должное, срубил момент на лету. Лорд, а в драке вёл себя как нормальный. Северен судил по своему противнику. От поражения в уязвимое место мужик пополам не согнулся, из строя даже на время не вышел, вместо того натуральным образом опять рвался в драку. Видимо, оказался не мужик. Пола у него нет или тела, разбираться было некогда. Дрались эти уроды вполне материально. Северен быстро огляделся, проверяя не спеет ли к противнику подкрепление, увидел мельком, что Вестле крепко стоит на ногах, плотно разбирается с обоими своими надзирателями.

Вскочить, отступить. Двигались твари на удивление быстро, следом за вампиром рванули слаженно. Северен метнулся в сторону, ему тут же преградили путь. Он едва увернулся от одного удара, пропустил второй, хотя частично успел уклониться. В голове гулко звенело, трески он вообще перестал считать, ударил сам того, кто заслонял дорогу, стремясь сдвинуть с пути. Надзиратель отлетел, да так удачно, что помешал действовать второму. Северен метнулся к разваленному заборчику, подхватил столбик, который приметил заранее, полетели от него во все стороны ещё державшиеся за хилые гвозди штакетины. Злобно рыча, Северен крутанулся, одновременно сделав шаг вперёд и вломил деревяшкой тому, кому прежде вломил кулаком.

На этот раз надзирателя как будто проняло. Он пошатнулся. Второй попятился, заплясал, пытаясь прорваться сквозь воющий в воздухе деревянный заслон. Пока первый не опомнился, Северен успел приложить ему ещё раз, подбодрив себя новым рыком пошёл в атаку на второго. Оружие было страшно ненадёжным, один надзиратель оставался за спиной, излишней отвагой Северен никогда не блистал, но продолжал драться. Сам не понимал, почему. Мог ведь сбежать.

Вестле воевал в далёкой пылкой юности, только некоторый опыт влипает в организм навсегда. Это на дуэли можно красоваться, потому что там свидетели, зрители, да и не сражаются вампиры между собой насмерть. В уличной драке надо брать верх любыми средствами. Тут есть исключительно свои и чужие, да и свои могут стать чужими так проворно, что ахнуть не успеешь. Или хладными телами, что тоже минус в диспозиции.

Их двое, потому полезно разделить сразу. А если Северен не сумеет разобраться со второй парой, то будет четверо. Вестле не особо высоко оценивал боевой потенциал напарника, больше рассчитывал на себя. Одного уронил, другого отбросил, немедленно вернулся к первому. Тот уже поднимался с твердокаменной дороги, крепкий затылок ему выдали, когда наделяли телесным имуществом. Вестле ударом вернул на землю, ловя краткий миг равновесия, подпрыгнул и резко распрямил ноги, добавляя энергии вялой силе тяготения. Смертельно при любых обстоятельствах, когда грудная клетка внезапно превращается в грудную решётку. Рёбра вмялись в рёбра со скрипом и визгом. Тут бы надзирателю и подохнуть, картинно раскинув руки на утоптанной тверди, только он этим руками как клещами вцепился в лодыжки вампира, стиснул, не давая спрыгнуть, довершая собственное разрушение, зато подставляя беспомощного под кулаки напарника.

Вестле упал, извернулся корпусом, оттолкнулся ладонями, ещё рывок. Он выкрутился из захвата, который теоретически никак не мог быть крепким, но преодолеть его удалось едва-едва. Улетевший в стену дома бодро бежал обратно. Понимая, что встать успеет, зато надзиратель меж тем наберёт энергию для мощного броска, Вестле скорчился на дороге, словно совсем плох, застонал, притягивая колени к животу, а когда надзиратель подлетел на нужную дистанцию ударил ногами в брюхо, складывая вместе силу собственных мышц и запас движения противника.

Надзирателя подбросило вверх, он рухнул в канавку. Вестле вскочил. Тело повиновалось охотно. Драка разогрела, пока не утомила. Расплющенный шевелился, хотя на какое-то время выбыл из игры, второй только долетел, упал неудачно, что-то там многообещающе ломалось. Вестле ринулся назад: увидел, как Северен машет дубинкой, только недостаточно проворно, чтобы расправиться сразу с обоими. Второй почти снёс ему затылок, когда, вихрем налетев, Вестле смёл надзирателя с дороги.

Деревяшка — это хорошо, да некогда искать другую. Вестле вспомнил, что, хотя обычай прятать в складках одежды мелкое оружие, практически вышел из употребления, сам урождённый вампир уродился в былинные времена. Иные вещи делаешь по инерции. Кинжальчик казался крохотным против здешних монстров, другого не было, Вестле метнул его в противника Северена, разумеется, попал. Надзиратель неловко пошатнулся, секунду помедлил. Северен сразу сориентировался и со всей дури зарядил дубиной ему по башке.

Столбик, долго прослуживший в ограде, славно показавший себя на боевом поприще, разлетелся на куски. Череп на вид пострадал меньше, ну да надзиратель на секунду завис в нирване или где-то поблизости. Вестле хватило паузы, чтобы вырвать свой кинжал и наотмашь махнуть им по горлу.

Кровь не ударила фонтаном, крупно потекла, тёмная, ни о чём двум вампирам не говорящая. Неаппетитная.

— Да откуда они берут это долбаный боевой настрой? — выдохнул Северен. — С таким-то вялым кровотоком…

Надзиратель с почти отрезанной головой завалился на дорогу, но как-то неуверенно, словно намеревался, немного полежав, опять встать.

— Я знаю! — ответил товарищу Вестле. — Потом расскажу. Бежим!

Вот призыв, которому Северен последовал с большой охотой. Двое мало повреждённых противников норовили опять напасть, потому следовало шевелиться. Вестле легко перемахнул заборчик вместе с притулившимся к нему непонятным строением. Северен последовал за ним, вполне уверенный, что препятствие затруднений не вызовет. И ошибся. Справился, да только с трудом, словно местами обратно очеловечился. Мелькнула даже диковатая мысль, что вне пределов своей планеты, он может постепенно развампириться. И смысл тогда лететь на Землю? Так не договаривались! Не заключались — как говорили в те времена. Авторка ещё нагонит драматизма для того, кто считал себя самым крутым, а потом внезапно оказался самым слабым. Какой сюжет, какие страсти, придётся ведь вспоминать, как считаться с окружающими, когда привык считаться только с самим собой.

Спрыгнул совсем неловко, едва не споткнулся, побежал за резво несущимся вперёд урождённым вампиром, понял, что не может его догнать, не выдерживает темп. Вот ведь некстати. А вдруг правда процесс пошёл назад? Главное помалкивать, не подавать авторке идею. Или он с самого начала был намного слабее Вестле? Нет, дело в ином. Пусть с Вестле он себя не сравнивал, зато препятствия преодолевать приходилось и прежде, бегать — тем более. Получалось легко, не так как сейчас, а ведь драки той не было минуты, прилетело всего пару раз, будто раньше не прилетало. Иное здесь. Неладно, короче, что-то в Датском королевстве: что запросто так дали, то запросто так отобрать могут.

Вестле, как он и говорил, понимал больше. Действовал сообразно озвученному тезису. Остановился посреди другой, не той, на которой дрались улицы, почти пустой, если не считать людей, бродивших в отдалении, повернулся к напарнику, ни слова не говоря, присел мигом принял на плечо, помчался дальше, явно не замечая добавочного веса.

— Совсем сдурел? Пусти!

— Заткнись, а то брошу!

— Не бросишь, — сказал Северен вампирской заднице. Что попадало в поле зрения с тем и разговаривал.

Напарник даже с грузом передвигался намного быстрее, чем Северен сумел бы налегке, глупо было спорить и мешать. Северен попытался извернуться, чтобы смотреть назад на предмет преследования. Надзирателей в рясах не узрел, люди попадались. Они озадаченно пялились вслед. Застынут в этих позах достаточно долго, и преследователи найдут двух вампиров как по радару. Хотя, так найдут. Или свежие силы из резерва подгонят.

Во что же они все вляпались и каким местом?

Предаться мучительным раздумьям Северен не успел. Вестле остановился и скинул его с плеча, поставив на ноги, заботливо придержал за плечи, чтобы не упал от неожиданности. Северен расслабился не настолько, чтобы картинно рухнуть в пыль, сердито кивнул, сообщая, что он в полном порядке, несли его сюда исключительно из любви к искусству, а не по насущной необходимости.

— Где мы? — спросил Северен. Не выругался он только из деликатности.

Пейзаж заметно переменился. Вместо бестолкового деревянного города вокруг громоздился не менее бестолковый другой. Дома здесь выглядели странно, были причудливых форм, стояли довольно ровными рядами и не обросли заборами и сараями. Деревянные строения тоже попадались, качеством лучше тех, оставшихся за спиной, ещё чаще встречались металлические, башнями и бочонками, вдали посверкивал полированными боками каменный дом.

— Для аристократов что ли? — не понял Северен, а потом увидел нескольких местных: — Для негров?!

Люди с чёрными лицами на негроидов не походили. Может, красились? Типа мода такая? Вестле смотрел на них с почти детским удивлением, однако сообразил опять первым:

— Так вот что бывает с эльфами! Они своих усопших сжигают в огне.

— Кремация, новые тенденции, — проворчал Северен. — Ладно, это их проблемы, а хотелось бы обстоятельно поговорить о наших, пока снова никто не напал.

— Да, мёртвые, им всё равно, а мы ещё нет и до своей поры не жаждем, как я понимаю, присоединиться к здешней компании, тем более прямо сейчас. Интересно, а приняли бы нас, прояви такое желание? Вампиры ведь мы, не люди.

— Да пофигу мне, густо-фиолетово. Давай о деле.

— Хорошо. О деле. Мы думаем, что тот и этот мир разные и живут по разным законам, а на самом деле они одинаковые. Детали могут спутать рассудок, смотреть полезно на целое, а суть любого мира в том, что все должны питаться. Проще говоря — жрать. Я делаю еду и отлично в этом разбираюсь, поверь. Мы лопаем, нас лопают, здесь, там. Как в математике: есть числа с плюсом, есть числа с минусом, но это всё равно числа, ими можно считать.

— Марину только не говори.

— Не буду. Так вот привычный нам мир живых жрёт живое, а этот мир мёртвых жрёт мёртвое. Оно его пища.

— И? — поторопил Северен. Ему всё ещё казалось, что нет времени на философию, полезно сразу перейти к сути.

— И нас тоже, — успокоил Вестле. — Это мы думали, что героически уходим от ползущих за нами надзирателей, а они тишком кормились на нас, как вампиры кормятся на смертных.

— Тогда надо было звать в компанию Ареса Аристотеля из «Тины». Питаться не кровью, а ментальным полем — его специальность.

— Да, наверное. Тут чуточку иначе. Всё, что они могут от нас взять — это нашу мёртвую составляющую. Её навалом в любом человеке, в нас — намного меньше, чтобы там не говорили недоброжелательно настроенные люди и безответственные писатели.

— Я понял. Во мне этого приличное количество, потому что я мутант, в тебе совсем мало, потому что ты урождённый. Ты для них практически полностью живой, не по зубам косточка. И напали с кулаками они затем, чтобы захапать сразу всё, основательно нас ослабить, да номер не прошёл.

— Именно, Марин, в отличии от нас, сразу сообразил, в чём тут замес.

— Не только сразу, но и давно. Мог предупредить.

Вестле отнёсся к закидонам высшего вампира индифферентно:

— Он сказал, что прикроет и прикрыл, вполне довольно для сотрудничества, сами должны хоть что-то соображать. Ему как раз сложнее чем нам. Это там он круче всех, а здесь нет, потому что живого в нём меньше, чем в любом из нас. Его энергия такая, что здешним по вкусу как ребёнку конфетка. Пошли, если ты уже отдохнул.

Глава 8

Ангелину Антониновну удивила страстность собственного порыва, но высказалась и не жалела об этом. Там никто не слушал, здесь почему-то внимали. Там каждый был занят исключительно собой, здесь не так что ли? Да ладно! Люди везде одинаковые, даже если они не люди.

Интересно, кто вообще эти администраторы? Из усопших выбились или специально созданы для земли мёртвых? Кем и когда? Разобраться бы, понять, изучить, только здравый смысл подсказывал живее делать отсюда ноги, пока рутина не засосала. Она опять начала с начала.

— Я хочу уйти! Почему вы меня задерживаете? Я не принадлежу пока вашему миру, стоит ли нарушать стройный порядок?

Хатун, казалось, прислушался и к этим словам. Вдумчивый руководитель? Выглядел тормоз тормозом, так они все здесь такими смотрелись, а своего, явно, добиваться привыкли.

— Подожди. Если творчество там не всегда из-за материальных благ, здесь тоже могут отыскаться другие побудительные причины.

Ангелина Антониновна, собиравшаяся быстро уходить, раз никто ничего дельного больше не говорил, изумлённо обернулась.

— Постой, ты хочешь меня нанять? Денег у тебя нет, и ты пытаешься выяснить, чем ещё можешь рассчитаться? Отставим в сторону валюты, их хождение, разберёмся в сути. Зачем я тебе? Что могу сделать такого, чего не может кто-то другой? Я вообще давно на пенсии.

— Ты писательница. Можешь придумывать миры.

Оно стоило того, чтобы задержаться. Ангелина Антониновна пожалела, что здесь не на что присесть. Не то, чтобы у неё ноги болели, а для порядка. Сам разговор посреди улицы выглядел слишком несерьёзным. Впрочем, в помещении она чувствовала бы себя неуютно, думала бы только о том, не заманили ли её в ловушку.

— Тебе-то зачем? Здесь нет книг, никому они не нужны. Если затеваешь издательство, то прогоришь.

— Ты сама сказала. Здесь скучно. Кто-то когда-то создал всё это. Одних поставил тут быть, других смотреть за порядком. Всё налажено, идёт своим чередом. Ничего не меняется. Тот мир, откуда вы все приходите, становится иным, а этот застыл, как есть.

— Но почему? — не поняла Ангелина Антониновна. — Ведь сюда приходят те же люди, что уходят оттуда.

— Я не знаю. Они здесь гаснут. Все одинаковые. Никто ничего не хочет.

Ангелина Антониновна вспомнила свою новую знакомую — Рину, недолгий с ней разговор.

— Так, может быть, они в своём праве? Наразвлекались при жизни, здесь хотят отдохнуть, отринуть все заботы. Именно так и проецируется смерть: отдых от земных забот. А ты чего хочешь? Снова запрячь всех и заставить везти колесницу? А их ты, вообще говоря, спросил? Нужен им твой воображаемый цирк на колёсах?

— Ты сама говорила. Выбор. Если он есть там, почему не сделать его тут?

Ангелина Антониновна попыталась прикинуть, точно ли этот мужик желает того, о чём треплется или по жизни глупый? Ну останется она здесь ни жива, ни мертва, как кошка Шрёдингера, кому от этого прибудет? Она умеет сочинять разные истории, да ведь здесь-то хотят полномасштабного планирования и глобальной перестройки. Тут потребна команда специалистов, а не писательница-любительница. У мужика определённо свистит чердак, хотя тут дожди не идут, прочность кровли не критична. Сказать ему прямо? Вдруг адекватный? Она ему нос разбила, а он даже не обиделся, как и не мужик вовсе, у тех пригорает от любого пука. Или наоборот, обиделся и намерен полномасштабно отомстить.

— Ты хочешь, чтобы я раскрасила внутренность гроба яркими красками, только от этого он не перестанет быть гробом. Люди кладут усопшему пёстрые ткани и цветы, а потом заколачивают крышку и зарывают в землю. Там темно. Всё гаснет. Сам сказал. Закон природы.

— Мы можем попытаться.

— И как это будет выглядеть? Ты отведёшь мне домик среди всех других, выдашь бумагу и перо, раз компьютеров здесь нет, и будешь каждый день висеть над душой и тыкать пальцем в страницы, добиваясь своего видения в моём произведении. Сам бы много написал в таких условиях?

— Ты сможешь сочинять то, что захочешь, а мы выберем нужное. Я пока не знаю. Что-нибудь получится.

— Да ничего не получится! Творчество потому и творчество, что управлять им нельзя. Это особая энергия. Можно, конечно, нащупать жилу и гнать проду, многие так поступают, обычно дело, никого не осуждаю, только сама не смогу. Сдёрни сюда какого-нибудь топа, он тебе столько напишет, что замучишься строить и претворять в жизнь. То есть в смерть. Да ну тебя, запуталась совсем.

— Он не будет писать бесплатно, а здесь нет денег.

— Ну лоханулись вы, что я могу сказать.

Хатун всё так же смотрел внутрь себя, хотя чего он там не разглядел за тысячелетия, а то и целую вечность? Изрядно соскучился чувак, раз его так припекло. Ангелине Антониновне даже стало его немного жалко. Согласиться что ли, принять всерьёз его диковинные закидоны? Собственный дом на том свете, эксклюзивный издатель — чудные условия… Только она потому и выкладывала свои тексты бесплатно, что хотела свободы. Писать, если пишется, бросить, если нет настроения. Самой решать, какими будут герои и жанр, не плясать под заказанную публикой мелодию. Её века оставалось всего ничего, она не хотела никому прислуживать, хотела наконец-то пожить для себя. Законное желание любой нормальной женщины. Дети выросли, мужья похоронены, когда ещё-то? А тут ей предлагают всё бросить и гнать чужую проду чужого мира. И даже за это ничем не заплатить.

Последняя мысль особенно насмешила. Вот хитрован этот Хатун. Или олух. Как бы там ни было, условия не подходят. Пора вежливо прощаться и идти своей дорогой. Ну, предположительно, своей. Ангелина Антониновна как раз подыскивала достаточно любезные, но при этом точные слова для посыла замечтавшегося администратора обратно к его гроссбухам, когда наступили в ситуации некоторые перемены.

Грох, доселе безразлично стоявший рядом с командиром, заметно забеспокоился, потоптался, шире расставил ноги, нагнул голову в одну, в другую сторону, словно прислушиваясь к зову вселенной. Может, у него аппарат местной связи торчал в ухе, просто в глаза не бросалось? Имело смысл задержаться ещё на минуту, посмотреть, что будет. Вдруг полезная подсказка поступит: куда бежать, что кричать. Информация тут — самое ценное, её ведь практически нет.

Грох что-то сказал, гулко, неразборчиво. Ангелина Антониновна не поняла ни слова, зато понял Хатун. Встрепенулся так резко, как Ангелина Антониновна от него не ожидала. Умели местные не только ползать, ещё быстро дёргаться, следовало иметь в виду. Хатун ответил, Грох опять что-то сказал. Проблемы были не с акустикой, тут имелся свой язык. Почему нет? Тогда стоять нет смысла, всё будет зря, они целую лекцию прочитают, она не поймёт, зато хотя бы два факта в копилку сложились. Местная администрация проворнее, чем хочет казаться. В городе происходит что-то неладное, раз у обоих мужиков недовольный вид и незапланированный обмен репликами.

Ангелина Антониновна начала потихоньку пятиться. Поболтали, было весело, теперь пора честь знать. Раз у них происшествие, есть надежда, что поползут разбираться, а её хотя бы на время оставят в покое. Что она сможет предпринять, пока неясно. Всё, что могли предложить, выслушала, чего время терять.

Грох первый, точно ледокол, прокладывающий путь, Хатун за ним развернулись и почесали прочь по улице, передвигая ноги много резвее прежнего. Вдруг ещё кто-то сбежал и норовит выбраться наружу? Продолжать искать выход или попробовать пробраться огородами вслед за чуваками в рясах, посмотреть, что там происходит, с кем, и не получится ли обрести союзников?

Ангелина Антониновна колебалась недолго. Дыру в заборе она уже искала, в итоге потеряла забор, вместо бегства вышла и затеяла беседу с преследователями, что привело к любопытным, как минимум, результатам. Местные, как выяснилось, заинтересованы в ней такой, какая она есть, значит, в наличии оказался неожиданный ресурс. Были в ситуации минусы, на них сосредотачиваться не стоило. Она и так ниже уровня жизни, начнёшь оглядываться, принимать всё близко к сердцу, вовсе утратишь боевой настрой. Тот мир, этот, депрессия везде в своём праве.

За отсутствием огородов Ангелина Антониновна пустилась пробираться двориками, переулками, один раз влезла в одно окно и вылезла из другого окна дома, слишком длинного, чтобы его огибать. Преследовать администраторов оказалось сравнительно просто. Шли они напрямик, не оглядывались. Несмотря на тесноту и беспорядочность застройки, то и дело мелькали в просветах между строениями. Деревья и кусты здесь не росли, что сильно улучшало обзор.

Длинен или короток оказался путь, она толком не поняла. Не запыхалась. Если дышала часто, то больше от волнения. Смена порядка преследования казалась не только забавной, ещё опасной. Ангелина Антониновна старалась держаться на удалении, решив про себя, что лучше потерять администраторов из виду, чем столкнуться с ними, вздумай они повернуть назад. Когда эти двое встретились с ещё двумя, не смогла разобрать на расстоянии, видела их прежде или нет. Скорее всего, нет. Выглядели другие изрядно побитыми. Или ей показалось? Пожалуй, кто-то здесь поработал кулаками, а то чем посущественнее. Вдруг это не отдельный конфликт, а полномасштабная революция? Не пора ли присоединиться к восставшим, стать под мятежные знамёна? Любой кипешь тут предпочтительнее мёртвой тишины. Опять попыталась прислушаться, слов по-прежнему не понимала, хотя голоса звучали гулко. Мужики даже снизошли до жестов, размахивая руками, что-то показывая или на кого-то жалуясь.

Ангелина Антониновна настолько привыкла, что люди здешние в её дела не лезут и сами не навязываются, что вздрогнула, едва не подпрыгнула на месте, когда её окликнули по имени. Из-за стены ближайшего дома выглядывала Рина, женщина с которой здесь познакомилась. Говорила она тихо, ещё показывала знаками, чтобы Ангелина Антониновна подошла ближе. Вернуться к ней? Потеряет из виду тех четверых. С другой стороны, когда их много, выслеживание кажется слишком опасным. Мужчины, даже когда они в рясах, совершенно не умеют держать себя в руках, чересчур эмоциональные создания, пригорает у них от любой малой малости. Лучше отойти в сторонку, узнать, чего хочет от неё единственная здесь приятельница.

Рина скрылась за углом, Ангелина Антониновна безбоязненно шагнула следом. Никого, кроме них двух здесь не было. Рина выглядела взволнованной, что в местных реалиях казалось почти чудом. С ней тоже произошло необычное. События развивались стремительно, пусть непонятные, зато развивались.

— Что случилось?

— Должна передать. Ко мне пришёл человек, нет, не человек и не надсмотрщик. Другое. Он попросил найти тебя и сказать на словах, потому что писать тут нечем, не на чем, да и небезопасно.

Рина умолкла, прикрыла глаза, наверное, чтобы лучше сосредоточиться, потом произнесла заученно:

— Те, кто приходил на помощь там, придут на помощь здесь.

Прозвучало слишком неопределённо. По какой-то причине неведомый союзник избегал конкретики. Защищал кого-то, опасался навредить или быть неправильно понятым? Ошибиться как раз легко. Загадка? Скорее дозированная информация. Как в анекдоте. Говорил же мне Штирлиц: запоминай пароли и явки! Чего не знаешь, про то не протреплешься. Будут тут пытки или до них ситуация не добредёт, язык сам по себе иногда срывается с привязи. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Как я понимаю, это что-то вроде пароля. Кодовое выражение, призыв к доверию. Преамбула. Значит, должна быть амбула. Что ещё просил передать таинственный незнакомец?

— Он сказал: все встретимся в полночном автобусе.

— Ну теперь чуть конкретнее, хотя для того, чтобы с кем-то встретиться, надо ещё найти этот автобус. Тот самый, я полагаю, что привёз меня сюда, пусть двадцати четырёх на часах ещё не было, зато звучит красиво. Беда в том, что я не знаю, как мне найти нужное место. Заплутала.

— Я провожу, сколько смогу, далеко от дома мне не уйти, никто не может: становится неуютно. Дальше другие люди подскажут дорогу. Площадь, где останавливается автобус, все знают, каждая и каждый из нас начинала или начинал оттуда свой путь здесь. Нам нет выхода отсюда, а ты справишься. Это будет как воздух. Надежда.

— Надежда на что? — тихо спросила Ангелина Антониновна.

— Я не знаю, только без неё везде тяжело, даже здесь.

— Хорошо, пошли.

Ангелина Антониновна посмотрела в ту сторону, где администраторы всё ещё выясняли отношения или рассматривали проблемы, долетал эхом их непонятный разговор. Пусть суетятся, а она поверит в лучшее и пойдёт туда, куда не слишком тянуло возвращаться. С другой стороны, на автобусе ехать обратно значительно удобнее, чем бежать без него по пустой дороге. Кто-то из её персонажей удирал на автобусе после лихого налёта на секретный объект. Те, кто приходил на помощь… Персонажи? Да ну, полный бред. Они только в книжках, они фантомны, хотя весь этот мир разве нет? Тогда вперёд и с песней, там разберёмся.

Для писателя его выдумки живее реальности, полнее и чётче, иначе плохо получится в достоверность. Администратор Хатун уловил главный момент, не просто так он попытался зацепиться за вымысел, имел свой конкретный интерес. Быть может, его нелепые планы дышали альтруизмом, искренним желанием сотворить чудо, доступное не всем, зато благотворное для всех?

Осталось пустить слезу жалости и послушно согласиться, а там сядут на шею и вовеки не слезут. Плавали, знаем. Стреляли — попадали. Постоянно имея дело с вампирами Ангелина Антониновна сама стала циничной. Автоматически не верила всему, что говорят, особенно, когда говорят мужчины, всегда готовые солгать. При должности, как у Хатуна, не захочешь врать, а научишься.

Оставив администраторов выяснять отношения, Ангелина Антониновна поспешила за Риной, которая тоже явно предпочитала держаться подальше от местного руководства. Шли напрямик, насколько это было возможно. Ангелина Антониновна убедилась, что её способ через дворы, дворики, мелкие переулки вполне вписывается в устоявшийся обычай. Никто из местных не возражал. Иногда задерживались на ней взглядом, раз-другой спросили у Рины, куда и зачем спешат, она отмахнулась, что гуляют, ничего интересного. Скорее всего, частичная осведомлённость иных постояльцев не принесла бы вреда. Ангелина Антониновна не могла себе представить, чтобы администраторы кинулись расспрашивать усопших о том, куда и с какой целью подалась недоусопшая. Надсмотрщики справлялись самостоятельно. Существовал тут способ обмена информацией без непосредственных контактов, только доверяли его избранным.

— Дальше мне нельзя, — сказал Рина, когда вышли на широкую улицу.

— Почему? — не поняла Ангелина Антониновна.

— Объяснить толком не могу, словно удерживает неясная сила не пускает за некий предел. Как будто, зайдя слишком далеко от дома, я забуду, как вернуться. Что-то работает, не берусь судить, на пользу или во вред. Захаживать в другие кварталы и нужды нет: тут всё такое одинаковое, новых впечатлений не получишь. Мы все перевариваем старые.

— Грустно, хотя, кто знает. Вечный покой. Звучит заманчиво, однако не всем на месте сидится.

Простились сердечно. Рина указала, куда бежать, посоветовала чаще держаться улиц, не плутать по дворам и дорогу спрашивать у женщин. Они осведомлённее и правдивее.

Ангелина Антониновна советы сочла здравыми, постаралась запомнить направление, хотя с заметными ориентирами здесь было туго, пошла дальше. Озиралась не столько затем, чтобы отмечать дорогу и обстановку, сколько отыскивая преследователей. Обитателей много бродило среди домов, администраторы легко могли затеряться на общем фоне, их только вблизи удалось бы опознать по блеклым рясам. Ангелина Антониновна подумала, что наверняка водились безрясные сотрудники, как те, что были в автобусе. Вряд ли много местных «состояло на жалованье», казалось маловероятным, что здесь вообще требуется излишек персонала. События, от которых всполошились администраторы, вполне могли закипеть от таких же левых смутьянов, какой была она сама. Те, кто приходили на помощь? Неужели всё-таки персонажи? Что если они специально наводят шороху, чтобы их авторка могла добраться до нужной точки пространства? Трудно поверить, что она кому-то нужна, но лучше поверить, что она кому-то нужна, чем в отчаянии опускать руки.

Не владея информацией и плохо учитывая масштаб отклонений от нормы, она лучше предоставит событиям идти по порядку и выполнит советы неведомого благожелателя. К автобусу — это конкретное указание, да и цель сама по себе даёт надежду. Там, где автобус, там недалеко ворота. Вдруг удастся выскользнуть в них, когда администраторы поедут за очередной партией усопших.

Дорога оказалась несложной, относительно близкой. С учётом довольно смутных подсказок местных, Ангелина Антониновна добралась до конечной цели. Она сразу узнала площадь по деталям, которые успела рассмотреть в момент бегства из автобуса. Здесь соприкасались кварталы отдельных домиков и улиц, застроенных длинными бараками. Всё, как говорила Рина. Даже автобус стоял тут, обшарпанный, пустой с закрытыми дверями. На водительском месте, в салоне и рядом никого не было.

Ангелина Антониновна внимательно огляделась и выбрала для себя укромное место между сарайчиками, где она не очень бросалась в глаза со стороны, зато сама видела почти всю площадь. Усевшись прямо на сухое дерево дорожки, она приняла безразличный вид, словно всегда тут сидела, и принялась ждать наступления благоприятных перемен в своей и не только своей судьбе.

Глава 9

Марин Менард недолго преследовал Крима. Больше вид делал, что страстно интересуется путями надзирателя. На одном из уличных разветвлений отстал, рванул напрямую и в сторону, перетекая заборы и прочие препятствия как ветерок с равнин: почти неслышно, почти незаметно. В отличие от двух других вампиров он не полагался на обоняние, ловил движение здешних натянутых нервов почти так же легко как надзиратели. Северен тоже бы справился, хвати у него ума попробовать. Его общение с горизонтом было из аналогичной серии общений, только названо наобум. На самом деле мёртвое, которое тесно переплетено с живым, полновластно присутствует и там, и здесь, как раз служит каналом солидарности. Живое — надстройка мира, мёртвое — его фундамент. Две важные сущности. Люди открыли для себя радиоволны и прочие мелочи, вампиры схватывали целое. Вампиры были между тем и другим, потому одинаково хорошо в том и другом шарили. Кто формулами, кто высшим постижением.

Живое выдавало себя, для этого не требовался запах, оно сбивало с толку местный эфир и местных надзирателей, которые обращаться с ним не умели. Их проблемы волновали в последнюю очередь. Марин нашёл авторку намного раньше, чем облапошенные им вампиры закончили обследовать барачные улицы.

Нашёл, да не подошёл, не за тем, вообще говоря, искал. Пока ничего плохого не случалось, имело смысл подержаться в сторонке. Почти не обращая внимания на бредущую по городу мёртвых женщину, он отслеживал движения местного административного безумия. План был хорош, план мог сорваться. Невелика беда, Марин без труда придумывал новые.

Когда Хатун вышел на авторку второй раз, Марин удовлетворённо улыбнулся самому себя, поскольку больше было некому. Вокруг мельтешили невкусные люди, они не требовались даже как публика. Точнее, они создавали фон, под который вампир смог отчасти подстроиться. Он отдал достаточно своей энергии, чтобы казаться всем заинтересованным сторонам истощённым, практически неживым. Или наоборот? Немудрено было запутаться.

Главный начальник любого подразделения беспредельного мира может сидеть на троне, с этим тоже удаётся что-то поделать, хотя удовольствия чуть. Правильные главные начальники пренебрегают регалиями, сами ищут пути совершенства, не только подчинённых заставляют, потому что через других можно постичь многое, только не всё. Марин работал в поле, чтобы направлять иерархию, а не одного развлечения ради. Он с нуля изобрёл свою профессию полевого политика, полагал, что так принесёт больше пользы. На троне и без него посидят. Две вещи всего для этого нужны: задница и трон.

Итак, засветился неуёмным любопытством администратор, обладавший достаточными полномочиями для переговоров с авторкой. На предварительном этапе данной жертвы хватало. Потом могли появиться или не появиться другие. Марин бросил её на время, чтобы отследить передвижения живого среди мёртвого, быстро обнаружил полезный контакт и немедленно им воспользовался. Он мог подойти к авторке сам, только берёг время, которого здесь нет, точнее протяжённость и скорость своих перемещений, потому отдал поручение чудесной женщине Рине, затем вернулся к Хатуну.

У того как раз назрели неприятности. Волнение бродило в поселении усопших, дыхание с воли проникло в закукленный на себя мир. Обычные люди тревожились: нервно озирались, бродя по улицам, многие сидели в домах, насторожённо выглядывая из окон. Надзиратели озаботились всерьёз. К докладам их Марин не прислушивался, да и местный язык знал пока плохо, ему хватало трепетания больно напрягшихся нервов, вывод мог сделать самостоятельно.

Дуэт вампиров, один урождённый, другой мутант, который он притащил с собой для командной работы, явно сориентировался в местном великолепии и уверенно пошёл напролом там, где было что проламывать. В принципе, экспансивный Вестле мог пойти напролом везде, а второго неизбежность заставляла подрабатывать за лидером, чтобы самому выйти в лидеры или не выйти в тираж. Что ж, ребята навели даже больше шороха, чем Марин рассчитывал. Спасибо им в карму и немного мозгов в черепную коробку, хотя без последнего веками жили и ещё веками проживут, пусть не так увлекательно, как хотелось бы. Пора вступать в контакт.

Немедленно выяснилось, что уже вступил, только в нечто иное. Едва вообразишь себя самым умным на поляне, как кто-то явится исправлять погрешность.

Марин не задавался вопросом, как его выследили, ему было плевать. То, что хотел провернуть тайно, уже провернул, дальше следовало потрясать местный обычай, чтобы, во-первых, напустить туману вокруг своей великолепной особы, во-вторых, дать ориентир в пространстве, раз временем здесь не обзавелись, двум вампирам, запущенным сюда, как лисы в курятник. Ну или куры в лисятник — тут уже как срастётся.

Двое надзирателей с комплекцией шкафов неторопливо перелезали через дребезжащие штакетины, следом «спешил» третий. Вычислили слабое место пришельца, вознамерились действовать мытьём, катаньем, любым подручным способом, который давал шанс выжать его как губку. Сокрушая их рёбра, челюсти, другие имевшиеся в наличии кости, он одновременно подпитывал противников. Они жрали ресурс даже когда брели следом, а уж в драке черпали его полными ложками, потому и лезли в драку, не щадя себя. Тот случай, когда тот случай. Да и ладно. Какие на самом деле переговоры без хорошей предварительной потасовки? Не серьёзные и не пафосные — мура мурой…

— Хвалится днём вчерашним тот, кто не знал беды! — назидательно произнёс вампир. — Лучшая память павшим — снова сомкнуть ряды! Текст, заметьте, не я писал, но вам ведь от этого не легче, да?

Поняли они его или не поняли, а напали немедленно. Стихи срабатывают как провоцирующий фактор даже успешнее, чем оплеухи и непристойные оскорбления.

Марин поспешно отступил в тесный проулок между домами. С одной стороны, он, как всякий вампир, отлично действовал в ограниченном пространстве, с другой, численное преимущество противников давало им возможность нападать с разных сторон, давить массой. Включенный сообразно обстоятельствам режим суровой экономии заметно ограничивал возможности. В скорости Марин у них выигрывал, в силе тоже, так что предпочитал перемещаться.

Шагов пять эта тактика казалась вполне приемлемой, потом за спиной нарисовался тот самый, который добредал за двумя первыми. Снова взяли в клещи. С одной стороны стена дома, с другой — ограда, за ней почти сразу ещё одна стена. Марин опять драться не стал, подпрыгнул, уцепился за край крыши и взобрался на неё быстрее, чем надзиратели-администраторы захлопнули ловушку. Лбами не стукнулись, налетев в тесноте один на другого, а жаль. Марин устроился со всеми возможными удобствами, глядя с любопытством сверху вниз. Пространство в городе мёртвых было плоским, приземлённым. Наработали надзиратели методику на случай ведения вертикальных боевых действий?

Долго гадать не пришлось. Кое-какие соображения у них имелись. Поначалу всего лишь прислонились к забору и неумело посмотрели вверх, потом скакнули туда, да так ловко, словно на пружинах. Опять с двух сторон. Третий выпасал ситуацию внизу.

Как устроена сельская крыша Марин знал прекрасно. Шероховатые дранки пружинили, настил под ними был не сплошной. Ещё следовало учесть фактор скольжения, к которому склонны были кожаные подошвы дорогой обуви. Марин нащупал точку опоры, рассчитал прочие факторы методом интуиции, поскольку цифрами не умел. Как только надзиратели двинулась на него с двух сторон, оказались достаточно близко для задуманного маневра, он прыгнул через проулок на крышу другого дома, постарался максимально смягчить приземление, потому что, оценив ветхость одной поверхности, справедливо полагал, что другая окажется не лучше.

Надзиратели на этот раз сработали резко, прыгнули вслед почти одновременно с вампиром, только полезные нюансы из виду упустили. Один справился совсем неплохо, да, оттолкнулся слишком сильно, на цель вышел криво, но на ногах устоял, второй же провалился в прямом и переносном смысле слова. Дранки не выдержали или сломалась обрешётка (чинить тут ничего не чинили, потому что дожди не шли и пурга не пуржила, нужды не возникало в укупоривании), в итоге, вместо того, чтобы перелететь переулок, надзиратель клюнул носом на месте, этим же носом вперёд полетел вниз, крайне удачно пропахал головой забор, только доски во все стороны полетели.

Третий, остававшийся внизу, не трудясь помочь товарищу собирать себя из обломков, запрыгнул на крышу. Марин рад был бы посмеяться над облажавшимся противником, только к его услугам оставались ещё двое, пришлось дальше спасаться бегством. Вверх, потом вниз по другом скату. Надзиратели тоже приноровились, почти не отставали, пытаясь сократить дистанцию с очередным намерением напасть одновременно с двух сторон. Не следовало их подпускать к себе в столь неуютном месте. В этих крышах и застрять было можно, чего уж глупее, нелепее. Да и побьют. Марин пробежал ещё немного, потом спрыгнул на землю. Если драться, то лучше на улице.

Люди местные при виде бесплатного боевика не аплодировали, а расползались по норам. Марин их не осуждал. Улица быстро пустела. Лишь маленькая девочка задержалась возле канавы, сжимала одной рукой тряпичную куклу, серьёзно смотрела на происходящее.

— Почему они тебя бьют?

Марин не обиделся, радостно улыбнулся в ответ:

— Это не они меня, а я их бью, только они пока не в курсе. Знаешь, что такое сюрприз?

— Хочешь, возьми. Она поможет.

Протянутая игрушка не выглядела серьёзным подспорьем, зато тронул сам жест. Марин, почти пробежавший мимо, вернулся подхватил девочку и переставил за забор, где было безопаснее. За это его догнали и ударили. От одного тычка он увернулся, другой пропустил, стараясь, по возможности, смягчить попадания. Кулаки у надзирателей работали как кувалды, в человеке вполне способны были проделать дыру, даже крепкий материал, из которого сшиты вампиры, трещал и норовил разойтись по швам.

Пришлось снова отступать, изредка возвращая удары, слабея не потому, что заканчивались силы, а потому, что так здесь всё было устроено. Логично, но безжалостно. Девочка сочувственно смотрела вслед. Она ничем не могла помочь, да высший вампир перестал бы себя уважать, докатись он до стороннего содействия. Мелькнула мимоходом недоумённая мысль: неужели здесь ещё умеют сопереживать? Страх на автомате выдают с рождения, а вот более тонкие движения души — чего они стоят, где взращиваются, откуда берутся? И не напрасно ли затеян мир по ту сторону, если нет в нём адекватного продолжения мира по эту сторону, полного печалей и радостей.

Высший вампир, короче говоря, задумывался о реформах, когда переговоры происходили ещё на стадии мордобоя. Рановато, если здраво рассудить.

Марин экономно оборонялся, отступая, уклоняясь от ударов, часть возвращая, часть нет. Ему доставалось, им доставалось. Складывалось впечатление, что все трое зависли во временной петле. Потом отставший подгрёб. Уронился он качественно, восстановление толком не завершилось, тем не менее, опасность надзиратель представлял. Он неловко держал голову, должно быть, сломал шею, ноги-руки тоже повиновались небезупречно, но внимание на него приходилось тратить, отвлекаясь от двоих других. Положение вампира выглядело незавидным.

Он ненадолго оторвался от надзирателей сделав резкий рывок в сторону, снова запрыгнул на крышу и тут же соскочил, едва дружная команда залезла следом. Было бы неплохо раздразнить противников, чтобы они потеряли хладнокровие и начали делать больше глупостей, чем делали раньше. До поры без времени не получалось.

Вампир успел оглядеться, пока его догоняли. Рассмотрел дальше по улице Хатуна, стоявшего в гордом одиночестве. Администратор наблюдал за всем происходящим, явно намеревался досмотреть представление до конца. Принимал, так сказать, работу подчинённых. Главное, не потащился доколупываться до ребят-вампиров. Вот и славно. Зануды Крима в поле зрения не наблюдалось. Ситуация начинала вдохновлять.

С лёгкой руки своей помощницы Кандиды Марин Менард плотно занялся бальными танцами. Выступая в паре, начальник и подчинённая уверенно собирали все призы. Вампир умел продавать грамотный образ, блистательно соединял талант и труд. Вот и теперь пришла пора дать незабываемое представление. Совместить в финальном выступлении балет и драму, комедию и… Нет, трагедии в меню не входили. Не способствовал этот жанр грядущим успешным переговорам. Кроме того, тратить высокое искусство для низкой подачи не имело смысла. Здешние администраторы на буффонаду едва наработали.

Марин начал отступать в сторону Хатуна. Он дрался. Ему доставалось, им доставалось, всё как всегда, только вампир начинал заметно слабеть. Высший, он был здесь уязвим, затянувшаяся потасовка лизала его энергию как язык мороженое. Высший вампир начинал понемногу таять. Нет, держался он прекрасно, сохранял отвагу и лелеял амбиции. Возможно, не замечал, как его удары становятся слабее, а их удары сильнее и доходчивее. Вот помедлил и получил искоса по черепу, достаточно крепко, чтобы пошатнуться, поспешно уклонился от очередного летящего на поражение кулака, упал на одно колено. Попытался провернуть так хорошо удававшуюся в недавнем прошлом подсечку, не достал, вынужден был убираться, едва сохраняя остатки равновесия.

Отчаяние пропитывало воздух. Есть ведь здесь воздух? Люди чем-то дышат, а главное разговаривают. Казалось вампир сам начинал сознавать, что дело его плохо. Последним безнадежным усилием бросился на врага, весь гневный посыл отправил подранку, сумел избежать чужих кулаков, смог нанести удар такой страшный, что колено надзирателя с хрустом вывернулось назад, вопреки природе и удобству пользования. Надзиратель рухнул на плотно утоптанную дорогу. Испытывал ли он боль? Сочувствия к нему Марин Менард совершенно точно не испытывал, вопрос себе задал из чисто философских соображений.

Не то чтобы эмоции проснулись, а какое-то впечатление на двух других падение собрата произвело. С крыши он навернулся самостоятельно, здесь его искалечил пришлый наглец. Настала пора поставить точку в его дерзком существовании. Пошли плечом к плечу, кулаки месили пространство, не оставляя шансов уклониться. Убойная машина громоздких тел надвигалась, круша. Момент высшей красоты переговоров неизбежно настал, хотя до высшего смысла дело пока не дошло.

Марин Менард неизбежно должен был пасть, вместо этого сделал несколько наработанных па, как в танцклассе. Слишком быстро для чужих бойцов, слишком странно для их ограниченного опыта. Вряд ли эти двое, да и наблюдавший за представлением Хатун, уловили полёт и смысл. Нереальным казалось, что этот вампир ещё способен оказать сопротивление. Он и не оказывал, он разом закончил затянувшуюся потасовку. Слишком быстрый для местных, оказался за их спинами и вот уже один надзиратель рухнул на дорогу, ботинок ручной работы в лепёшку смял его лицо, затем расквасил локоть в недееспособную позицию. Последний из трёх надзирателей, ещё оставшийся на ногах, почти взлетел в воздух, когда его дёрнули на себя. Оказавшийся за его плечом вампир сделал то, что делают все вампиры: выпустил клыки и вонзил их страшные лезвия в обременённую буграми мышц шею.

Жила хрустнула, точно пластмассовая водопроводная труба. Хлынула в жадно разинутый рот кровь. Не та — живая, сладкая, солёная, восторг и постижение; другая — обременение функционирующего организма или механизма, мёртвая, как всё здесь, бесплодная, бездонная. Яд для птенца, еда для молодца.

Мёртвое выедает мёртвое, тянет его на сродство, поглощает неживую суть вампира, забирая себе этот ресурс. Всё продумано, всё логично, исключительно по канону, вот только право на существование имеет и обратный процесс. Если мёртвый мир способен выжрать мёртвую суть вампира, кто сказал, что не получится наоборот? Оно работает в обе стороны, главное, грамотно развернуть волну. В глубине души Марин Менард праведно считал, что незнание точных наук освобождает его от ответственности за исполнение или неисполнение их законов, вообще от необходимости считаться с правилами природы. И ведь канало.

Он глотал густую жидкость, почти не замечая сопротивления жертвы, ударил не глядя, когда один из лежащих попытался привстать и схватить его за что придётся. Снова убедительно хрустнуло. Он проникался той стороной, всасывал смерчем медленно утраченное и чувствовал себя просто превосходно.

И смотрел на Хатуна, готовясь к новому этапу дипломатического процесса. Постигал администратора через кровь его народа, подтягивал как паук нити паутины тутошние медлительные нервы. Он знал, как завораживает любого и каждого открыто зверский и невыносимо магический процесс вампирского насыщения. Впечатлял, чем умел, удобрял почву грядущего взаимопонимания.

У Хатуна вырвалось едва не против воли:

— Это немыслимо, против предписания. Никто не способен нарушить законы мёртвых!

Марин Менард задел его за живое, если в принципе можно так сказать.

— Я не нарушаю, я совершенствую.

Трудно есть и разговаривать одновременно, хотя иногда приходится. Хатун невольно протянул ладонь к собственной шее, все так делали. Он уже входил в транс. Марин сделал особенно глубокий, смачный глоток. По горлу прокатилась волна, по нервам пошла интерференция. Он всё равно не знал, что это такое, потому не парился с деталями. Смотрел на Хатуна, глаза в глаза, наполнял пространство послушными вибрациями. Когда допитая до кондиции жертва ненужно выскользнула из рук на утоптанный грунт, великий контакт состоялся. Их осталось только двое в этом мире, во всех мирах и временах.

— Это проникновеннее, чем человеческая любовь, яснее, чем научное постижение. Новая ступень развития. Я могу научить.

Глаза в глаза, почти полная взаимная растворённость.

— Иная жизнь…

Словно прозвучало крамольно, разрушило безупречность сложившегося очарования. Хатун отвёл взгляд, посмотрела на своего подчинённого, уползавшего прочь, потому что вампир пришёл и взял, а не отдал, что должен. Марин улыбнулся, на этот раз мысленно. Всё шло по плану.

— Смерть, как иная форма жизни. Другой стиль. Я здесь, и я могу устроить преображение в новое совершенство. Мы вместе. Так? А если тебе нужны литераторы, то один из моих сыновей как раз подойдёт, он прозаик, стихами не оглоушит, ни к чему тревожить покой смертных людей до того, как…

Хатун вновь смотрел не отрываясь. Отпущенный ненадолго во вроде бы свободу, контакт не утратил. Не было здесь времени, а скука наверняка водилась. Сдаваясь и не сдаваясь, застыв на перепутье, как живой человек, он сказал последнее, что придумал сказать:

— Вы всего лишь персонажи, вы ничего не можете!

— Мы персонажи, мы можем всё! — радостно ответил вампир.

Исторические фразы всегда ладно ложились на листы договоров.

Хатун стоял статуей, видел и не видел. В его жилах ворочалась разбуженная всем происходящим кровь. Марину дико хотелось захохотать, он, конечно, сдержался. Не следовало портить красоту конкретного момента. Будут другие, переговорный процесс пойдёт своим чередом. Есть контакт! Кровь на клыках чарует всех. И делает послушными. Это вам не какая-то дурацкая любовь. Это вам нормальная вампирская политика.

Глава 10

— А куда пойдём?

Северен огляделся, город чёрных, точнее обугленных, людей был ничем не интереснее города белых, не пропечённых. Архитектура отличалась, так кого она волнует в самом деле? Архитектура.

— Если бы я знал, — ответил Вестле. — Куда бы мы не пошли, опять привяжутся эти твари и начнут жрать или хотя бы облизывать нас, как лакомые кусочки.

— Живому человеку, наверное, совсем скверно приходится. Смерти в нём меньше, чем в вампире, зато она злее и быстрее добирается до цели.

Вампиры зависли в дурацком пространстве, соображая, что предпринять. Требовались светлые идеи. Где они обитали в этом сумрачном мире? Вестле, казалось, опять озарило. Он потоптался на месте, задумчиво пробуя подошвами грунт, сказал без особой уверенности.

— Мы тут бегаем, ищем друг друга, а не лучше ли искать выход?

— Имеешь в виду, что если цель общая, то рано или поздно все к ней неизбежно подгребут? Может быть, это не самая лучшая мысль, есть круче, только она здравая. Нам сейчас очень пригодится ясность суждений. Пожалуй, я тебя недооценивал. Извини.

Вестле слегка поклонился, выглядел он более удивлённым, нежели польщённым. Северен продолжал:

— А выход разумнее всего искать в районе входа. Допускаю, что по здешним правилам пользоваться той же самой дверью, которая ведёт внутрь, чтобы выбраться наружу, не позволено или неприлично, да мы ведь спрашивать не будем.

— Напролом так напролом. Пошли!

Целое выглядело уместно, по деталям договорились не сразу. Вестле намеревался идти обратно по своим следам, эту дорогу он нашёл бы без труда, Северен предлагал чесать напрямик. Направление оба запомнили. Ворот не видели, но наверняка они располагались недалеко от бараков, куда определяли усопших для карантина или что там предполагалось с ними делать. После кратких пререканий верх одержала точка зрения Северена. Если предполагать, что по старым следам их найдут враги, то на новой дороге могут сразу не спохватиться с поисками. Наивно рассуждали или нет, предстояло узнавать в процессе.

Северен чувствовал себя заметно лучше. В отсутствии всепожирающих надзирателей несколько восстановился. Голода не ощущал. Может быть, потому, что еды в поле зрения не наблюдалось. Странное впечатление возникало при виде людей, бродивших вокруг. Он привык всегда легонько, да вожделеть их вен и страха, теперь чувствовал себя обескураженным. Если не для еды, то зачем они здесь? Они чужие, он чужой. Запределье, где все выглядят ненужными. Себе, другим. Если таковы правила на той стороне, то лучше держаться от неё подальше. Или однажды, с течением времени у переселившихся появится внятный смысл? Пока что ничего подобного не наблюдалось.

Вестле думал об ином. Марин ясно намекнул, что своих близких урождённый вампир здесь не встретит, не сможет обменяться взглядом или словом. Никто не сообщит, помнят ли о нём вообще, виноват он, или у жизни полностью иные правила. Не местных надзирателей же было спрашивать. Вместо доверия они вызывали желание зарядить в зубы. Отсутствие аппетита напрягало Вестле даже больше, чем Северена, оба подозревали, что играют здешние не по-честному.

Вампиры решительно углубились в улицы и улочки дурацкой застройки, время от времени в меру злобно препираясь по поводу выбранной дороги. Все чувства здесь подводили, кроме здорового стремления отсюда свалить. Смирив вампирскую спесь, спрашивали иногда у прохожих, где ворота. Усопшие мялись, пугались, отделывались неопределёнными жестами. Чего они могли бояться, когда бояться уже нечего? Наверное, делали это по инерции, не прошли до конца маршрут освобождения души от тягот живого мира, потому и задержались на перепутье. Их проблемы.

Затем вместо чернолицых начали попадаться обычные, бледные обитатели, а застройка прочно вернулась к деревянному однообразию. Оба путника приободрились. Значит, не просто брели, а придерживались годного направления.

Когда навстречу вышли надзиратели, вампиры не удивились. Давно ожидаемые разборки неизбежно спешили в их бытие.

— Ты в порядке? — спросил Вестле, воинственно выдвигая вперёд челюсть, кулаки сжались-разжались, готовясь к употреблению.

— Нормально. Горю желанием навалять всем, кто подвернётся.

— Годный план и реализация несложная!

Те напали первыми. Поначалу выглядело так, что их всего двое, едва завязалась потасовка, подгребла ещё пара. Показалось, что это битые, но восстановленные. Впрочем, какая разница? Они жрали ресурс, вели себя как местные вампиры, за одно это непотребство заслуживали крепкого мордобоя, потому что хочешь быть вампиром, будь хотя бы привлекательным.

Казалось странным, что они умеют, но надзиратели сменили тактику. Пока Северен кое-как отбивался, взяли его в захват. Влепили спиной в деревянную стену, так что она едва не разлетелась на щепки. Повезло, что не камень был. Всё равно вышибло дух. С Вестле номер не прошёл, он был сильнее и неустрашимее, только слишком плотно завязан на своих неприятностях, чтобы прийти на помощь приятелю.

И тут в обычно безразличной душе вампира-мутанта пробудилась-таки неподдельная злость. Да как же так? Неужели только дома горизонт приходит ему на помощь, раскидывает в атмосфере и даже за её пределами невидимую силовую сеть? Какой бы ни была эта энергия, она должна быть везде и будет везде, если он в неё поверит, потому что есть два участника в игре: горизонт и он, Северен. Следовало разбудить в себе здесь то, что сумел привлечь там. Иначе как он полетит на Землю и всех сделает?

Вырываясь из жёстких рук, он призвал к себе то, что называл неточно, зато верно ловил нервами. И горизонт, которого здесь как бы в заводе не водилось, откликнулся, вяло распустил неслышные нити судьбы. Вампир рыкнул, мысленно сплёл все свои мышцы в могучий, звонкий канат и дёрнул врагов навстречу один другому.

Столкновение вышло сокрушительным, толком отреагировать надзиратели не успели, до жути гулко отозвалось пространство. Северен вломил от души слегка офонаревшим надзирателям, бил, пока не вколотил в них собственную накопленную злость. Смачно ломал всё, что мог и откровенно радовался новым навыкам. Теперь он пришёл на помощь Вестле, который в принципе справлялся, только вдвоём вышло быстрее. Бросив на обезлюдевшей улице помятых противников, вампиры побежали дальше. Дорогу спросить было не у кого, да не особенно и требовалось. Было тут время или не было его, пространство оставалось на месте. Гибкое и смутное, однако преодолимое. Оба начали его узнавать, ободрились. Потом, не достигнув ещё бараков, вылетели на площадь, тёмную, безобразную, тем не менее, ту самую, которую нужно.

Люди, если они раньше тут бродили, успели разбежаться, лишь автобус несколько криво стоял у забора, а рядом с ним — маленькая худенькая женщина. Ремень сумочки перечёркивал диагонально её серую куртку. Авторка! Местные ничего подобного не носили.

Узнали друг друга не внешне, почуяли нутром, ощутили себя командой. Вампиры немедленно стали по обе стороны писательницы, ощетинились клыками, готовые защищать своих и бить чужих, пока существует законный порядок. Северен успел немного отрезветь от пылких порывов души, начал здраво соображать, спросил быстро:

— Где ворота?

Авторка уверенно махнула рукой. Она тут освоилась.

— Вестле? Будем туда отступать? Смотри, они вновь навязываются. Неужто мы вдвоём не высадим жалкие ворота в жалкую страну мёртвых?

— Из страны мёртвых, — уточнила авторка.

Северен ничего не возразил, правильное было замечание. Авторка не выглядела испуганной или потрясённой, несмотря на возраст, держалась бодро.

— Справимся! — сказал Вестле. — А ты поймал свою волну, я понял. Каково оно, на гребне?

В глазах его стояла упоительная ярость. С благоразумием и благонравием можно было пока подождать. Втроём, да на пружине темперамента они ощущали себя непобедимыми.

— А если на автобусе? — спросила авторка. — Там, за воротами, долгая дорога до человеческого жилья, мне уже семьдесят, а не семнадцать, да и не вампирка я к сожалению. Вот только водить не умею.

— Я умею! — сказал Вестле. — Северен, продержишься, пока я попытаюсь воскресить эту штуку из мёртвых?

— Ну, размажут нас по автобусу, повезёшь размазанными.

— Договорились!

Урождённый вампир бросился к водительской двери, надзиратели бросились на поредевшую группу. Не стали картинно медлить, как видно сообразили, что пришлые могут ускользнуть от потустороннего административного влияния. Не сказать, чтобы тьмы собрались и тьмы, так, несколько штук. Иные из местных ещё пошатывались, не успев толком восстановиться. Уповая на то, что Вестле справится достаточно проворно, Северен ощерился клыкастой улыбкой и сшибся с первым добежавшим надзирателем, стараясь не упустить из виду других. Началось веселье, похмелье предстояло выжившим. Да, здесь странно звучало, жаль разбираться в нюансах было некогда.

Авторка тоже не стояла столбом, в ладони её мелькнуло металлическое жало отвёртки или троакара, она ударила им полезшего к ней надзирателя куда-то в плечо, ручкой зарядила в челюсть. Хлюпнула, раскрываясь дверь автобуса, авторка мигом взбежала по ступеням, развернулась ударила полезшего следом мужика ногой, да так, что он завалился на спину. Вряд ли ожидал силы и проворства от субтильной пожилой женщины. Северен проникся к ней тёплым чувством, обрушил на упавшего ещё одного противника, подпрыгнул, сокрушая рёбра верхнему, а если повезёт, то обоим сразу. Рёбра легко ломаются, их проще всего сокрушить.

Авторка от лихого выпада сама на ногах не устояла, завалилась набок, но проворно поднялась, в руках её отсвечивал красным огнетушитель, найденный, видно, под сиденьем. На миг Северену показалось совершенно диким, что в автобусе смерти лежит огнетушитель, ещё и заряженный, наверное. Потом стало некогда размышлять о лишнем, откуда-то ещё гребли враги. Авторка успела приложить ближайшего по башке, оба, надзиратель и огнетушитель, исчезли в толпе.

Вестле завёл двигатель, Северен едва слышал его работу сквозь общий шум заварушки. Пришла пора отправляться в путь.

— Все на борт, поехали! — орал урождённый вампир, с той стороны тоже наседали, долетал грохот его личной драки.

Северен рад был бы выполнить приказ, да завяз в своём бою. Не успевал один против всех, а новые враги наседали, хотя иные еле держались на ногах. Надеялись завалить числом тех, кого не взяли уменьем. Миг равновесия, когда победа и поражение уместились напротив друг друга на одинаковых чашах судьбы, настал. Естественно, именно его избрал Марин Менард для своего классически картинного появления на сцене судеб.

Он вылетел откуда-то из мешанины домов и улиц, двумя мощными прыжками достиг свалки, вдохновенно сияя улыбкой, оря на ходу:

— Мне оставьте веселья! Я тоже хочу!

Вломился в гущу противника, завертелся волчком, круша всё вокруг, перекрывая своим хохотом гул ударов и брань.

— Садитесь в автобус, идиоты! — закричал сердито Вестле.

Он справился со своей частью задачи, гулко захлопнул водительскую дверь, тронулся с места. Авторка махала призывно рукой, стоя на ступенях пассажирского входа, мигом поднялась выше, когда Северен смазав напоследок кому-то по чему-то, прыгнул внутрь.

— Гони! — провозгласил Марин Менард.

Вестле послушно набрал скорость. Высший вампир, тоже не удержавшись от прощального пинка, внутрь не спешил, легко бежал рядом. Когда впереди замаячили ворота, ясно стало — почему. Обогнав подпрыгивающий на неровностях автобус, Марин, непонятным образом подняв себя в воздух, со всей дури ударил в створки подошвами дорогих туфель. Ворота не устояли, сначала распахнулись с визгом, потом, величаво сходя с выдранных петель, завалились на дорогу. Одна половина подскочила, неровно улеглась на полотно, вторая с разворота ухнула куда-то в сторону. Проезжая в пролом, Вестле не удержался от крепких выражений на вампирском языке, которых, к счастью, все остальные не поняли.

Марин на ходу запрыгнул в автобус, сказал вежливо:

— Закрывай дверь, Вестле! Хотя, если кому-то душно, можешь оставить, как есть.

Душно никому не было, холодно тоже. Все приходили в себя. Каждый гадал, точно они выбрались или сейчас администрация той стороны снарядит в погоню бронетранспортёр, а то целый танк.

Вокруг ничего особенного не мелькало, тусклые фары высвечивали дорогу. Воздух казался слежавшимся от долго неупотребления, сквозняка и то не ощущалось. Авторка поправила и завязала потуже концы сбившегося платка, потом спокойно уселась на один из диванчиков. Она опять освоилась. Авторы вообще существа невозмутимые.

Северен высунулся, чтобы посмотреть назад, ничего там не увидел. Туман и сумрак заволокли страну мёртвых, как не было её, а была ли? Автобус выглядел обычным человеческим хламом. Марин задумчиво улыбался. Он и возгласил первым:

— Едем в рассвет!

Никто не заметил сколько прошло времени и когда оно вообще к ним вернулось, но впереди действительно посветлело. Вестле, невозмутимо, словно водил потусторонний транспорт всю жизнь, выключил фары. Дорогу он теперь видел так. Все видели, даже человек. Постепенно, хотя довольно быстро начали проступать очертания рельефа местности. Вернувшиеся запахи подсказали, что впереди река, нет, скорее узкое озеро. На берегу вытянулась лентой длинная деревня. Два ряда обычных строений, не потусторонних.

Вестле, не дожидаясь команды, остановил автобус, прочно поставил его на тормоз, оглянулся на остальных.

— Выбрались. Что теперь?

— По домам? — сказал Северен. — А как же продолжение банкета? Если не будет продолжения, я так и не попаду на Землю.

— А сейчас-то ты где? — ядовито уточнил Вестле.

Действительно. Не та Земля, не те подвиги, с другой стороны не поспоришь.

— А ты мог бы прийти на подмогу поживее! — обратился Вестле к Марину Менарду. Сидя на месте адского водителя, он, видимо, ощущал большую ответственность за происходящее, нежели остальные. — Мы еле вырвались.

— Спешил как мог! — ухмыльнулся высший вампир. — Я там не прохлаждался, а честно вёл переговоры. Переворачивал грузовик с пряниками на нужной мне улице.

— Да ты сам и спланировал всю погремуху! — не удержавшись заявил Северен. — Рисковал всеми нами, чтобы нам достались битые рожи, а тебе –кровавый банкет.

Марин Менард и не подумал возражать.

— А что такое политика? Вот именно то, что ты сказал. Угостить каждого по чину. Кого чем выгодно для плодотворного развития процесса сотрудничества. Рад, что вы поняли. Не так безнадёжны, как казались на первый взгляд. Живые писатели редко попадают на ту сторону. Чтобы тамошний главный вышел на объект, следовало ему этот объект предоставить. Потому что главному тоже скучен тот мир, он тоже жаждет перемен, а если не жаждет, то не созрел ещё для полноценных переговоров. Последняя ситуация сложная, но не безнадёжная. Есть наработки.

— Хатун? — уточнила авторка. Она ровно сидела на диванчике, безотрывно глядя на рассвет, а не на вампиров. Вампиры сейчас были меньшей невидалью.

— Он самый, — подтвердил Марин.

Вестле резко развернулся, готовый, казалось, бить морды уже своим, раз чужих в поле зрения не осталось:

— Ты что, ловил рыбку на живца? На нашего живца?

Марин словно бы сурово нахмурился, но потом сделалась ясно, что всего лишь взял низкий старт для своей всесокрушающей улыбки.

— Да! А вообще лучше вам не знать в деталях, как именно я веду переговоры.

Он мечтательно лизнул нижнюю губу и теперь подорвало терпение уже у Северена:

— Ты их жрал? Ну ты не брезгливый!

— Я — политик! — с достоинством откликнулся высший вампир.

— Не ругайтесь вы, — тихо сказала авторка. — Главное, что все мы здесь, по эту сторону. Полночный автобус как увёз, так и привёз обратно.

Марин чопорно покивал в ответ:

— Будем надеяться, что в тот же год, а тот же век, в ту же страну, в ту же галактику…

— Заткнись! — с чувством сказал Северен.

Ему точно не хотелось ни с кем ругаться, всего лишь, подобно авторке, созерцать рассвет. Какая ни есть, а Земля. Неизвестно, что там дальше будет.

Вестле оглянулся туда, куда повёрнут был автобусный зад, хотя ничего, кроме обычной грунтовой дороги там теперь не просматривалось. Он думал о жене, которую не увидел, которую, вполне возможно, никогда больше не увидит, о другой женщине, которую тоже не сумел сберечь. Они пребывали за гранью. Мог бы он до них добраться, останься там? Имело смысл вообще добираться? Марин Менард наверняка его понимал, ведь и он давным-давно навеки расстался со своей маленькой княгиней. Кому и где легче или тяжелее? Стоит ли задаваться этим вопросом? Вряд ли.

— Ладно, ребята! — сказал Марин Менард. — Вытряхивайтесь и расходитесь по домам. Я отгоню обратно автобус. Сделаю любезность моему приятелю Хатуну. Ворота, я надеюсь, его мордовороты сами починят. Непорядок получится, если мёртвые с того света разбегутся. Своих дураков по эту сторону хватает.

— Дай угадаю: вы с Хатуном не договорили? — ехидно уточнил Северен. — И конечно, ты поставишь себе в плюс возвращение адского транспортного средства, которое сам же нахально позаимствовал. Так вот ты какая — вампирская политика!

— Да! — охотно подтвердил Марин Менард. Энергично кивнул и заодно прищёлкнул каблуками.

— А зачем мы тогда дрались? — рассеянно спросил Вестле.

— Исключительно для красоты момента.

— Ну ты мудак!

— Кто мудак? Я мудак?! Разумеется, я мудак. Был бы ты умнее, раньше бы догадался.

Бесполезно было с ним разговаривать.

Разворачивая автобус, Марин в очередной раз улыбнулся, энергично помахал рукой. Он отправился дальше радеть за дело иерархии. Кто знает, где в очередной раз отыщутся её животрепещущие интересы?

Все трое смотрели вслед. Автобус резво бежал прочь, всё больше уменьшаясь в размерах, а потом просто пропал из поля зрения, перейдя некую грань, ушёл на ту сторону, оставив на этой грядущий восход светила. О Марине Менарде никто особенно не переживал.

— Спасибо! — сказала авторка и торопливо пошла вниз по склону, к домам деревни. Наверное, опасалась, что они могут исчезнуть, если не поспешить, не зафиксировать себя в реальном пространстве. — Возможно, ещё увидимся! Не унывайте, ребята!

По еле видной отсюда дороге прополз ранний автомобиль. Вампиры задумчиво стояли рядом.

— Не видать нам проды, — сказал Северен.

Разделяя его точку зрения, Вестле торжественно кивнул:

— Может, к лучшему. Эти писатели… никогда не знаешь, чего от них ждать. Нагонят в текст драматизма, а выкручиваться нам, персонажам. Однажды повезло уйти живыми, в другой раз удача может обломиться.

— А ты прав! — откликнулся Северен. — Как справедливо заметил наш приятель Марин: сами справимся. Неплохо сработались. Пригласишь погостить в своё поместье?

— Как говорит наш приятель Марин: даже не надейся!

— Тогда по домам. Жрать хочется, а тут не разгуляешься.

— Соглашусь. Марина Менарда нет на этот мир, хотя догадываюсь, что однажды он непременно грядёт.

Северен улыбнулся краем рта.

Когда взошло солнце, обоих на месте уже не было. Вампирам и полночным автобусам выдаётся для пользования другое время суток.