Вампир

Где-то за морями, за лесами, за горами, непроходимыми для смертных, там, где тени становятся гуще ночи, а тишина обретает голос, прятался от мира окруженный дремучим заколдованным лесом маленький безымянный городок. Лес этот был не просто скоплением деревьев; он был живым существом, стражем и тюремщиком, сплетенным из колючих лиан, шепчущих крон и болот, что затягивали в себя неосторожных путников. Деревья здесь стояли так тесно, что их ветви образовывали непроглядный полог, сквозь который не пробивался даже дневной свет, превращая сутки в вечные сумерки. Воздух был густ и тяжел, пах влажной землей, грибами-поганками и озоном от случайных всполохов блуждающих огоньков. В этом городишке, носившем неофициальное название Мглистый Перевал, обитали лишь монстры, оборотни и прочие демонические сущности, нашедшие здесь пристанище от враждебного и не понимающего их мира людей.

Главной артерией этого скрытого поселения была центральная улица Ужасов, вымощенная почерневшим от времени булыжником, который в полнолуние отливал багровым, словно впитавшим за века пролитую кровь. Здесь, в самом сердце города, у сквера Повешенного узника, чья полуистлевшая фигура вечно раскачивалась на скрипящей виселице, служа зловещим памятником и ориентиром, стоял черный, как сама ночь, замок. Его остроконечные шпили рвали низкое небо, а витражные окна, сложенные из стекол кровавого оттенка, не пропускали внутрь ни лучика дневного света. Это было жилище самого молодого вампира на Земле по имени Аларик. Замок был молчаливым свидетелем бесчисленных лун, его стены помнили времена, когда страх перед нежитью был свеж и ярок в сердцах смертных.

Стояла лунная ночь, полная и тяжелая, висевшая в небе подобно слепому оку демона. Жизнь — если так можно было сказать о тварях, населявших город — в Мглистом Перевале кипела, ибо ночь для его ужасных, омерзительных горожан была как день, а день — как вынужденная, ненавистная ночь. С улиц доносился хриплый смех гоблинов, торгующихся у лавки «Свечи и Восковые Огарки», тягучий вой оборотней, приветствующих свою повелительницу-Луну, и шелестящие шаги призраков, парящих над мостовой. Воздух был густ и насыщен ароматами влажного камня, грибницы, серы и сладковатого запаха тления, что был для местных обитателей тем же, чем для людей — запах свежеиспеченного хлеба.

Молодой вампир Аларик тоже не спал. В своей черном замке, в главном зале, где с потолка свисали гирлянды паутины, а по стенам висели портреты давно почивших предков с бледными, надменными лицами, он склонился над магическим порталом. Тот был открыт в мир людей и висел в воздухе, подобно масляной пленке на воде, мерцая переливами тусклого света. Пентаграмма, многие века назад нацарапанная на булыжном полу, излучала едва заметное свечение, питая проход в иной мир. Аларик, откинув прядь черных как смола волос с неестественно бледного лба, с нетерпением вглядывался в открывшуюся картину: старую тропинку на заброшенном кладбище, где могилы поросли бурьяном, а кресты, потрескавшиеся от времени и непогоды, склонились к земле, словно в немом укоре. В ушах стояла оглушительная тишина мира людей, прерываемая лишь шелестом листьев и уханьем совы.

Он ждал свою жертву. Но сегодня ему отчаянно не везло. За всю долгую ночь под его невидимым для смертных глаз порталом не прошел ни один человечек. Аларик, будучи вампиром с утонченным вкусом, всегда отдавал предпочтение юным девушкам — их кровь была подобна легкому, игристому вину, пьянящему и сладкому. Он мысленно представлял себе ее вкус — мед с перцем, с едва уловимой ноткой страха, придающей особую остроту. Но голод, терзающий его изнутри уже вторую ночь подряд, был столь мучителен, что сегодня он был готов впиться своими длинными, острыми клыками и в дряхлую старушку, пахнущую лекарствами и пылью, и в грязного, пропахшего дешевым вином и потом нищего. Его пальцы судорожно сжали край мраморного подоконника, оставив на нем тонкие, как паутинка, трещинки. Внутри все сжималось в тугой, болезненный комок.

С досадой он бросил взгляд на старинные напольные часы с маятником, чей мерный тик-так, словно удары метронома, отсчитывал секунды до рассвета. Бронзовая стрелка неумолимо приближалась к пяти утра. Плохо. Очень плохо. Похоже, и сегодня он останется без обеда. В его груди, где когда-то билось живое сердце, щемило от досады и голода. Это было странно — он открыл портал над самым, казалось бы, оживленным местом в ночное время. В их городке слухи о подобных локациях передавались из уст в уста как самые ценные охотничьи трофеи. Что случилось с этими людишками? Почему они уже какую ночь избегают его излюбленного места охоты? Может, появился какой-то проповедник, пугающий их баснями о ночных духах? Или, того хуже, охотники на нечисть? Ирония первой мысли заставила его горько усмехнуться.

И тут его ноздри, привыкшие к затхлому воздуху замка, уловили знакомый, пьянящий и дразнящий запах. Запах человечины. Свежей, теплой, живой крови. Не той приторной, что была в бутылках из кладовой, а настоящей, той, что бежит по венам, насыщенная адреналином и жизнью. Волна голодной радости ударила ему в голову, заставив на мгновение забыть о досаде. Наконец-то! Добыча сама шла к нему в лапы! Но в следующую же секунду Аларик озадаченно замер, его брови поползли вверх. Запах шел не из портала, который трепетал перед ним, отражая все то же пустынное кладбище, а откуда-то снизу. Из прихожей. Словно кто-то стоял за массивной дубовой дверью.

По его жилам, в которых текла не кровь, а некая темная магия, поддерживающая не-жизнь, прокатился леденящий холодок, куда более пронзительный, чем мороз из вестибюльного камина. Паническая мысль пронзила сознание, острая, как отточенное шило: люди. Люди нашли их город! Они преодолели зачарованный лес! И сейчас кто-то ломится в его дом, чтобы пронзить его холодное, черное сердце заточенным осиновым колом или осветить проклятые покои ярким лучом солнечного света, пойманным в ловушку какого-нибудь дьявольского устройства. Перед его внутренним взором промелькнули образы: факелы, серебряные кресты, искаженные яростью лица охотников.

«Это конец?» — пронеслось в голове, и это слово отозвалось эхом во всех уголках его бессмертного, но уязвимого существа.

Адреналин, или то, что его заменяло у нежити, ударил в виски. Молодой вампир вскочил на ноги так резко, что опрокинул горящую черную свечу — одну из пяти, расставленных на концах пентаграммы. Воск пролился на камень, пламя с шипением угасло, выпустив в воздух тонкую струйку едкого дыма. Нарушенная магия тут же отозвалась: портал, яростно замерцав, и с громким хлопком, похожим на лопнувший пузырь, захлопнулся, оставив после себя лишь дрожащий воздух. По залу прокатился назойливый, одинокий звон медного подсвечника, покатившегося по грязному каменному полу, его эхо болезненно отозвалось в напряженной тишине, будто возвещая о катастрофе.

Аларик, не раздумывая, сорвал со стены тяжелую старинную саблю в потускневших ножнах — фамильную реликвию, больше служившую украшением. Теперь же ее вес в руке был грозно утешителен. Сжимая эфес, он, словно тень, бросился к главным воротам, его плащ взметнулся за ним черным крылом, сметая пыль с полуразрушенных постаментов. В голове вертелась тысяча неотвеченных вопросов, сливаясь в оглушительный гул. Как они нашли нас? Что будет с городом? С ним? Дойдет ли дело до открытой войны, о которой старейшины шептались веками, сидя в своих склепах? Он представлял, как полыхают дома троллей, как бегут в панике призраки, как гибнут под серебром и огнем его сородичи.

Он сбежал по широкой мраморной лестнице, ступени которой были истерты за века, но не ногами живых, а бесшумными шагами нежити. В центре просторного, мрачного вестибюля, где в камине тлели синие угли, испускавшие не тепло, а легкую морозную дымку, он почти столкнулся грудью с костлявым, медлительным зомби-дворецким по имени Мортимер. Тот не изменился в лице — его лицо вообще мало что могло выразить, кроме вечной, застывшей учтивости, отчего происходящее обретало оттенок сюрреалистичного фарса.

— Сэр, — просипел зомби, вытягивая руку, в которой держал небольшую резную шкатулку из темного дерева. — Вам посылка. От виконта Гнилозуба.

Аларик удивленно уставился на протянутый предмет, затем на запертые на массивные засовы дубовые ворота. В воздухе больше не было слышно ни стука, ни скрежета, ни приглушенных голосов чужаков. Только знакомый, сладковатый аромат тления, исходивший от Мортимера, и… да, тот самый человеческий запах, который теперь явственно и концентрированно исходил из шкатулки.

Чувство дикого, почти болезненного облегчения смешалось с нарастающей досадой и жгучим любопытством. Он небрежно отбросил саблю, которая с громким, неуклюжим грохотом упала на каменные плиты, и осторожно принял шкатулку. Она была легкой, почти невесомой. Проведя пальцем по причудливой резьбе, изображавшей пожирающих друг друга змей, он открыл крышку.

В ноздри ему раздражающе, но теперь уже без тени прежней паники, ударил концентрированный, едкий запах человеческого пота, немытой кожи, парфюмерной отдушки и чего-то еще, химически-синтетического, пытавшегося имитировать аромат живой плоти. Внутри, на бархатной подкладке цвета запекшейся крови, лежал изящный стеклянный флакон, перевязанный алой, слишком яркой лентой. Крышечка на нем была прикрыта не плотно, и из-под нее сочилась густая жидкость янтарного оттенка. Под бутыльком уже образовалась небольшая, темная, липкая лужица, впитывавшаяся в бархат. Рядом лежал свернутый в трубочку листок пергамента, испещренный знакомым почерком.

Схватив его, Аларик развернул записку и прочел крупный, размашистый почерк своего «брата» по крови, старого и эксцентричного виконта Гнилозуба:

«Дорогой Брат!
Посылаю тебе презабавные духи. Сегодня выкупил их на Блошином рынке у одной старой карги-ведьмы за каких-то пять литров крови (отборной, между прочим, не чета той бурде, что пьет твой дворецкий). Тебе должно понравиться, они пахнут совсем как живые люди! Доброй охоты, Брат. Надеюсь, этот аромат приманит тебе толстого, сочного смерда на ужин.
Твой верный друг и собрат,
Виконт Гнилозуб».

Молодой вампир еще раз перечитал записку, потом его взгляд упал на бутылек, на постыдную лужу на полу, на ошарашенное лицо Мортимера, который пытался понять, не стоит ли ему поднять саблю и вручить ее обратно расстроенному хозяину. И Аларик рассмеялся. Он рассмеялся громко и искренне, его смех, непривычный для этих мрачных стен, эхом покатился по вестибюлю, срывая с потолка вековую пыль и заставляя вздрагивать теней в углах. Он смеялся над своим страхом, над абсурдностью ситуации, над идиотским подарком брата, вечно втягивавшего его в свои дурацкие авантюры, и над самим собой — молодым, голодным, вечно несуетливым и таким легко впадающим в панику вампиром, который чуть не проткнул саблей собственного дворецкого из-за флакона дешевого зелья.

Мортимер, никогда не слышавший от хозяина ничего, кроме томных вздохов, саркастических замечаний или отрывистых приказов, застыл в полном, абсолютном ступоре, его челюсть и без того отвисшая, отклонилась еще на несколько сантиметров, угрожая окончательно отделиться от черепа. А Аларик, все еще смеясь, уже скорее над собой, чем над ситуацией, поднял бутылек с «духами», заботливо закрутил крышечку, чтобы не растерять драгоценный, хоть и дурацкий, аромат, и понес его обратно в свой зал, на ходу крикнув зомби:
— Мортимер! Принеси мне мою саблю. И… приготовь бокал. Самый большой. Хрустальный. Похоже, охота все еще может состояться. Нужно лишь правильно расставить приманку.