Пришлица

Быль

Дождь падал на землю столь грохочущей могучей стеной, что мир вокруг сделался серым, и выходить наружу совсем не хотелось. Выложенная красной черепицей крыша нисколько не протекала, но всё-таки на мансарде, где ей милостиво выделили за сдельную плату тёплый уголок, завтрак с ужином и пару одеял с подушками, пообещав не беспокоить, ощущался тот самый аромат непогоды и мокрого дерева. На голову не капало, бесценные записи не мочило, так что жаловаться, в общем-то, не на что, — разве что посетовать ворчливо, что пройтись пешком и полюбоваться напоследок видами неторопливо провинциальной, словно бы вечной сонной, Мыльки, где не происходило ничего сколько-нибудь примечательного, не получится. Больше её тут ничего не держало, и настала пора двигаться дальше.

Авья уложила остатки вещей в небольшую синюю сумку с вышитым на ней васильком и широкой удобной лямкой, скрывающую в себе куда больше, чем могло показаться на первый взгляд.

Три комплекта одежды: исшитое цветами пестротканое платье, почти универсальный вариант для тех многих мест, где ей доводилось бывать, если полагалось изображать из себя необычную аристократку, непременно из малозначительного и обедневшего рода, который никто уже не помнит особо, а потому не следующую особо моде, раз не бывающей при дворах и на господских балах приличных домов; и тёплый белый зимний костюм, состоящий из полукомбинезона на подтяжках и пуховой куртки, доходящей до середины бедра и набитый пухом белой утки высокой плотности, с хитрыми креплениями для рукавиц и страховочных тросов, какой она носила тайком, только когда далеко уезжала от городов и селений; и полное одеяние войвывской шаманки — красные валенки, рогатая красная тканевая маска с белым шитьём, изображающим личину, и лентами, рукавицы с хитрым белым орнаментом, бахромистый плащ, укрывающий плечи белым мехом, шерстяное платье, чья вышивка повествует об истории и строении мира, о загадочных человеколосях и могучих лебедях, и штаны.

Книги: черновик рукописи местного фольклориста, специализирующегося на народе аслыснога, с каким она познакомилась в городской библиотеке, открытой в прошлом году, и какой весьма любезно согласился предоставить ранние черновики, опечаленный, что достопочтенная Авья уедет прежде, чем напечатают первый тираж; второе, исправленное и дополненное, сопровождённое иллюстрациями, собрание научных сочинений об Улысской ледяной пещеры, явления крайне уникального и столь примечательного, что Авья посетила её шесть раз, не жалея отнюдь не потраченного, а радостно проведённого времени; советы хранительнице очага, написанные умудренной госпожой из Мыльки, пожелавшей остаться анонимной; собрание поэтических работ едва ли не единственного прославившегося мыльского поэта, Иртега Мавтына, какому намеревались открыть памятник, но бюджеты всё никак не сходились; астрономические заметки Лунморта Шуда, с каким она попила травяного чаю на веранде его дома и провела беседу столь чудесную, что полностью записала её на диктофон втайне от старика, ведь не представляла, как ему объяснить, что это за магическая коробочка, записывающая и повторяющая людской голос; справочник по образу тюленя в культуре ылынов; йозские страшные сказки; история города Мылька, в четырёх томах, с иллюстрациями и списком литературы; история дорнынского зеркала; избранные сочинения настоятельницы женского монастыря Зарни-Ань; международное право; загробная жизнь в машианской вере (сочинения еретика, отлучённого от церкви, редчайшее издание, за которое век-другой назад сама Авья попала бы на костёр, но теперь могла отыскать даже такое в захолустной библиотеке, пыльный и всеми забытый труд); обработка гундырового уса; сказ об утерянных северных богах. Всё то, что она читала или приобрела в последние дни; всё то, что войдёт в бесконечную библиотеку, спрятанную в пространстве между мирами.

Гербарные листы и ботанические иллюстрации к образцам: абсурдия лиловая, графема стройная, графема чешуйчатая, имажинария токсичная, мистиция великолепная, сабесса обыкновенная (она же скрытная), сабесса болотная, сабесса медвежья, сабесса гигантская, тацитум лекарственный, тацитум синий, физум ядовитый, физум пузырчатый, турбара высокая, турбара перечная, турбара узколистная, римария обыкновенная, эгера лекарственная, эгера толстолистная, эгера лесная, эсса великолепная, эсса раскидистая, эсса фиолетовая, эсса Одегова, торкис лекарственный, торкис серебряный, торкис красивенький, торкис седоватый, серва лекарственная, серва душистая, серва маслянистая, индолес лекарственный, индолес красный, индолес красноватый, индолес пушистый.

И разные мелочи: амулет птицы с головой тюленя, лымиз (снежный камень, обжигающе холодный и никогда не тающий), гудок с тремя волосяными струнами, трёхствольный свисток, рябчиковый свисток, тонкая берестяная ленточка, ивовый свисток, деревянная дудка, свисток из гума, одноствольная дудка, глиняная дудка, соломенный свисток, ивовая дудочка, берестяной рожок, лебединая дудочка, лебяжье перо от самой Белой Лебеди, ритуальная деревянная маска в полтора локтя длиной, защищающий от злых духов медальон, шкатулка с картой сокровищ (где ничего не оказалось), открывающее тайный проход в подземелье кольцо с чудным камнем, бронзовая бляха с медвежьими головами, каменный амулет с трёхголовой птицей, изображающая всадника на ящерице подвеска, бронзовая собака-птица, осколок резного деревянного идола с древнего капища, пучок травы торкиса лекарственного, сушёные корневища с корнями сабессы болотной, тусклое зеркальце, птичьи одежды.

Она повесила сумку на плечо. Та не тянула тяжестью. Возможно, надо попрощаться с хозяевами, но долгие проводы — лишние слёзы.

Где-то порталы выкладывали аркой из камней и покрывали магическими письменами, а затем седовласые колдуны и колдуньи проводили сложные ритуалы, чтобы связать один портал с другим, где в тот же час читали заклинания и приносили (чаще символические) жертвы умудренные чародеи. В других местах же предпочитали специальные кинжалы, редкие и богато украшенные, грохочущие древнейшими вязями тайных слов, разрывающие ткань реальности и всегда ведущие в самое неожиданное место: ими пользовались в исключительных случаях, когда речь шла о сохранении жизни и когда выбирать не приходилось. Некоторые иномирцы пользовались прихотливыми стальными машинами, работающими в космосе: они открывали червоточины, складывая пространство, как лист бумаги, и прорывая его, чтобы сократить путь, и за этим лежала сложная физика, которую не объяснить колдунам ни с арками, ни с ножами. Отдельные уникумы использовали золотые платформы, схожие по принципу работы с каменным арками-порталами, но говорили, что если перенестись в пространстве так, то выйдешь уже немного другим человеком, так что рисковали немногие, страшась потерять себя. Видела Авья и магов, окропляющих землю кровью многих и многих жутких жертв, которые умели открывать переходы там, где нет ни арок, ни платформ, ни космических машин, и умели открывать переходы туда, куда желали, но магия вырывалась столь чудовищной мощи, что отравляла и мир вокруг, и самих колдунов, замахнувшихся на неведомое и непозволительное.

Авья же открывала новые пути серпом, напившимся чужими смертями.

В безымянный город затхлого мира, чьего названия она так и не узнала (ведь никто его не звал никак и не знал как родной: из встреченных ей существ всякий оказывался пришлецем, точно она сама), Авья пришла на сером рассвете. Там она облачилась в многослойное тёмно-синее платье, сплетённое из проклятой туманной паутины, украденной у Великой Ткачихи, до щиколотки, и глухо закрывающее горло от всякого, кто пожелал бы голодно впиться острыми зубами в мягую человечью шею, подпоясалась белым поясом, на каком звенели бронзовые и латунные родные, нимкывские, обереги, закрылась полотнищем, исшитым защитными узорами, нарисованными ещё прабабкой-колдуньей, ушедшей однажды в лес и не вернувшейся, и закрылась оленерогим наглазником, густыми бисерными нитями скрывающим лицо до подбородка.

Ей нужен только один человек.

Безумный безглазый торговец, живущий в безымянном городе, где нельзя показывать глаза и где улицы кажутся поначалу пустыми, но где можно обменять совершеннейшую безделушку на нечто настолько ценное, что даже не поверишь собственным глазам. Она много слышала и читала про этого торговца, но теперь желала узреть его и получить нечто важное.

Здесь всё было серым: и безглазые каменные дома с идеально ровными и ледяными стенами, и каменные неровные улочки, прихотливо петляющие между домов, и нависшее небо, будто готовое вот-вот разрыдаться — впервые увидев это место, Авья порывалась назвать его миром обесцвеченным или попросту серым, вот только видела его красоты, пусть и мрачные. Насыщенные чёрные ночи с бриллиантовой россыпью звёзд, изувеченные и крючковатые, но упрямо зеленеющие деревья, багровые закаты, осторожные дымки радуг после дождя, позабытые и давно мёртвые городки с многоцветными черепичными крышами, руины златоглавый церквей — Авья останавливалась порой и писала пейзажи, не отрываясь, и один ветер был ей спутником и немым наблюдателем её скромного вдохновения.

Навстречу ей шли две тихие фигуры в похожих нарядах: в синем и в чёрном одеяниях, богато украшенных золотой вышивкой в виде звёзд, они производили впечатление не то звездочётов, не то астроном, не то предсказателей, глядящих в небо и видящих скрытые знаки в положении небесных тел — спрашивать она бы не рискнула, но проследила взглядом, как степенно удалялись они, то ли женщины, то ли мужчины, то ли бесполые монстры, спрятавшиеся под роскошными тканями. Впервые оказавшись в безымянном городе, Авья подспудно опасалась всякого, кто движется и не движется, готовая в любой момент схватиться за висевший на поясе серп и припечатать сверху всеми заклинаниями, какими успеет, но окружающим, сонно плывущим в диковинных облачениях, точно и не было дела до неё, заблудшей души.

Авья искала того, о ком читала в путеводных заметках одиноких странников, забиравшихся в своих изысканиях в места столь причудливые (и, к счастью, описавшие их в таких красках и деталях, что не составило труда провести тайные и отнюдь не радостные ритуалы и приоткрыть на краткие мгновения завесу межмирья, чтобы найти те самые потаённые уголки мироздания), что грешно сталось бы не написать о том книгу; все описывали того старца — старьёвщика, любящего собирать истории путников и часто обменивающего особые товары то на сущий хлам, то на хороший разговор, и Авья тоже стремилась с ним встретиться. С собой у неё имелись вещицы для него: выструганная из кости фигура морского бобра с детёнышем; амулет в виде тюленя из моржовой кости; гравированный моржовый бивень, изображающий один из многих мифов о вороне и солнце; деревянная фигурка девушки верхом на медведе; травяная корзина; игрушечная лодка; наконечник копья с людской личиной; щепка ведьминского дерева, расколотого пополам молнией; деревянная фигурка духа с подвижными руками и плоским ликом; глиняная нерпа; сушёный хвост бобра; щепотка земли с могилы великого провидца прошлого с кожаном мешочке; круглая шаманская маска племени нэмся; стеклянный и идеально круглый камень; бисерный пояс; серебряное перо совы, остро заточенное и годное для письма; чешуйка красного дракона; колокольчик с мёртвого шаманского дерева; деревянная миска в виде рыбы. Если и этого будет мало, она заглянет в недра своей сумки и что-нибудь да найдёт, что старику приглянётся.

За спиной раздались шаги, и Авья нервозно обернулась, но жрица в чёрном, кажется, не замечала ничего и никого. В чёрной рясе, украшенной золотыми орнаментами и золотыми вставками, и закрытым полностью лицом, она несла кадильницу в левой руке, а в правой — витой посох, на котором горело семь свечей; и что-то шептала, но Авья не разобрала слов, даже когда оказалась в удушающем облаке ладана и когда жрица прошла так близко, что воск со свечей капнул на плечо. Авья предпочла молчать и не дышать, застыть каменным изваянием; и бормочущая жрица двинулась дальше, не останавливаясь и не поворачивая увенчанной солнечной короной головы.

Дождавшись, когда жрица скроется из виду, Авья свернула в тесный переулок между двумя домами: ей пришлось красться боком, едва дыша, но страдания вознаградились — она вышла на неожиданно просторную площадь. В любом другом нормальном городе здесь бы многоязычно гомонила толпа, зазывали покупателей торговцы (тканями, специями, украшениями, оружием, книгами, рыбой, овощами, травами, гончарными изделиями, дичью…), звенели монеты, играли на лютнях и дудочках, пели менестрели, гремели молотами кузнецы, блеяли овцы на продажу, ржали кони, стража разгоняла толпу, чтобы проехала, стуча колёсами, карета аристократа, вопили птицы, но здесь — тишина. Существа в солнечных масках, в наглазниках из деревянных бусин, в красных плащах и звериных костяных масках, в шубах и рогатых козлиных личинах, в глубоко натянутых на лицо рваных капюшонах, из пустоты которой тянуло холодом и мраком, в бараньих черепах, в античных мраморных масках (драконьих, птичьих, людских, змеиных), в резных деревянных масках в половину тела, в пёстрых полотнищах, увенчанных коронами и обручами (и у одной из них, столкнувшейся с Авьей взглядом, остро и холодно светились голубым льдом глаза), в бинтах, в шлемах, в геометрических масках, аналогов которым Авья прежде никогда не видела ни в одном из миров; и все молчали, разве что переглядывались те, кто явно ходил парами и группами.

Путешественники писали, что дом старика искать надо вблизи площади, на третьем переулке, всегда тупиковом, со стороны, где светит солнце, так что Авья медленно двинулась по кругу, не уверенная вовсе, как найти старьёвщика.

Кто-то тронул её за плечо.

Над ней возвышался, вероятно, не вполне человек, но способный им прикинуться при желании: две ноги, две руки, одна голова, никаких рогов, крыльев и, на первый взгляд, копыт да когтей. Его лицо скрывали чёрный платок и костяная маска (но даже из-под платка Авья видела, как горели красным его глаза), а сам он завернулся в маловыразительную хламиду лесных оттенков, будто охотник или шаман.

— Не ходи туда, — посмеялся сладкоголосо юноша, и Авье на миг показалось, что он сверкнул острыми зубами из-под плотной вуали. — Он дурной старик, сумасшедший: говорят даже, что пожирает души несчастных посетителей.

— Я учту, — отозвалась глухо Авья. — Но совета я не просила, как и помощи.

Ответом ей стал смешок:

— Боишься меня, красна девица, и благодарной быть не хочешь незнакомцу? Правильно делаешь. Скажи имя своё — и никогда не причиню тебе вреда.

— Ежель сначала представишься ты.

— Кимӧ, рад знакомству.

— Авья.

Мимо них, будто не шагая, а паря, проскользнула высокая женщина в широкополой шляпе с снежно-белым пером и с чёрной вуалью по краям, закрывающей лопатки; Авья заметила, как сверкнули на её поясе два револьвера, а на шее — серебряный крест. Следом за ней проскользнула, шурша чешуёй и звеня многими украшениями, фиолетовая женщина-змея, чей фиолетовый капюшон был расшит золотыми иероглифами, складывающимися в защитные заклинания, которые Авья с трудом смогла бы расшифровать.

— Здесь чудовища не только клыкастые, хвостатые, чешуйчатые, многоглазые, кровожадные кошмары, но и обыкновенные люди, — шепнул Кимӧ, словно опасаясь привлечь внимание той женщины. — Охотники на презренных тварей, врагов рода людского, изыскивают у тех же мразей средства, как уничтожать их родичей, а те и рады торговать. Нет занятия презреннее торговли.

— Тогда что ты сам здесь делаешь? — парировала Авья. Она уже попала в эту ловушку: зря вовсе начала говорить, в безымянном городе стоило молчать и перешёптываться лишь с теми, у кого есть товар и кому можешь что-то предложить.

— Продаю один товар, — коротко отозвался он. — Желаешь?

— Скажи, где искать тебя, и я подумаю, не заглянуть ли… но после безумного безглазого старика.

— Я сам тебя найду, если выйдешь от него живой.

Это звучало почти угрозой, но Авья не убоялась. Почти.

— Ты можешь проводить меня к нему, Кимӧ?

— Иди прямо, Авья, а я подожду тебя тут.

Она едва заметно кивнула и шагнула в сырой и злачный тупик едва на десяток домов без окон и дверей, в конце которого виднелся, будто в зыбком тумане, единственный дом с дверью. В сердце поселился липкий страх; и она замерла в нерешительности, желая одного — развернуться и позорно сбежать, больше никогда не появляться в безымянном городе, не сталкиваться с закрытыми лицами, оказаться как можно дальше отсюда, но усилием воли она смогла задавить первый порыв. От двери тянуло дряхлостью и ветхостью, сыростью заброшенной библиотеки, где промокли и разбухли все жёлтые книги; но Авья не обманывалась: понимала, что, попытайся выбить силой, не сумела бы.

Изнутри раздался глухой старческий голос:

— Авьюшка, заходи, не топчись на пороге. Что ж как не родная?

Авья глубоко вдохнула, прежде чем скрипнуть неожиданно тяжёлой дверью, за которой её ожидал будто совсем другой мир: тёплый, ароматный разнотравьем (пряным, гнилостным, мускусным, цветочным, смолистым, цитрусовым, ванильным, хмельным, табачным, прогорклым, миндальным, дурманным, маслянистым, жухло-осенним — и всё это одновременно), среди какого она не сумела бы выделить конкретного растения, а за стеклянными створками высоких белых шкафов таилось столько неперечислимых вещиц, что, даже несмотря на природную склонность к коллекционированию всего подряд и многие путешествия по странным мирам, Авья не поняла бы происхождения и смысла каждой из них. Бабочки с ветхими крыльями, рукояти то ли мечей, то ли серпов, дырявая шляпа, плоский острый камушек, плоские чёрные прямоугольники с округлыми краями, разделяющийся надвое блескучий белый шнурок, сломанный черепаховый гребень, мягкий шерстяной куб, обитый сверху и снизу металлом графин с отметками на стекле, ожерелье из ярких металлов и камней, толстая пружина, бронзовая бляха с головой быка, камень с вырезанным на нём треугольником, компас без стрелки, крылья летучей мыши, стеклянная пирамида, внутри которой клубилась тьма и от которой хотелось поскорее отвести взгляд, чёрная бутылка, глазастая бежевая коробка, статуэтка в виде испуганного юноши в венке из слоновой кости, зелёный амулет с крылатой полусобакой-полуящерицей, мягкий на вид хвостатый оранжевый мячик — она с трудом оторвалась от наглого разглядывания чужих сокровищ.

Перед ней сидел старик. Безглазый, морщинистый, какой-то нездорово то ли серо-каменный под стать безымянному городу, то ли истлевше-пергаментный; и лицо его резкое, как топорно-грубая древнейшая скульптура: ничего лишнего, но неестественное настолько, что по спине бежит холодок. Он сидел за столом, испещрённым мелкими царапинами, и кивком головы предложить присесть.

— Покажи, что ты готова пожертвовать.

И Авья выложила запасённые вещицы перед барахольщиком: едва хватило стола на все её богатства; он придирчиво перебирал каждую из них, подносил к лицу, обнюхивал, ощупывал, но после цокал языком недовольно и брался за следующую, пока не коснулся серебряного пера совы, остро заточенного и годного для письма, какое она получила в благодарность от Сюзь, совы-оборотницы, вырвавшей благосклонно перо из своего оперения для спасительницы.

Сухие тонкие губы торговца расплылись в довольной улыбке, и пальцы его по-паучьи судорожно забегали по перу, и он даже причмокнул:

— Вот оно, вот оно! И я знаю, что предложить тебе за него…

В пере не искрилось чародейства, пусть даже принадлежало оно прежде оборотнице: Авья не плела над ним своих чар, и ничем, кроме серебристого цвета и остроты, перо это не отличалось от прочих совиных. Что так заинтересовало старика, она не представляла, но спрашивать не стала, боясь нарушить неловко запрет, о каком никто никогда бы ей не сказал.

Старьёвщик жестом фокусника извлёк из рукава ключ.

Ржавый, старый, погнутый ключ.

— Не спеши браниться, Авьюшка, — улыбнулся он. — Спой мне какую-нибудь песню, какую я не слышал прежде, а я тебе расскажу, что это такое.

Авья задумалась на несколько минут, а после — вытащила из бездонной сумки кантеле в кожаном футляре.

— Это не песня и не поэзия в привычном понимании, думаю, — подала она голос, наконец. — И в ней мало рифмы и ритма, потому что это прямой перевод, сделанный мной, тех слов, что напевала Агана Всевидящая из племени кидугил… А я страшусь петь на её языке.

Звёзды всё видят.

Снег и тени шепчут,

Древние духи зовут,

Давно забытые голоса бормочут

Сквозь ледяной шквал.

Танец вокруг костра:

Поднимем наши сердца выше!

Почувствуем духов рядом.

Пусть ночь будет ясной!

Тёмные небеса, дует холодный ветер,

Мистический свет там, куда мы направляемся.

Барабанные удары пульсируют в древнем обряде —

Поёт шаманка глубоко в ночи.

Леса шепчут древние истории,

Волшебные слова в тенях рассказаны,

И эхо танцует в замерзшем воздухе.

Духи восстают, мы обнажены.

Северное сияние приходит и показывает,

Направляет туда, где мы не были.

Священная земля хранит тайну.

Мы падаем в транс…

Лунный свет отбрасывает тени из серебра.

Волчий крик — язык, который мы знали.

Холодное дыхание затуманивает воздух.

Древние глаза больше не смотрят.

В царства, где ступают тени, идём.

Бесстрашный шаг — нет пути впереди!

Связанные обрядом сияния огня,

В тумане прошлого мы плывем.

Глаза зрят неизвестное,

Сердца бьются, как древний камень.

Шаманка ведёт с посохом в руке —

И мы едины с землей.

Звёзды всё видели.

Погасла струнная трель, затих голос, и старик медленно захлопал:

— Благодарю. Это было… любопытно, — он задумался на мгновение и пожевал губы. — Однажды я встречался с женщиной из кидугил, и она подарила мне деревянную бусину, до сих пор густо пахнущую смолой, со своего наглазника, и рассказала мне несколько легенд своего народа о вороне. Похоже, для их культуры — важная птица.

Авья тоже слышала кидугильские мифы: про волков и ворона, который хотел жениться на волчьей сестре; про кита и ворона, чья дочь не захотела замуж за тех, кого предлагал отец, а потому сбросилась со скалы в море; про ворона и голодных мышей, у которых тот украл тушу нерпы; про духов и ворона, чью дочь они пытались съесть, но не сумели. Кидугил редко рассказывали свои истории и не рассказывали вовсе, если забывали хоть один фрагмент: верили, что начатые и не законченные истории — точно мстительные духи, их нельзя не уважить или уважить недостаточно, и лучше уж вовсе промолчать, коли не помнишь всего, не то жди беды. Так что в ответ на слова старьёвщика она кивнула.

— А что вы планируете делать с пером? — решилась поинтересоваться она аккуратно, опасаясь, что хозяин лавки прогонит её взашей и не отдаст ничего за подношение.

— Не скажу, — он покачал головой. — Это будет тайной следующего посетителя, и я не вправе раскрывать чужие секреты.

— Но могу я спросить, почему секреты чужие, если предметы — ваши?

Барахольщик хрипло засмеялся:

— Своих вещей я не отдаю тоже. Ты поймёшь однажды… а теперь послушай про ключ, — он придвинул по столу Ключ ближе одним пальцем. — Как возьмёшь ключ, так в точности представь место, в каком хочешь очутиться: как оно выглядит, как пахнет, как звучит — всё, что получится включить в образ, и каждая деталь важна. Затем вставь его в пространство и поверни, как в двери: он откроет путь туда, куда пожелаешь.

Спрятать этот Ключ наверняка будет просто: непритязательного вида, то ли медный, то ли некогда железный, а ныне — печально ржавый, гнутый, он не привлекал лишнего внимания, да и вовсе, откровенно говоря, не приковывал взоры. Ни гранёных хитро камней, ни причудливой вязи слов на таинственном языке, ни вставок драгоценных металлов… но нелепая форма скрывала необыкновеннейшую, единственную, быть может, в своём роде сущность. Авья желала разгадать его секреты, но уже сейчас, приложив даже самое малое усилие, поняла, что Ключ не реагировал на исследовательские магические воздействия, предпочитая хранить молчание, и всё, что она находила, — это деликатная сетка охранительных заклинаний её собственного плетения, защищающих Ключ от посторонних рук; и поиск по плетению позволил узнать ей кое-что новое. Благодаря давным-давно наложенным неизвестно чьими руками и по-прежнему не стёршимся чарам Авья могла в любой момент призвать в руки Ключ, где бы то ни находился, и лишь она имела право им воспользоваться: к незваным гостям с цепкими, загребущими ручонками же он должен оставаться глух, как было задумано, но проверить, что получилось на самом деле, Авья не рискнула прямо сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

Авья хотела спросить, как оно работает, насколько точной ей нужно быть, может ли она попадать в любое определённое время или в настоящее, сможет ли взять кого-то с собой, что за магия такая лежит на ключе, не обманывает ли он её, но старьёвщик поднял руку:

— Я не знаю ответов на твои вопросы, кроме одного: он был создан специально для тебя и сработает. Этот Ключ ждал тебя, Авья.

— Благодарю… но как вас называют?

— Ты уже придумала слова для меня, — отозвался он. — Безумный слепой старик, старьёвщик, барахольщик, торговец… Но мне больше нравится другое слово. Проводник древностей.

— Проводник древностей, — зачем-то повторила она. — Благодарю вас. И простите за грубость, я была неосторожна в мыслях.

Но он отчего-то горько усмехнулся:

— Я должен благодарить тебя, Авья. Это ты позволила мне выполнить мою миссию, а я лишь сопровождаю занятные вещицы в их нелёгком пути. А теперь иди, я утомился и хочу отдохнуть, — и Авья не решилась говорить боле, кивнула разве что; и поднялась, не став боле тревожить Проводника древностей, как он подал напоследок голос: — Мы ещё встретимся. Не прощайся.

— Не стану.

Снаружи её ждало то самое существо, назвавшее имя Кимӧ.

Авья молча пошла мимо, слишком погружённая в собственные мысли, чтобы вовсе с кем-то говорить, и теперь не она отскакивала от прохожих, а они отступали прочь от неё, как вода, наткнувшись на камень; на чьём-то лице шевелила крыльями нежная бабочка, на чьём-то — щёлкала клювом сова, но она замечала вскользь, точно из-за мутного стекла, и остановилась лишь тогда, когда вышла за пределы города. С плеч словно гора свалилась, и тревога, сковавшая сердце, резко разомкнула хватку.

Оказалось, Кимӧ шёл за ней, не отставая, шаг в шаг.

— Что ты от меня хочешь? — без околичностей спросила Авья, развернувшись к нему лицом, но так и не сняв наглазник. — Зачем преследуешь?

— Обещал, что ждать стану, — напомнил он. А после, как в нерешительности, признался: — Позволишь пойти с тобой? Я пригожусь тебе к скитаниях.

Авья не стала спрашивать, с чего он взял, что она скиталица: очевидно, что в безымянный город не приходят просто так, выйдя на поле поработать или на луга — скот выпасти, а потому помолчала немного вместо, обдумывая ответ.

— Я привыкла быть одна, — отрезала она грубее, чем стоило бы, пожалуй, но отсутствие привычки говорить с людьми (и нелюдьми) сделало своё коварное дело: если в безымянном городе она боялась попасть в ловушку среди многих, то теперь, когда они остались тет-а-тет, ощущала себя увереннее. — Чем ты мне полезен можешь быть?

А Кимӧ не растерялся:

— Чем пожелаешь. Я, как говорят у вас, и швец, и жнец, и на дуде игрец: и магия мне не чужая, и не жалуюсь я часто, и к смерти привычен, и тайные места наподобие этого знаю, — он кивнул в сторону оставшегося далеко позади безымянного города, — и развлечь историей сумею, их у меня много.

Но она спросила прямо:

— Кто ты такой?

Он не ответил сразу.

— Вир-каттьыны, так называли меня в родном мире, — примирительно поднял Кимӧ руки, показывая, что не готовится напасть ненароком. — Если ты…

— Я знаю, что они такое.

Точное в таком случае у него имя — сокращение от порчи.

И хотя ей не доводилось встречать лично такую редкость, Авья знала пусть не всё про них, как заправская охотница на нечисть, но ведала об их существовании по книгам и разговорам со странниками, пришедшими из неведомых миров и после исчезнувших во мраке. Описывали обыкновенно вир-каттьыны как могучих чудищ, выпивающих досуха людей и оставляющей после себя хаос, разрушения и смерть; рассказывали о них исключительно шёпотом, боясь, что кровопийца явится на это слово и, потревоженный и недовольный, расправится особенно жестоко с незадачливыми призывателями, нарушившими его вечный ледяной покой.

— Кто, — не стал он спорить, но вежливо поправил. — И кровь твою пить не стану: аддзысью потравлюсь.

— Но съешь других.

— Так ли это тебя волнует? — он усмехнулся. — Сколькими жизнями ты пожертвовала, чтобы оказаться здесь, заклинательница? Твои руки — по локоть, если не по самые плечи, в крови, как и мои. Так чем ты отлична от меня? Тем, что льёшь кровь вопреки природе, а не из-за?

Кимӧ был раздражающе прав, и Авья поджала недовольно губы. Он объяснил, кто таков, что ему надо, чем могущ быть полезен в приключениях; но она не любила ни людей, ни нелюдей и не нашла ни одной причины согласиться. Выбравшая годы назад одиночество наполовину добровольно, наполовину — принуждённо, она страшилась поверить кому-то.

— Почему я должна довериться тебе?

— У тебя нет причин, но ты можешь дать мне шанс. Можешь согласиться — и я расскажу тебе о дивных местах, где бывал сам и где не ступала твоя нога, и стану твоим проводником по новым мирам. Не самый дурной обмен, не так ли?

Авья не помнила, когда в последний раз путешествовала не с временными попутчиками в местах таких, где остаться в одиночестве — последнее, чего стоит добиваться, но с постоянными спутниками, как предлагал Кимӧ, она прежде не имела дела.

И всё-таки…

— Идём. Но я не гарантирую, что ты сможешь пройти сейчас за мной.

Кимӧ улыбнулся, но она уже отвернулась.

Как сказал Проводник древностей? Представить место, в которое хочешь попасть, во всех деталях, какие только сумеешь вытащить из памяти, и Авья закрыла глаза, погрузившись в мысли о родной библиотеке. Не потребовались ни заклинания, ни лишние слова — только нарисовать мысленно место, живописать до мельчайших деталей, всем сердцем пожелать оказаться именно там, а не где-то ещё, ощутить звуки и запахи, а после открыть Ключом в воздухе невидимую дверь. Авья знала, что если она отпустит Ключ, тот повиснет в воздухе; и дверь, конечно, тоже звучит весьма метафорически, потому что на самом деле это скорее портал, эдакое зыбкое отражение желанного места посреди другой реальности, который идёт кругами, как озерцо, если к нему прикоснуться. Но и порталом называть неправильно: в волшебных мирах, где ей доводилось бывать, порталы никогда не выглядели так и никогда не открывались так.

В своё время, давным-давно, Авья наткнулась на брошенное логово чернокнижника случайно, когда творила кровавую магию в поисках создателя гнили на истерзанном её серпом трупе некогда разъярённого медведя (скорее уж, страшную пародию на медведя: туша, вывернутая наизнанку, вот кем он стал) — не просто зверя, а поднятого мертвеца, одержимого множеством верещащих от злобы, боли и страха обрывков мёртвых душ несчастных. Таких тварей в местах, где её молили о помощи, называли вийöмöн-вийны — те, кто не дают житья; их творили злонамеренные чародеи, а потому местные обратились к пришлице, нисколько не менее аддзысь, чем творец их ночных кошмаров, но хотя бы не столь же злобной и не желающий забрать их жизни в никуда. Авья не знала их, они не знали её — иначе бы не подошли. Другого аддзысь она отыскала: кровавая нить тянулась от его творения до него самого; и порезала его серпом, едва сумела переломить волю в коротком и нисколько не зрелищном для стороннего наблюдателя поединке воль. Авья вытащила осколки его души, вырывая их из агонизирующего тела, и наполнила себя его силой; сумасшедшие аддзысь ей были милы одним — их мощи хватало на добрый десяток переходов между мирами, так что не Авье жаловаться на сложности и аморальность убийств.

Живущий на заброшенной мельнице безумный злобный сьӧд-аддзысь — архетипичен и симптоматичен.

Ничего примечательного, на первый взгляд, в домике при мельнице не было, если не считать, конечно, озерца крови на полу и изрезанного серпом мёртвого тела порочного колдуна, который уже никому не причинит зла; пожалуй, зайди Авья сюда в поисках приюта, она бы поняла лишь то, что здесь ей находиться не хочется и что стоит убраться подальше да побыстрее, пока не накликала беду, но она-то знала, чьё это убежище. Сьӧд-аддзысь должен был где-то колдовать, собирать из кусков плоти тварей, хранить расходники и старинные книги со знаниями, которыми лучше не владеть, но здесь — вопиюще пусто, разве что разложившиеся обрывки мешков, крошащиеся глиняные черепки бывшей посуды, остовы истлевшей мебели да белая пыль по углам; а уходить без артефактов некогда коллеги — преступно. Они ему не понадобятся, а ей — более чем.

Вот только в домике мельника ничего не нашлось. Она обошла дом несколько раз, заглянула в сырой злачный подвал и на ветхий чардак, простучала стены и полы, ощупала пространство, разворошила сломанный пополам комод, один из немногих оставшихся предметов мебели, и остановилась у выхода, а значит, пора зайти в саму мельницу. По личному опыту Авья знала: как правило, деревенскими сектантами оказываются кузнецы или мельники, а всё зло обитало на отшибе жизни. Кузнецы чаще обращались к духам и иного рода сомнительным сущностям в поисках знаний, да и те сами тянулись к кователям подземных металлов, будто к старым друзьям; и искали защиты, конечно: близость пламени всегда опасна. Мельники же скорее вынужденно уживались с нечистью, правящей ветром и водой, и старались с ними не ссориться; а не ссориться с нечистью без подношений бывает сложно. Авья не осуждала ни тех, ни других — и всё понимала.

Она ступила за порог, и таёжный лес, в какой ни всматривайся, а проблеска света не увидишь, обступил со всех сторон; густо пахло сырой землёй, хвоей, туманом и мхами, но над головой не улетали в тёплые края клиньями птицы, не жужжали сонно осенние жуки: лес затаился, то ли злобно, то ли опасливо, и не дышал — разве что вялый ветер лениво шуршал самыми кронами и отцветающими травами и водил незримыми пальцами по поверхности речушки, и мельницы не скрипели — ни водяная, ни ветряная.

Авья закатала левый рукав до локтя и взялась за серп. Ей, вероятно, понадобится кошшись, поэтому она прорезала кожу чуть ниже локтя, добавив новый штрих к узору шрамов, и прочитала заклинание призыва; искатель не заставил себя ждать. Похожий на нечто среднее между рысью и лисой, он подбрёл вперёд, к мельнице, принюхиваясь и едва слышно урча: кошшись видели сокрытое и видели многими и многими способами; Авья же двинулась следом, отставая на два шага, чтобы не мешаться под мягкой поступью призрачных лап, и ускорилась, когда кошшись, нечто среднее между кошкой и ящерицей, сорвался с места — взял след. Чем ближе к мельнице, тем тревожнее становился кошшись, тем старательнее рыл носом землю, тем чаще оглядывался на призывательницу, проверяя, не отстала ли она, тем заунывнее подвывал, тем нервознее подпрыгивал на месте; искатель прошёл через стену, а Авье же потребовалось открыть дверь.

Мельница встретила её затхлостью, скрипящими под каждым, даже самым аккуратным, шагом полом, паутиной по углам и таким слоем пыли, что Авья чихнула. Глаза её заслезились, и она, шмыгнув носом, натянула на лицо шарф; правда, сильно лучше не стало. Кошшись урчал где-то внизу, под полом, и Авья, придирчиво осмотревшись в неровном свете магического синего огонька, от какого рухлядь вокруг отбрасывала поистине демонические тени, отыскала люк. От него так и тянуло запечатывающей магией; но если кошшись свободно проходили через любые (за парой, конечно, исключений, известных отнюдь не всем, равно как и, впрочем, заклинание призыва кошшись) преграды, какие бы волшебные стены ни возводил чародей, то его коллеге по нелёгкому ремеслу стоило постараться, чтобы разрушить барьер и печати. Наверняка там, под хлипким полом, кряхтящим, но не ломающимся под ударами ногой, и притаилась его лаборатория; и наверняка поэтому кошшись так ворчал и тревожился внизу.

Но чары не поддавались ни одному заклинанию из её немалого арсенала. Не сработал осьтны ванйӧв от немых шаманов из рода пемытов, отрезающих себе языки на посвящении, чтобы злые духи, служению которым они себя посвящали и чьи тайны открывали, не сумели обмануть кого-либо и говорить; сломался ритуал открытия от чародея Тӧддьӧн из племени уна, сумевшего однажды распахнуть дверь так, что, по слухам, порвалась ткань мироздания, а целый мир был уничтожен неосторожным мановением руки; подвёл и ряд более простых чар, и Авья решила рискнуть. Вундан хранил теперь осколки души почившего тёмного аддзысь, прыгнувшего обеими ногами во мрак; и хотя ей теперь останется меньше прыжков по мирам, рискнуть стоило.

Серп звенел от сокрытой силы, но Авья уцепилась въедливее, только бы не уронить, и ударила лезвием по незримой преграде. Барьер поддался, рухнул и взорвался — в лицо ей полетели прозрачные серебристые осколки, оставляющие отнюдь не призрачные царапины, и она зажмурилась, закрыла лицо руками и оступилась. Она услышала оглушительный визг кошшись, задетого обломками заклинания, нелепо взмахнула руками, точно птица и точно могла улететь, и полетела вниз, в пустоту. Говорят, перед глазами проносится вся жизнь в последние мгновения, но Авьи хватило только на громоздкий, циклопический страх, объявший всё её существо; она не заплакала и не разрыдалась — только испугалась и попыталась нащупать хоть что-то, что могло помочь ей, но не нашла ничего. Её тело сжало сначала до точки, затем — растянуло на все обозримые и необозримые вселенные; она кричала, пока не оглохла от собственных же воплей, а потом тишина и темнота ударили в лицо.

Не шевелясь и не открывая глаза, Авья дышала часто и мелко; в рот ей затекла кровь, кости трещали от боли, и она поняла, что не умерла.

Она жива. И она где-то в тепле и на чём-то мягком.

Авья нашла в себе силы шевельнуть рукой, по-прежнему сжимающей Вундан, сплюнула кровь и повернула голову набок.

Перед ней предстала библиотека бесконечно гигантская, во множество и множество хитро переплетающихся этажей; и книжные полки ломились от книг с невообразимых расцветок переплётами, и между ними сверкали диковинки, некоторые из которых она даже видела: магические кристаллы, рунические камни, черепа, заспиртованные куски плоти. Вихристые лестницы, высеченные искусно из дерева и увенчанные крохотными фигурками животных и людей, устремились вверх и вниз; и, похоже, она упала даже не на первый этаж. Стены библиотеки украшали гобелены, изображающие легендарных существ (и крылатых ящеров, и глубоководных людей с головами осьминогов), и картины магических ритуалов.

Авья лежала на ковре, смягчившем падение, а недалеко от неё расположился настолько большой стол, что за ним могли работать, не мешая друг другу, несколько человек одновременно. Перья, чернила, карты, компасы, бумага, резаки, ножи, конверты, распахнутые книги — казалось, исследователь отлучился на мгновение и мог вскоре вернуться, но Авья не слышала ни единого человеческого звука, кроме своего дыхания, тяжёлого и прерывистого; было даже колесо, на которое крепились полки, где последний посетитель этой библиотеки оставил раскрытыми интересные ему книги.

Здесь было так тепло и уютно, что она захотела расплакаться: настолько спокойно, не ожидая ничего дурного, она не ощущала уже настолько давно, что, казалось, и позабыла, но похоронённые под эонами времени воспоминания настойчиво всплыли вновь, и Авья с трудом отогнала их прочь. Магическая библиотека, полная не только книг, но и разных таинственных артефактов, представляла собой обширное пространство, полное загадок и тайн и не захваченное, но взятое в пользование Авьей; где знания и магия переплетаются.

Здесь она очутилась вместе с Кимӧ после первой встречи, пусть и внутренне надеялась, что не сможет перенести и его; туда она уходила и из Мыльки, не оставив после себя ничего, точно никогда и не бывало.

Дверь закрылась за ними.

В тот день она впервые привела кого-то в библиотеку.

Библиотека поразила Кимӧ: она видела это в его сверкающих глазах; видела, как он подошёл к полкам, как прошёлся вдоль них, рассматривая каждый корешок. В библиотеке и правда никого не оказалось, когда она появилась здесь впервые: видимо, тот аддзысь был последним владельцем, а от него не осталось ничего — даже обломков души в серпе; поэтому Авья, ничтоже сумняшеся, присвоила себе то, что мертвецу уже не нужно.

— Занятное место, — проговорил он, остановившись напротив полок с частью ботанических трактатов касательно строения и сущности цветка.

Авья пробормотала вместо хвастливого ответа нечто невразумительное, будто говорила с мхами и туманами.

Прежний владелец не озаботился сколько-нибудь внятной системой хранения, а потому Авье пришлось переставлять всё на свой вкус; она выбрала сортировку по глобальным темам, внутри глобальных тем — по более мелким, внутри мелких тем, если требовалось, — по автору, а если не требовалось, то просто по алфавиту. Вышло не идеально, но она продолжала стремиться к идеальному порядку, насколько получалось, и периодически пересматривала логику хранения, а каждому предмету присвоила уникальную отметку и набор осмысленных определений, которые сразу заносились в большой каталог, представлявший возможность для поиска по ключевым словам. Работало не без проблем, и часто, не помня точное название и дав при этом недостаточно ёмкие определения, Авья не могла мгновенно отыскать то, что желала, и искала, что называется, руками среди наиболее подходящих вариантов нужный. Когда-нибудь она оптимизирует наложенные заклинания, но сейчас не могла выдумать ничего лучше.

Авья не знала, сколько людей (и не вполне) владело библиотекой до неё, но точно знала, что в последнее время ничья нога, кроме её, не ступала под этими сводами; и многое ей пришлось поменять — не только упомянутый каталог. Набор перемещающих и защитных заклинаний (особенно с учётом, что предыдущий хозяин книжных залов вынужденно прицепился к выходу в очевидный физический мир, иначе бы вовсе потерял возможность входа, и что у Авьи был Ключ) она разрушила и отстроила заново первым делом: кто знает, кто, кроме того аддзысь, ещё имел доступ? Незванных гостей в своём доме привечать Авья не хотела, ей и одной хорошо жилось.

Кимӧ пошёл дальше, а она бесшумно скользнула за ним следом; и остановился только напротив разрозненных заметок касательности охоты на особо опасных чудищ, естественных и созданных волей сьӧд-аддзысь и всяческих их разновидностей.

— Ищешь про себя? — спросила Авья.

— В том числе, — честно отозвался он и взял один из рукописных дневников, чью расшифровку Авья ещё не успела начать; и принялся листать. — Надо же, — спустя несколько минут проговорил Кимӧ, и она услышала в его голосе изумление, — у тебя есть записи самого Öшны.

Ревность уколола её настолько мучительно и злостно, что Авья сама себе подивилась: ведь умела прежде быть бесстрастной, точно ледяное изваяние, а тут — взяли её книгу, потрогали руками, поняли, о чём идёт речь, и всё это прежде, чем она успела взяться за успокаивающую работу с таинственным манускриптом.

— Ты его знаешь? Или её?

— Я знал его, — Кимӧ кивнул. — Прежде это был великий охотник на вир-каттьыны, и мастерство его заслуживало уважения в той же мере, что и страха.

— Кто его убил?

— Не я, — и в его голосе звякнуло металлически сожаление. — Но один из моих… скажем так, знакомых. Не против, если возьму почитать? Обещаюсь вернуть в срок и в сохранности.

— У тебя нет выбора, когда и в каком виде вернуть.

На каждую вещь она навела охранные чары, едва ощутимые, из последних диковинок, встреченных ей в мире, где жили драконы столь разнообразные, что она потратила никак не меньше десяти местных лет, чтобы просто нарисовать все их разновидности и изучить самые поверхностные основы уклада; и планировала вернуться, раз стало намного проще.

А особенно дотошно Авья защищала книги: от жара, от огня, от кислот и щелочей, от влаги, от грязи, от кражи, от колдовства, от гниения, от грибов, от пыли, от плесени, от острых зубов и когтей, от падения на пол, от непритязательного и грубого вырывания страниц — от всего, что пришло ей в голову. Порой представленные вовсе в мире в единственном экземпляре, она не могла позволить уничтожить столь исключительные редкости; это за черепом какого ящера можно сходить снова — а где взять оригинальную рукопись почившего мудреца?

Кимӧ, не улыбаясь, обернулся; серьёзный и помрачневший, он глядел на неё так, словно оценивал, не ошибся ли.

— Мне кое-что от тебя нужно.

Авья привыкла, когда разговор начинают с этого. Правда, обыкновенно перед ней стояли на коленях, обещая всё, что пожелает её душа, даже если придётся принести в жертву пятерых детей, даже если придётся отдать всё золото, какое редко её интересовало, даже если придётся скормить её серпу десяток душ, ведь как раз есть пленники, ими можно расплатиться; за ней ползали, хоть по топкой грязи, хоть по снегу, хоть по крови, только бы она помогла, а она, глядя на этих опустившихся существ, бывших когда-то людьми, не ненавидела их, несчастных, и не презирала, жалких, — она не испытывала ничего, кроме смеси противной гадливости и трепетного ожидания доброго боя с равным противником.

И она не столь уж сомневалась, что, вероятно, вир-каттьыны попросит помощи. Хотел бы убить — убил бы ещё при подступах к безымянному городу, незачем ждать, когда они окажутся в её маленьком кусочке пространства, где силы фактически равны. Всем от неё вечно что-то нужно.

— Продолжай, я вся внимание, — Авья кивнула.

— Есть такой, наверняка очередной на твоём пути, культ, или секта, или клан, или сборище обезумевших чародеев, вступивших обеими ногами в тьму и павших в сьӧд. Они называют себя гажтӧм-тӧдны — ведатели мрака, и звучит, согласен, очень уж претенциозно, — он хмыкнул и скрестил руки на груди, прижав к себе дневники охотника. — Их много. Не скажу, сколько точно, но я знаю больше шести десятков прислужников разного ранга и разной силы, и одному мне не справиться.

Вот оно что.

— Неужто благородный вир-каттьыны спасает человечий мир? — не удержалась Авья от сдержанной колкости. — В чём твой интерес? И зачем тебе именно я?

— Месть, — отрезал он. — Мне потребуется помощь аддзысь, пусть и даже водиться с представителями вашего племени мне не слишком уж хочется. Однако, насколько вижу, ты не затронута нисколько сьӧдом, что редкость в наше время, — и добавил, коротко, сухо и скупо: — Что ты желаешь взамен? Проси обо всём.

Авья молчала.

Что она могла попросить у прядильщика крови, чтобы не ошибиться? Его крови? Его тайны и секреты? Помощь взамен? Всего и сразу?

— Дай мне клятву, что выполнишь любую мою просьбу, когда наш путь закончится, — глухо проговорила она. — Руку.

Видимо, Кимӧ настолько желал мести, что руку протянул; она крепко схватила его и подивилась на миг, насколько горячая у него ладонь: ей отчего-то казалось, что вир-каттьыны должны быть холоднее самой смерти, но он едва ли не пылал. Авья взялась за Вундан и сделала два надреза на своей ладони и на его — так, что переплеталась кровь.

— Клянись.

— Я, Кимӧ, клянусь на крови и жизни, что выполню любую просьбу аддзысь Авьи, едва каждый гажтӧм-тӧдны умрёт.

— Я, Авья, принимаю клятву Кимӧ.

Ладонь обожгло нестерпимым пламенем: клятва принята.