Зазовка

Штабс-ротмистр Литовского драгунского полка Карл фон Зиберт слыл человеком скучным и дотошным. Именно поэтому ему вверяли ответственные задания — все сделает правильно, по уставу и в лучшем виде. Это был седовласый, чистокровный немец, который уже не одно десятилетие исправно служил щедрому русскому царю. Служил честно, выучил русский язык настолько хорошо, что лишь иногда, когда выходил из себя забывал слова. А случалось это крайне редко, чем он, безусловно, гордился. Как любил он говорить: «делай все, как сказано и не будет проблем». За это его начальство и любило. Но, как водится в русской армии, ценила настолько, что не спешила давать ему повышение — место было суетное и ответственное. Уйдет «Карлуша» и кто будет порядки наводить в этом вертепе молодых и юных драгун? Уже не один поручик, служивший под его началом, давным-давно перескакивал его в должностях, но фон Зибер не привык обсуждать начальство — ему не хотелось верить, что частенько в первую очередь важны родственные связи, а уж потом усердная служба. В любом случае, он искренне надеялся добраться если не до полковника, то хотя бы до майора. А в идеале за доблестную службу получить небольшую усадьбу. Чтобы хватило и ему до конца жизни, и его потомкам.

Казалось, и в этот раз, когда закончится польская компания, ему капнет неплохая сумма за исполнение приказов и, кто знает, возможно, заметят его отличную службу. Подумаешь — всего-то и надо было разбить странный сброд возле Сопоцкина. Тоже сказать: «бунтовщики»… Дело оказалось не сложным. Он объезжал поле битвы и смотрел на этих так называемых «околичных» дворян и, не сдерживаясь, кривился: некоторые в ободранной старой одежде, сточенные сабли прошлого века, у некоторых заплатки, а руки… Это были руки совсем не дворянские. Как ему потом рассказали — они сами следили за хозяйством, сеяли, пахали. Штабс-ротмистр показательно достал платок и приложил к носу — он был уверен, что, если вдохнет чуть глубже, обязательно услышит этот убийственный «мужицкий» дух.

Штабс-ротмистру оставили пол эскадрона и наказали патрулировать территорию. Это поначалу фон Зиберту показалось, что его сослали куда подальше от реальных дел. Но потом, когда кровь перестала бурлить и он прослышал про победы поляков под Варшавой, успешные бои в Литве, смекнул: военные операции, конечно, хорошо, но уж лучше тихо и спокойно дожидаться окончания в таком вот скучном месте. Почетно стать героем, но если этот почет посмертный, то вряд ли для Meine geliebte Frau это будет достаточным утешением. Молодые офицеры возмущались, стремились куда поближе к военным действиям, но вскоре и сами сполна оценили равномерное течение службы. И все бы ничего, пока не начала происходить вся эта чертовщина.

Впервые слово «зазовка» Карл фон Зибер услышал где-то в июне, спустя месяца полтора после «боя», когда они уже вполне себе обжились: драгуны стояли в Сопоцкине. Ну, а сами офицеры часто квартировали в Радзивилках у Иосифа Гурского — лояльного власти предводителя минского губернского дворянства, по оказии купившего у монахов потрясающее место у каскада прудов и за 3 года построивший здесь ухоженную усадьбу.

Как и алкоголь, штабс-ротмистр азартные игры не жаловал — ему в его вверенном отряде дуэли совсем были не нужны. Но в целях поддержания дружеской атмосферы в эскадроне, разрешал поиграть на интерес — так, на пару рубликов, не более…

Фон Зиберт к спиртному был равнодушен. Во-первых, не заметишь, как деньги начнут уходить, как вода в землю при засухе. Во-вторых, порядок ломался напрочь. Ну а в-третьих, все эти так называемые вина, никак не могли тягаться с настоящим рейнским. Только его фон Зиберт одобрял и всегда возил с собой парочку бутылок. Открывал лишь в крайнем случае. Ну, вот, был бой — все-таки пришлось посражаться, как бы кто не говорил. Поэтому вечером, штабс-ротмистр позволил себе немного вольности. Исключительно в одиночестве. Потому что субординация и пример превыше всего.

Но хорошую беседу жаловал. Если уж карты, то разговор обязателен. Понятное дело, что в первую очередь говорили о женщинах. Рассказывали истории и свои, и слышимые. Порой даже очень фривольные. Фон Зиберт хмурился в усы, но помалкивал — дело молодое и надо давать выход эмоциям.

Сидели, смеялись, играли в фараона, когда внезапно поручик Львов, не поднимая глаза от карт, вдруг, как между прочим, произнес:

— А знаете ли вы, господа, кто такая Зазовка? Ну, слушайте. Начну издалека. Мы тогда еще сами объезжали все окрестности и вымеряли докуда патрулировать надо, — все закивали. — Знаете, как вдоль леса ехать, в сторону Ятвези, потом на Новые Болота, там небольшая дорога уходит в сторону, — все опять закивали. — Еду и думаю: надо глянуть. Подъезжаю… Э… Не могу сказать, что изба, но очень похожа. Дом побольше, конечно, какие-то там ставни, сарайчик такой крепкий. Понятно, думаю, еще один мелкий шляхтич с большой историей. Так оно и вышло. Ну-ка гляну все ли дома. Стучу. И… Выходит… Ну, не сказать, что царица, но как минимум о себе такого мнения.

— Тереза, — включился в разговор Гурский. — Отец у них совсем выживший из ума старик. И вроде не старик, но выглядит… Говорят с тех времен, как с женой случилась беда. Утонула. А как он любил ее… Младшая Настенька, кажется, в них пошла…

— Эй, подождите, сударь. Потихоньку давайте. Вечер долгий. И вот эта Тереза — руки в боки и стоит, на меня смотрит. А я ведь понимаю, она настоящего офицера в глаза никогда не видывала. Опрятная такая, статная — ну, все при ней, я скажу. А она глядит, молнии метает. «Чего изволите?» Я-то понимаю — дар речи потеряла, вежливости небось никто не учил. «Надо осмотреть дом». — говорю, а она раз в окно смотрит — а там ребятушки стоят, балакают, потом на меня. «Хорошо. Но аккуратно». Я-то понимаю, что испытывает. Подхожу, а дверь вдруг как откроется, еле успел отскочить, а оттуда…

— Чудище! — рассмеялся подпоручик Караулов.

— Да! Представьте себе. Все так и есть. Страшная такая, в чепчике каком-то бабушкином, на лоб вот так спадает, — Львов показал. — И вся такая дикая. Одежда эта — в лохмотьях порой люди лучше выглядят. И этот смех без причины… Жуткий, противный, скрипучий.

— Серожа! — начал было фон Зиберт.

— И? — Караулов глянул на товарища.

— Что «и»?

— Зазовка где?

— Вот какие мы нетерпеливые. Ну, она была не в тот раз. В другой уже.

— Очень подозрительные личности, я так понимаю. А я все думаю, где это Сергей Александрович пропадать изволит.

— Времена сложные. Сами видите, господа. Каждый выживает как может. Максимум тут с вами удовольствия — на рубль, — поручик глянул на штабс-ротмистра, но тот даже не шелохнулся — все частенько использовали тот момент, что их командир не очень был силен в намеках. — Да и весело, я вам скажу. Это ведь какой огонь, какая страсть. Я к ней — она от меня. И не подпускает.

— Ах, проказник, — начал раздавать Караулов.

— И вдруг она ставит перед собой руку и говорит: «Сергей Александрович, стойте!». Вот, думаю, и господа вспомнили… Вот тогда все и началось. Конечно, сначала что-то там про манеры, про святость в душе, про верность… Ну, всю эту… — тут Львов увидел, что фон Зиберт в упор смотрит на него. — Все эти важные вещи говорит. А я ей: «Так ведь ничего не происходит, уважаемая Тереза Тадеушевна». «Так ведь мысли у вас черные. А это ой как не нравится Зазовке». Я ей: «А кто это?». А она с ужасом смотрит: «Как? Вы не знаете?». Оказывается, господа, здесь есть дух лесной — Зазовка, дева невиданной красоты. Она знает все потаенные черные мысли мужчин и если они никак не исправляются, то… все, смерть. В лес зазывает, да с ума сводит. И ни один мужчина не может устоять. Кроме семейного и богобоязного. Так что, уважаемый Карл Иоганович, вам точно не стоит бояться эту Зазовку, — все вокруг засмеялись, оценив шутку.

— Я не понял, это родственница их, или кто? — фон Зиберт оглядел всех и тут же своими словами поверг всех присутствующих в какое-то сумасшествие.

— Да, нет, Карл, это всего лишь дух такой. За девушек вступается.

— Вот! Именно! — продолжал смеяться Львов. — Если ты на женщин смотришь… Ну, как на женщин. С удовольствием, так сказать. Если все нормально у тебя — значит, все, жди беды. Зазовка придет за тобой.

— Ну, я бы так сильно не веселился бы, — Гурский быстрее всех успокоился и вернулся к картам. — Местные в ее верят. Говорят, что она и вправду погубила ни одного мужчину. Давно это было, правда.

— Почему?! — Львов встал. — Ну, вот почему нам так не везет. То карты по рублю, то вот Зазовка давно. Кстати, господа, а вы знаете, чем она так хороша?

— И чем же? — Караулов глянул снизу вверх.

— Собой. И… Внимание, господа! Она полностью голая.

— Оооо! — послышался возглас Караулова.

— Серожа!

— Карлуша! — не выдержал Львов. — Говорю, как есть. Это не я придумал. За что купил, за то продал.

— Да, все так, — закивал Гурский.

— Вы понимаете, чем она хотела меня напугать? Голой девицей, которая будет меня манить! Ну, конечно же, я не мог спать всю ночь. Все представлял ее и представлял. И так представлял, и эдак.

— Поручик! — крикнул штабс-ротмистр.

— Из песни слов не выкинешь. Все правда. Чистая правда. Тереза мне тогда в лицо: «А как же ваша невеста, Сергей Александрович?

— Стоп, — Караулов даже карты отложил в сторону. — Как она узнала?

— Так я сам сказал. Хотел комплимент было сделать: говорю, вы так прекрасны, очень невесту мою напоминаете.

Тогда они очень быстро всю эту историю забыли — игра втянула и было не до народных сказок. Но в их жизни незаметно появилась Зазовка. Не сказать, что часто, но после того вечера порой вспоминали ее. По поводу и без повода. И лишь поручик перестал смеяться. Все знали, что он продолжает ездить к Терезе и, судя по всему, никак не может найти ее расположения.

Для поручика Львова — служба это был весь смысл его жизни. Потомственный военный он не представлял для себя иного пути. Конечно, он еще долго время злился, когда выяснилось, что после того боя их на неопределенное время оставляют в Сопоцкине. Но неунывающий нрав его помог и на этот раз. Он прекрасно понимал, что Россия большая и на его век подвигов хватит. Теперь же, удачно так сложилось, он вполне может перевести дух. Тем более эта Дзяковская все сильнее запускала в его душу свои прекрасные пальчики. И вот же, ведьма, ничего для этого не делала. Львов не раз жаловался товарищам. «Стоит, сжимает свои кулачки, но не садится рядом. Эти глазенки смотрят и все сверкают. Да так, что мурашки пробирают».

А она все от него. Казалось бы — офицер, дворянин, ведет себя прилично, но нет, все вдали. Львов и сам понимал, что выглядит все не слишком правильно, но ничего с собой не мог сделать. Как только выезжали за пределы Сопоцкина, он доставал припрятанную бутылку вина и пока подъезжал к Дзяковским, полностью ее осушал. Так во всяком случае было смелее, да и отказ воспринимался не так болезненно. «Да просто любой знак внимания!» — возмущался он Караулову. Злость нарастала все больше. Не заметно для себя Львов уже начал было дерзить, не замечая, как и сам сжимает кулаки при разговоре. «А что ты сделаешь? — однажды кинул он при расставании. — Папеньке пожалуешься? И что он? На дуэль вызовет? Мы тут по государственному делу, между прочим, следим за порядком. Может, у вас бунтовщики прячутся? Имеем полное право. Вот, кто там все время за дверью мебель передвигает?». Тереза сжимала зубы и лишь по губам Львов мог прочитать, что он постоянно шепчет: «Зазовка, зазовка, зазовка».

Было скучно и муторно. В карты, последнее время начали садиться все раньше, начал играть без удовольствия. Как проигрывал, вставал, ругался и все знали — пару часов Львова не будет — забава продолжалась. Он к ней, она от него. «А ведь ты не сможешь всегда от меня бегать, — вдруг сказал он. — Любовь она такая — увидел и все, как жажда: чем дольше держишься, тем сильнее пить хочется». Тереза вдруг замерла и впервые присела, но Львов был зол как никогда. Он уже собирался уходить, схватился за ручку двери, как сзади Тереза вдруг сказала:

— Так женитесь, Сергей Александрович. Раз любовь такая сильная.

Он тогда замер, но все-таки не сказал ни слова. Впервые он целую неделю никуда не выезжал. Много ходил, службой вообще перестал заниматься. Когда рассказал идею Караулову, тот предсказуемо поднял его на смех.

— Ты в своем уме?!

А потом случился день, который четко разделил их размеренную службу на «до и после».

«К черту все эти обещания! — думал Львов. — Если не поддаться эмоциям, то что ты за боец такой?» Разве кто-то мог бы упрекнуть его, Львова, в трусости? Быть собой, честно признаться: он не может без нее жить, она все время стоит перед ее глазами и если это не любовь, то что тогда?.. Но отец его был страшной занудой — Львов смачно сплюнул в угол комнаты — он мог бы, а скорее всего так и сделал бы, лишить его наследства. И вот что тогда? «Я гол, как сокол. Можно я с вами буду жить?» Ведь она никогда не говорила ему «нет». Да! Вот оно! Ну, конечно. Она просто не могла ответить ему взаимностью, пока не была бы уверена в его честных мыслях. Как минимум здесь и сейчас Львов должен был поклясться, что готов отдать все на свете лишь бы она была его. «Настоящая. Честная. Живая…» — стучало у него в груди, в голове, в висках. Чтобы как-то облегчить себе жизнь, Львов в очередной раз воспользовался испытанным средством — зашел к еврею, купил медовухи и сразу за дверью выпил полбутылки. Когда он пришел в сознание, он обнаружил, что едет по знакомой дороге…

Поручика спохватились лишь на утро. Когда об этом сообщили фон Зиберту, у того от нехорошего предчувствия неприятно засосало в боку. Караулов, который пришел вслед за драгуном, громко захлопал в ладоши.

— Ай-да, поручик, ай-да, молодец. Таки дожал, — восхищался он и попытался как мог успокоить Карлушу.

Тот надеждам не внял и приказал ехать к Дзяковским. Когда драгуны вернулись и выяснилось, что поручика там уже неделю не видели, стало страшно. Штабс-ротмистр посмотрел рассеяно на испуганного корнета и никак не мог понять, что делать. Выручил вахмистр Сизов, который сказал как резюмировал:

— Бандиты.

Стало легче. Фон Зибер почувствовал как в груди набухает крик.

— По коням!

 «Лишь бы чего не случилось…» — подумал он. Все собрались лишь через часа полтора. Лошади били копытами, всадники пытались их удержать. Все доступные драгуны были под седлом и занимали всю рыночную площадь Сопоцкина. Напряжение росло. Фон Зиберт проехал перед строем и осмотрел эти лица, которые даже немного подрумянились от возможной скорой боевой задачи. Но при этом сам штабс-ротмистр не имел ни малейшего понятия куда направить эту силу и с кем воевать. Подсказал Караулов.

— Надо разделиться и двойными патрулями проехать по всем дорогам с запасом.

Так и сделали. К вечеру, когда все собрались, кроме вести для округи, что нечто случилось, результатов больше не было. Ответ, что делать, пришел оттуда, откуда никто не ожидал. Мишенька Одоевский, корнет, впервые оказавшийся в полевых условиях и жутко трусивший, вдруг сделал предположение:

— Может, Сергей Александрович в Гродно поехал? К невесте.

Идея была дурацкая. Ни один офицер не мог бы так поступить. Все это понимали, но деваться было некуда — эта версия стала рабочей. На суматоху дали 2-3 дня. Если уж сильно напрячься, можно было бы придумать, что вот поручик устал от отказов Терезы и, психанув, захотел встретиться с невестой. Конечно, все понимали, куда и к кому на самом деле мог поехать Львов, но помалкивали. Это был бы, конечно, проступок, но он хотя бы находился в пределах разумного, а не все то, что начало происходить дальше. А дальше, когда еще не минуло 3-х дней, когда все жарко хватались за служебные обязанности и с удовольствием выезжали в патрули, вслух зазвучало слово, которое прибивало на месте буквально каждого. Зазовка!..

Пока штабс-ротмистр сообразил, что речь идет о поручике, все уже вереницей шли туда. Идти было не долго, не более 5 верст, если напрямик. Как оказалось, некто, пытаясь поискать грибы, нашел сначала… Одежду. А потом и тело поручика. Пока сбиваясь на немецкий, ругаясь, что его не понимают, фон Зиберт седлал лошадь, многие его обскакали. Найти место не составляло труда — тоненькая вереница из человеческих тел четко указывало куда идти.

Подъехав к лесу, штабс-ротмистр кинул поводья первому попавшему человеку, а сам задыхаясь поспешил в глубь леса. Сначала фон Зиберт увидел перед собой темно-зеленый драгунский сюртук. Тот нелепо весел на кусте волчьего лыка. В груди опять стало подсасывать. Потом он увидел портупею, шарф-пояс, когда-то белую, а теперь заметно грязную рубаху. Люди смотрели на него и шарахались в стороны… Сапог, через несколько саженей второй — очень странно торчащий в стороне. Несколько человек оказались на пути и фон Зибер крикнул:

— Вон!

Далее фон Зиберт увидел порванные серо-синие рейтузы, лишь догадался, что это портки поручика, а далее взгляд штабс-ротмистра уперся в испуганного, держащегося за дерево драгуна. Когда фон Зиберт подошел к небольшому обрыву, он все и сам увидел. В какой-то миг у него перед глазами все помутнело…

Внизу, полностью голый с пронзенным на сквозь сучьями лежал начавший разлагаться труп поручика Львова. Сзади напирали другие. Фон Зиберт смотрел вниз и все еще надеялся, что все это ошибка, что вот он получше раскроет глаза и окажется, что это совсем другой человек.

— Господи! — услышал он Караулова и до штабс-ротмистра дошло: это не ошибка, все происходит взаправду, и все видят голого, с неприятного расставленными ногами и открытым ртом уже без языка, поручика их эскадрона.

— Зазовка, Зазовка, Зазовка, — шептали в голос сзади.

— Молчать! — не выдержал штабс-ротмистр и вдруг вспомнил, почему его ценит начальство. — К дороге марш. Ты! — направил он палец на солдата, который пытался ему что-то сказать, — Всех их вон. Никого не подпускать.

Тот с радостью и облегчением в глазах рванул исполнять приказ.

Фон Зиберт остался на месте и попытался более внимательно рассмотреть тело. Сзади Караулов остановил Мишеньку.

— Я одним глазком, — просил корнет.

— Нет! — строго ответил Караулов. — Это приказ. Стой и жди, — добавил он строго, подошел к фон Зиберту и начал смотреть. — Чертовщина, какая-то, однако…

Фон Зиберт увидел медленно идущего Сизова.

— Никита, найди двух-трех драгун, надо тело достать.

Сизов подошел, глянул и его мрачное «Ого» говорило больше любых красноречивых слов.

— Никто не подойдет.

— Накажу! — кричал фон Зиберт.

— Не поможет, — мрачно ответил вахмистр. — Сам подниму. Надо во что-то закутать.

— Скажи кому, чтобы вещи собрали. А то… Господи! Да что тут вообще произошло?!

— Так говорят, зазовка вернулась. Незачем было господам ее искушать.

— Да кто искушал?!

— Ну, значит, сам упал, — мрачно ответил Сизов и, дождавшись взводного, вместе начали спускаться вниз.

— Стойте, — на выдохе остановил их штабс-ротмистр. — Давайте дождемся полотно какое. Пока всех из леса выгоняйте. Караулов! Прикажи молчать.

— Проще тут всех положить.

Фон Зиберт и сам все прекрасно понимал, но хотя бы вслух не будут говорить. И если за всем этим следить, то, возможно, слух не разлетится. И надо своим всем сказать, что говорить. А если все будут говорить одно и то же, то кто же местным поверит? Сразу будет понятно, что врут и наговаривают. На какой-то момент фон Зиберт даже порадовался, но тут же, потеряв координацию, оступился и кубарем покатился вниз, еле успев остановиться в сажени от тела. Запах ударил в нос с такой силой, что защипало в глазах. А еще это бесстыже открытое тело. Фон Зиберт еле успел отвернуться, когда его вырвало. Он глянул вверх, но, к счастью, никто за ним не следил, либо сделали вид, что никого нет. Все-таки у него был образцовый эскадрон. Был, однако…

Когда все вернулись в Сопоцкин, фон Зиберт приказал, не слушая никакие отказы, положить тело в ледник, сам заперся, но тут же через Федьку вызвал Караулова — тому надо было договориться насчет похорон, Сизову приказал найти плотника для гроба, Одоевскому приказал, чтобы тот нашел вещи Львова, а Сырица и Нестеренко должны были одеть его в парадный мундир. Штабс-ротмистр сначала было засомневался по поводу Миши, но… ситуация была такова, что оберегать его уже не было никакой возможности — пора уже было тому взрослеть. Сам штабс-ротмистр разложил листы бумаги на столе, все подравнял. Первый — рапорт в штаб о несчастном случае. Второй — в инспекторский департамент. Третий — «скорбный лист» с копией рапорта для родителей. Фон Зиберт смотрел на все это, и порядок его понемногу начал успокаивать. К черту все эти эмоции и домыслы — надо делом заниматься, а остальное — по мере поступления задач.

На утро штабс-ротмистр всех собрал и выдал официальную версию: поручик упал с лошади. Взял клятву, чтобы никто даже не говорил вслух об этом. Похоронили по всем ритуалам. Местный ксендз категорически не разрешал хоронить на своем кладбище. Униаты разрешили, но сбоку. «Если этого не сделать, на следующую ночь раскопают» — разводил священник руками. Либо постоянно патруль держать. Выбрали сбоку. После он оправдывался: «Я понимаю, что с лошади упал, но… Тут уже ничего не утаить. Все понимают, что Зазовка настигает тех, кто в разладе с верой и богом. И тут уж никакие проповеди или службы не помогут. Она знает и все тут». Фон Зиберт смотрел и не верил своим ни глазам, ни ушам: неужели он дожил до того, что вот так просто смирится, что ему на полном серьезе говорят о чертовщине?

Вечером, не снимая парадный мундир, штабс-ротмистр лично съездил к Дзяковским. Познакомился с Тадеушом и сухо рассказал Терезе о происшествии. Высказал соболезнования. По-отечески обнял, послушал всхлипы и чуть ли не приказал появляться в их компании. Эта идея ему очень нравилась. Во-первых, зачем одной наедине оставаться с горем, а во-вторых — сдержанность состава. В конце концов пусть все видят живых девушек, чем в голове себе надумывают всякое.

Съездил к Воловичам и поинтересовался, как у тех обстоят дела со светскими приемами. И про Терезу вспомнил заодно. Приемы были и, само собой, пригласили всех приходить, как к себе домой. Дзяковских знали и удивлялись, что они в какой-то миг перестали появляться. Тадеуш всегда ездил на собрания и голосовал за Михаила. В общем, если бы не необъяснимая смерть поручика, то новыми порядками вполне можно было бы гордиться. Фон Зиберт злился. Ведь он вполне мог бы все взять в свои руки гораздо раньше, а не отпускать на самовыпас своих офицеров. Попытался сделать пару глотков рейнского, но понял, что не готов отказываться от прямого и естественного удовольствия — и чуть ли не за один присест выпил полбутылки. Порядок был восстановлен и впервые за несколько суток фон Зиберт лег спать с успокоенной совестью.

На следующий день фон Зиберт вдруг заметил, что драгун перед патрулированием неловко пытается залезть на лошадь. Тычет ногой в стремя и не может попасть. Не успев полностью застегнуть все пуговицы, штабс-ротмистр выскочил на крыльцо и с замиранием сердца почти подбежал к солдату.

— Пил? — строго спросил фон Зиберт.

— Ваше благородие. Немного. Вчера.

— А ну дыхни.

Драгун дыхнул и сразу все стало понятно. Фон Зиберт, не разбирая дороги, побежал в так называемые казармы.

— Сизов! Это вот что такое, а? — показывал на драгуна фон Зиберт. — Он же в стельку пьяный.

Сизов увел взгляд в сторону и, по обыкновению, молчал. Фон Зиберт схватил его за грудки и пытался развернуть к себе.

— Это лучший, — наконец-то ответил Сизов.

— Что?! Всех на гаупвахту. И тебя. Не уследил.

— Ваше благородие. Это им за радость будет. Не хватает смелости.

— Что?!

— На врага скакать — пожалуйста. А вот девку испугались. Бо не знают, что с ней делать. Если уж офицера довела, то что говорить о них?

Фон Зиберт смотрел во все глаза на вахмистра — такого длинного монолога от того он отроду не слышал.

— Не выпьють — не поедуть. Хоть стреляй, — развел руками Сизов.

Фон Зибер оглянулся, сжал зубы и махнул рукой.

В казармах в основном молчали. Недавний балагур и «море по колено» Караулов злился и шутил по любому поводу. После одного из приемов, когда он вслух произнес, что, мол, Зазовка — это неудовлетворенная женщина, которая ищет наконец-то себе достойного мужчину, все вдруг замолчали. К нему подошел граф Волович и на правах хозяина прошептал:

— Вы остерегайтесь говорить то, чего не понимаете. А если и не получается, так хотя бы уважайте. В конце концов, такие как вы и пропадают — потому что неверие заводит их слишком далеко.

У поручика налились глаза, и он, чеканя шаг и цокая шпорами, вышел из дворца. Что он только после этого не вытворял. Шутил сально, очень много подрунивал над корнетом. Пока в подразделение не прибыл поручик Горецкий, все доставалось Мише. Как фон Зиберт не призывал к сдержанности, Караулова было не остановить. Высшей степенью бровады стала шумная ночь, устроенная в усадьбе. Глубоко за полночь Караулов ввалился к корнету и испуганного поволок к себе со словами «пойдем, зазовку, покажу».

 Когда они вошли там лежала девица и тянула к ним руки.

— Смотри, какая она, настоящая зазовка. Давай, будешь пробовать, как это делается. А то схватит зазовка, а ты не будешь знать, что и как.

Корнет стоял, не в силах оторвать взгляда, а потом выскочил. Караулов сначала было собрался за ним бежать, но как-то ему дошло, что насильно тут ничего не сделаешь и вернулся к своей пассии.

Через несколько дней после одного из патрулирования к ним во время игры ввалился вахмистр и сообщил, что все наотрез отказываются ездить в сторону Ятвези. Мол видели там зазовку. Вызвали солдат. Те стояли и не могли ничего толком ответить. Такая, такая… Тоненькая, длинноволосая, юная…

— Почему это юная?

— Ну, это… — мямлили солдаты. — Там того, — кивали они в пол.

С тех пор Караулов начал ездить сам. Подъезжал к лесу и начинал орать: «Выходи! Давай уж, настоящего мужчину покажу тебе!» Драгуны шарахались и незаметно старались отъезжать от смелого подпоручика подальше.

Когда в расположение прибыл Горецкий, корнету стало проще. Но пьянство лишь усилилось. Уже никто не пытался подыскивать хорошие вина или шампанское. Годилось всякое. Причем единственным преимуществом перед драгунами было то, что офицеры могли первыми делать покупки. Жиды радовались и практически ничем другим не торговали. Как только приходил очередной воз с «хлебным вином», сразу давали знать Караулову и Горецкому. Как оказалось новенький быстро и сразу оценил уровень службы и подключился к беспробудному запою.

После появления подпоручика, фон Зиберту надо было бы смекнуть, что слухи они не смогли удержать. И что это был за служака? Так, одно название. Хорошо, если день был трезвым. Сначала пытался делать вид, что служит, а потом махнул рукой: «Вы уж сами как-нибудь. Все-таки это все ваши солдаты. А я что? Так», — пожал он плечами и составил крепкую сцепку с Карауловым. Куда тот, туда и Горецкий. Может поэтому его тело нашли так быстро. От силы сутки пролежало. На этот раз все вышло даже буднично.

Пока фон Зиберт медленно просыпался и высчитывал сегодняшний день недели, чтобы понять, что именно у него будет на завтрак, к нему ввалился Караулов.

— Пойдем, покажу что. И сразу предупреждаю: тебе это не понравится.

Они молча прошлись возле прудов и дошли до последнего. Тот был немного поодаль. Как только вышли к берегу — штабс-ротмистр понял, что в пейзаже какой-то диссонанс. Он пригляделся и понял, куда ведет его Караулов. На берегу лежал раскинув руки Горецкий. Голова полностью находилась в воде, а тело на суше. Фон Зиберт шел и видел, что с телом что-то не так. Ну, да, голое — такое уже было. Но… Фон Зиберт перекрестился: там, где должно было быть мужское достоинство — лишь остались клочки кожи. Штабс-ротмистр видел всякое, но тут… Он глянул на Караулова, который туманными глазами смотрел на командира, и сдержал порыв.

— Сизова позови.

Караулов ушел, а фон Зиберт испуганно оглядываясь по сторонам, быстро подобрал сюртук и накинул на труп. Потом глянул на лицо, которое мечтательно смотрело вверх, и, сжав зубы перевернул Горецкого на живот.

Сизов все делал молча. Вместе они укутали Горецкого и как только подошел Нестеренко понесли его в усадьбу.

— Вот и дослужился, — мрачно заметил фон Зиберт и попытался поддеть воду, но чуть не свалился — в последний момент его схватил Караулов.

— А ведь Игнатий Францевич тот еще шалун был. Представляешь, он умудрился приударить за женой майора… Видать зазовка за версту чует таких вот. Ох, несдобровать мне, — вздохнул Караулов и медленно побрел в сторону усадьбы.

Пока шел к усадьбе идея пришла сама собой — утонул. Собственно говоря, так оно и было. Поэтому тут даже врать не приходилось.

Второй раз проходить все процедуры было проще. Фон Зиберт, когда заполнял рапорты, отметил уверенный и четкий слог. Да и буквы получались красивые. Под впечатлением от сотворенной красоты начал рождаться отличный план. Штабс-ротмистр поставил перо в чернильницу и резко встал.

Да ведь все к одному — его списали! Им было все равно, куда отправить Горецкого. Если он и вправду натворил дел, то лучше куда подальше. Вот его эскадрон и стал тем самым местом. Получается фон Зиберту перестали доверять!

— Scheiße! — выругался фон Зиберт.

Это все было хуже любого наказания. Утратил доверие! Он, оплот порядка, теперь был списанной штучкой!

— Scheiße! — повторил фон Зиберт и знакомое слово немного привело его в равновесие.

Как он смог отступить от принципов? Как он мог заразиться этой русской безалаберностью и «авоськой»? Порядок! Вот его сильная сторона. А что получается? Ему самому было противно смотреть на себя в зеркало. Не причесанный, сюртук накинут и не застегнут. Фон Зиберт присмотрелся и провел рукой по щеке. Это было невыносимо. Какой позор! Все просто: вернуть контроль и порядок. Любая провинность — наказание. Хватит! Запереть всех в одну казарму и выпускать лишь в патрули.

Приходской священник лишь поджал губы и ничего не спросил, но почему-то начал отмерять шагами место до дерева. Хмуро глянул на свежевырытую могилу, оценил свободное расстояние и, замотав головой, удалился.

Ритуал, можно сказать, прошел успешно. Гробовое молчание всех окружающих лишь помогало быстроте его проведения. Фон Зиберт сначала было думал не палить, но вряд ли свежая могила окажется не замеченной. Когда все ушли, сзади грузно подошел Караулов и не останавливаясь с разбегу пнул рассыпчатый холмик могилы.

— Надеюсь, ты отодрал ее как следует! — крикнул Караулов и не оборачиваясь ушел.

Фон Зиберт оглядевшись, поправил холмик.

Красиво составленные рапорты все-таки полного утешения не принесли. Вроде бы все завершилось, но спокойствия не было. Одно дело на войне терять людей, а другое вот так. Ко всему прочему вечером у фон Зиберта с Юзефом Гурским состоялся неприятный разговор. Начался он с незначительного замечания сказанного вслух. Фон Зиберт стоял у окна и смотрел на пруды.

— Такое ощущение, что мы не жертвы, а виновники, — задумчиво произнес он. — Все вокруг так странно на нас смотрят.

— Всем известно, как вы относитесь к женщинам.

— Не надо всех в одну кучу сгребать, — возмутился фон Зиберт и стушевался — в отражении окна он увидел, что до сих пор не побрит.

— Как к женщинам! — услышал фон Зиберт голос сзади и внутри похолодело — не хватало еще ссоры прямо в усадьбе.

Караулов подошел и вызывающе скрестил руки.

— Если она хороша — я горы сверну… Но добьюсь ее.

Фон Зиберт стоял и взглядом показывал Караулову удалиться. Тот глянул на Гурского, потом на штабс-ротмистра и, хмыкнув, ушел.

— Вот видите. И ведь его не остановит, что это чья-то жена, или то, что у него невеста.

— А у него есть невеста? — удивился фон Зиберт.

— Понятия не имею. Я не об этом. Вы задали вопрос, я вам ответил.

— Раньше было проще: вот мы, вот враги, а теперь уже и не поймешь кто есть кто.

— Никто не хочет вам прислуживать, — грустно закончил Гурский. — У вас же денщики есть там какие? Мы будем готовить еду, но с офицерами никакого контакта. Карл, я готов на многое, мое гостеприимство для вас — это знак уважения к власти, но я не всесилен.

Фон Зиберт вздохнул. И вот тут фон Зиберту начать исполнять бы обещание взять все в свои руки. Но, Караулов не то, что подлил масла в огонь, а целую бадью вылил.

Вбежал испуганный драгун.

— Ваше благородие! Караулов!

Фон Зибер ощутил, как у него все волосы на теле зашевелись в нехорошем предчувствии. Он еле успевал за солдатом, в спешке кое-как застегивая пуговицы. И вдруг остановился, как вкопанный. Вдали березовой рощи шел Караулов и, размахивая саблей, снимал одежду.

— Я иду к тебе! Возьми меня! Посмотрим, кто кого!

Штабс-ротмистр уже представил, что будет, если он не успеет добежать. В 10 саженях штабс— ротмистр крикнул так, что обычно его слышит весь полк на пляцу.

— Подпоручик Караулов!

С тем произошло быстрое превращение. Он весь подтянулся, и начал искать глазами откуда голос. Обернулся, увидел штабс-ротмистра и замер. Фон Зиберт подошел и сквозь зубы прошептал:

— Домашний арест на сутки, — а потом добавил чуть ли не плача. — Что же вы, голубчик, творите? — и подойдя к Караулову, взял за руку и повел обратно в усадьбу.

— Есть грех, есть! — говорил Караулов. — Вот тут вот в груди жжет. Я ведь понимаю — я простой, обычный, но ведь так всегда было, — он обернулся к штабс-ротмистру. — Я бы может и стал нормальным, но вы-то знаете нравы в кавалерии. Мне не дали. Сразу повели в публичный дом. И орали как бешенные, когда я выходил от каждой. Такое вот посвящение. И все, это становится нормой.

— А Мише зачем хотел подсунуть?

— Позавидовал. Вот реально позавидовал. Он ведь чист душой. И что, нам всем умирать, а он?

— Как низко, Петр Михайлович, как низко!

— Знаю! Потому и бешусь. Уже ничего нельзя поделать. Знаю — я следующий. А знаешь, Карл, как страшно — знать, что придет женщина и за всех обиженных женщин отомстит, а ты ничего не сможешь сделать.

— Поэтому идешь к ней?

— А чего ждать?

— Все обойдется. Посидишь сутки под арестом. Я охрану выставлю. Мы еще поглядим, кто кого.

— Я никогда не боялся. А теперь понял, что зря. Хорошо махать саблей, а оказывается, самый страшный враг внутри. Вот здесь. Комок стоит, — Караулов зло схватил себя за горло. — И от него не убежишь… Очень хотелось бы в атаку пойти. Там понятнее. Сколько нам еще быть здесь, а, Карл Иоганович?

— Не наше дело приказы обсуждать. Сам знаешь. А так-то согласен: четкий приказ, вот мы, вот они. Как же я по этому скучаю.

— А что тебе печалиться, Карл? У тебя жена, ты у нас самый скучный, и поэтому будешь самым живучим. Береги Мишу. У него, может, еще есть шанс.

— Петр Михайлович! — они вошли в усадьбу и обошли бильярдный стол. — Только никакого вина.

— Слово чести. Все, я под арестом, — вздохнул Караулов и отправился в свою комнату.

Сзади слегка покашляли, фон Зиберт обернулся — другун протягивал саблю. Штабс-ротмистр кивнул и протянул руку. Подумал, собирался было занести в свою комнату, но тут послышались звуки и в дверь вошла Мария — жена Гурского. Штабс-ротмистр выпрямился, галантно наклонился, увидел в своей руки саблю и завел ее тут же за спину.

— Вы здесь власть. Вы здесь порядок, — на этих слова фон Зиберту очень захотелось закрыть глаза. — Вернее вы должны гарантировать порядок. А что получается?

— Сударыня…

— Дайте я договорю. Вот вы думаете, что можно прийти, шашкой помахать и все, это порядок.

— Сударыня…

— Вот, даже сейчас вы не можете спокойно выслушать женщину, — Мария нахмурилась. — А ведь сегодня вы есть, завтра нет. Я не говорю конкретно про вас. Я в целом. Будет это или Россия, или Польша, или Литва — не важно. Каждый будет приходить с саблей, но будет ли порядок? Загляните в себя — у вас есть спокойствие внутри?

— Безусловно. Порядок и честь.

— Да хватит уже громких слов. Все мы люди и прекрасно знаем, что без Бога не будет никакого мира.

— Что вы хотите сказать?

— Господь Бог — вот наш истинный порядок. Когда он есть в сердце, тогда все становится на свои места. Тогда мужчина становится мужем и ему дается жена. И лишь в таком случае он дает им путь в жизни. Когда они едины в своем порыве и в своей жизни. Знаете, какой лучший порядок для сабли?

— Какой же?

— Вырезанная и выжженая земля.

— Сударыня! — возмутился фон Зиберт.

— Тогда все под контролем. Разве не так? Но… Она мертвая. Кому вы служите, а? Не как штабс-ротмистр, а как человек, который рожден по образу и подобию господа нашего? Чего вы добиваетесь? Такого вот порядка? Или все-таки есть куда более важная власть в этой жизни? А такие вот… зазовки — ходящие твари — лишний раз, жестко и не двусмысленно указывают вам вашу черноту.

— Но почему только нам?

— Вы другие. Вы пришлые. Вас она лучше чувствует.

— А вы что же?

— Вы заходили в наш костел?

— Нет, а что?

— Тогда вы бы не задавали эти вопросы. Я не утверждаю есть у вас бог в душе или нет, вы это сами уж решайте, но, когда он есть… Никакая зазовка не отведет ваш взор от праведного пути. А вы вон даже поговорить не можете просто. Обязательно вашу саблю надо теребить. Иначе никак, да? — вздохнула Мария и слегка поклонившись, вышла.

— Сударыня… — штабс-ротмистр сделал шаг, но понял, что сказать ему нечего. — Караулов! — зло добавил он и бросил саблю на бильярдный стол.

А тут еще драгун стоит и с ноги на ногу переминается.

— Что? — спросил фон Зиберт.

— Вахмистр просил передать, что опять зазовку видели.

— Рассмотрели? — поинтересовался штабс-ротмистр.

— Ну… Это… Красивая…

— Деру дали, — сделал вывод штабс-ротмистр. — Что в Сопоцкине?

— Тихо. Служба идет.

— Да, точно, служба! — у фон Зиберта вдруг засверкали глаза. — Нам нужен священник! Раз уж такая война началась. Скажи Федьке, чтобы седлал.

Уже через полчаса штабс-ротмистр уверенно подходил к Костелу Вознесения Божьей матери. На ступеньках немного сбавил темп и, к счастью, ксендз в это время вышел навстречу.

— Штабс-ротмистр Карл фон Зиберт.

— Я знаю, кто вы, — ответил ксендз. — Пшепрашем за мой русский. Жадко пользуюсь.

Штабс-ротмистр вздохнул. Разговор собирался быть сложным. Так оно и вышло. Когда фон Зиберт попросил помолиться о душах офицеров, ксендз скривился.

— У русских панов своя вера.

— Перед общим врагом нам надо объединиться.

— Кто казал, что она нам враг? Как только проблема, так и в костел, да? Так люди жили все время, и господь давал им защиту. Духовную, самую важную. Облегчение в жизни и смысл. Вы зайдите на проповедь — весь Сопоцкин у нас. Думаете, вы такой умный и сейчас пришли за помощью? Ваши солдаты уже приходили.

— Что? -удивился фон Зиберт.

— Садились, слушали. Вот их господь позвал. И мы не закроем перед ними двери. Они пришли по зову сердца.

— Значит, нет? — штабс-ротмистр поджал губы.

— Я подумаю. И… — ксендз резко повернулся. — И знайте: никакие сабли не заставят меня это сделать, если на то не будет воли Бога! — резко добавил он и вернулся в костел.

Дальше события просто замелькали настолько быстро, что не было никакой возможности их ни остановить, ни восстановить. Утром, когда штабс-ротмистр после бессонной ночи пытался выспаться, его разбудил резкий громкий стук в дверь. Ему уже хотелось сделать выволочку, он даже не на накрывшись, резко открыл и увидел перед собой испуганного Федьку.

— Ваше высокоблагородие, — начал тот.

— Молчать! Кто позволил?!

— Тут это, тут подпоручик…

— Кто? — фон Зиберт выглянул и увидел бравого молодца, который стоял чуть поодаль.

— Алексей Николаевич Суворкин! Приехал в ваше распоряжение.

— Не-ет! — вырвалось у фон Зиберта, и на лице Суворкина промелькнуло изумление.

— Так, никуда не отлучаться. Накормить. Пусть займет комнату Львова.

— Там же еще вещи Горецкого.

— Так убери.

— Подпоручик. Никуда не отлучаться, никуда не выходить. Это приказ! Вам понятно!

— Так точно! — кляцнул шпорами Суворкин.

— Отлично, — махнул головой фон Зиберт и вернулся к себе и только сейчас заметил в каком виде он выходил.

Штабс-ротмистр присел на кровать и обхватил голову. Сначала вот зазовка не появлялась всю ночь, а теперь еще и этот. Мысли категорически не собирались — растеклись, а он по-прежнему пытается их ладошками удержать.

Штабс-ротмистр присел на кровать и обхватил голову. Сначала вот зазовка не появлялась всю ночь, а теперь еще и этот. Мысли категорически не собирались — растеклись, а он по-прежнему пытается их ладошками удержать.

На обеде все молчали. Суворкин всех с любопытством разглядывал. Фон Зиберту было все равно. Хотя очень подмывало спросить, какие там у начальства мысли по поводу того, что здесь происходит.

— А давайте, господа, по маленькой вечером сыграем. Воловичей пригласим. Ежи с сестрой всегда рады будут. Дзяковскую опять же. Заодно и познакомимся. Как говорится: лучшее знакомство — это не формальная беседа. У нас тут тихо все, скучно даже, — обратился он к Суворкину. — Расскажите нам, что в миру творится. Полыхает где еще или уже все?

— В целом осталось только Варшаву взять…

— Потом, голубчик, оставьте новости на вечер. И никуда не отходите.

— А служба?

— Служба идет. Даже не сомневайтесь, — фон Зиберт нахмурено глянул на Караулова, который хотел что-то сказать, но поперхнулся. — Все, до вечера.

— На интерес?

— Конечно, по рублику. Не больше. Все-таки военное положение.

— Понимаю, — откланялся Суворкин и первый вышел из-за стола.

Миша молча вышел за ним. Остались фон Зиберт и Караулов.

— Петр Михайлович! Никакой зазовки. Смотри мне.

— Чему быть, тому не миновать, — вздохнул Караулов и тоже вышел из-за стола.

Фон Зибер провел рукой по щеке — а ведь он все еще ходил не бритый. Кстати, может, поэтому ночь была такая темная для него?

Вечер категорически не клеился. Все молчали и недоуменно поглядывали на Суворкина. Тот не понимал обращенных на него взглядов и был немного растерян. Дзяковская начала было приносить соболезнования, но фон Зиберт быстро отвел ее в сторону. Воловичи молчали и не могли скрыть надменных взглядов. Ежи кривился, когда узнал, что ставки по рублю. Ядвига косилась на Дзяковскую и ни в какую не подсаживалась к ней. Мария Гурская стояла в стороне и даже не пыталась проявить себя, как хозяйка. Мужчины за столом лениво перекидывались картами. Штабс-ротмистр пытался балагурить, но в тишине все выглядело убого. Он уже собирался вернуться к испытанному способу — начать расспрашивать Суворкина, как Караулов не выдержал.

— А скажите, подпоручик, у вас много женщин было?

Фон Зиберт положил карты и закрыл глаза — скандала не избежать. Ядвига поджав губы, очень быстро произнесла.

— Ежи! Проводи меня.

— Господа! — облегченно вздохнул граф. — Вынужден откланяться.

Дзяковская, улучив минут, слегка кивнула всем окружающим, вышла следом.

— Я провожу, — сказала Мария и пошла за Дзяковской.

— Какие мы нежные! — произнес Караулов, не поднимая головы от карт.

Вдруг он встал, подошел к столу с закусками и схватив бутылку, начал пить прямо из горла.

— Фу, такими быть. Правда! Вот чего нам не хватает! Так что, подпоручик, что там у вас, а? И я не про сердце, если вы понимаете, как мужчина мужчину. Миша! Ты еще здесь? Не видишь — дамы уже вышли.

Одоевский вскочил, набрал воздуха, чтобы ответить, но заметил, как фон Зиберт качает головой, промолчал и громко вышел.

— Я так понимаю, игра закончена? — Гурский обвел всех взглядом.

— Отчего же? Мы только начинаем. Самая суть начинается. Ставка — жизнь? Участвуете?

— Я не понимаю, что здесь происходит, — Суворкин обвел всех взглядом.

— Вы идите, — махнул головой штабс-ротмистр. — Завтра-послезавтра продолжим.

— Стоять! Мы не закончили, — Караулов схватил Суворкина за руку. — Мы ведь о главном — сколько женщин-то было?

— Поручик! — штабс-ротмистр вскочил и что есть силы ударил руками по столу. — Молчать! Оставьте все нас.

Когда они остались одни, Караулов хмуро глянул на командира.

— Я спасти его хотел.

— Как?! — заорал штабс-ротмистр. — Ты о себе подумай.

— Поздно… — Караулов молча встал и пошел на выход.

— Сидеть, я сказал!

— Или она, или я! Надоело! — произнес подпоручик и, шатаясь, пошел к выходу.

Фон Зиберт выскочил и подозвал Федьку.

— Быстро, четверых за ним.

— У нас тут трое.

— Всех. Нестеренко? Сырица?

— Нестеренко.

— За ним. Из виду не упускать, но не подъезжать близко.

Фон Зиберт наблюдал, как Караулов пытается залезть на лошадь. Плохое предчувствие сжимало грудь. Как же было бы хорошо, если бы он просто упал с лошади. Но надежде не суждено было сбыться. Через час, когда все уже разъехались, а штабс-ротмистр ходил вдоль усадьбы, он еще издали увидел, как к ним во весь галоп скачут драгуны.

— Там она! Поручик слез с коня и пошел в лес!

— Почему оставили подпоручика?! — фон Зиберт был взбешен.

— Ваше благородие, если это она, то все, а так людей сохраним, — ответил Нестеренко.

— Быстро 2 десятка сюда. И Сизова.

Через час послышался топот приближающихся драгун. Фон Зиберт уже сидел в седле.

— Веди, — крикнул он Нестеренко, и все они шумно поскакали по дороге…

Искали долго. Драгуны спорили. Нестеренко говорил, что мол подпоручик именно здесь был, а лошадь отошла. Кто-то пытался доказать, что чуть дальше. Спешились, ходили внутрь. Далеко не заходили. Потом продвинулись дальше вдоль дороги. Вскоре один из солдат крикнул:

— Вот этот валун. Он на нем стоял.

Рассыпались, углубились в лес, кто-то закричал, фон Зиберт несмотря на внутреннюю готовность к самому худшему, похолодел…

Караулов сидел голый, приваленный к дереву, в рука у него была сабля, а из шеи по всей груди растекалась кровь.

— Убился, — услышал он сзади.

— Господи! — фон Зиберт услышал голос Миши и, не поверив своим глазам, быстро оглянулся. Тот стоял и не мог отвести от подпоручика взгляда.

— Как так-то, Миша? Зачем?

— Я со всеми. Я могу. Я выдержу.

Фон Зиберт насильно отвел лицо Миши в сторону, подозвал Сизова и коротко приказал:

— Всех удалить, оставить кого надо, собрать… В общем, как обычно.

— В ледник?

— Да, — ответил фон Зиберт и повел упирающегося Мишу к дороге.

— Я могу, я как все, — говорил тот и пытался зачем-то вырваться и вернуться к трупу.

Возле лошади, когда штабс-ротмистр безуспешно пытался посадить Одоевского на лошадь, тот вдруг произнес:

— Нет, не смогу. Вот так, себя, саблей. Нет, не смогу…

— Миша, и не надо. Это не он. Это все она… — говорил фон Зиберт и понимал, что тот его не слышит. — Scheiße! — выругался штабс-ротмистр, вскочил на свою и, взяв под узды лошадь Одоевского, повел ее к усадьбе.

«Надо охрану. Надо отправить в Гродно. Нужно за Мишей присмотреть. Отправить бы всех на поиски ее. Справится, интересно, с отделением? У Гурского свечей бы попросить еще. А впереди еще рапорты. Scheiße! Что с Суворкиным делать? Scheiße! » — мелькали мысли, а дорога все не кончалась.

Штарб-ротмистр довел Мишу до комнаты и чуть ли не в постель уложил, поставил часового. И к Суворкину поставил часового. Сказал тому, что было нападение на офицера. На расспросы не ответил. Сам остановился у своей двери и решил побриться. Вошел к себе и одним махом выпил предпоследнюю бутылку рейнского. Собирался разложить бумагу на столе, но махнул рукой. Глянул в окно, заметил, что стремительно вечереет, поставил свечу у окна. Плюнул на порядок — свалился в кровать. Надо было срочно придумать, что написать по поводу Караулова. Идей никаких не было. Безысходность сжала горло и не хотела отпускать. Быстрей бы ночь. Глянул опять в окно — все еще светло. И тут фон Зиберту пришла та самая спасительная идея, которая бывает возникает из ниоткуда, когда гибель порой уже неминуема и ждать помощи неоткуда. Все-таки не зря он сходил к ксендзу. Видимо, замолвил тот словечко. Штабс-ротмистр вскочил и начал ходить по комнате. Шаг все еще крепкий и уверенный. Значит, не все потеряно. А идея была проста: надо показать Мише, что он другой, что не надо ему идти путем остальных. Он везунчик по жизни. А как еще можно это лучше сделать, чем при помощи хорошей мужской игры? Фон Зиберт от удовольствия хлопнул в ладоши. Выполнить — раз плюнуть. Всем сказать, что Караулов отбыл. Все! И пусть кто-нибудь только попытается проболтаться! А Мишу можно и нужно было спасать. Что ж, это будет отличная битва. И еще не известно, кто кого возьмет.

С утра штабс-ротмистр был непохож сам на себя — взволнованный, по-прежнему не бритый, сорочка не стирана, сюртук застегнут как попало. Все видели, что он потерял контроль над ситуацией, но все-таки он по-прежнему был их командир и не слушаться пока не приходило в голову. Да и что тут говорить, когда из драгун осталось несколько человек. Но он и их отправил с Сопоцкин. Подозвал Федьку, дал 10 рублей и приказал купить драгунам в шинке водки. Пока они будут заняты ею, будут молчать. Сам же начал исполнять свой план. Зашел к Суворкину, разрешил выходить, но предупредил, чтобы к прудам тот не ходил. Извинился за прошлую игру, дал 10 золотых червонцев, взял честное слово о молчании и сказал, чтобы сегодня Миша обязательно все выиграл. То же самое штабс-ротмистр проделал с Гурским. Вызвал Тадеуша Дзяковского, долго объяснял, что надо обязательно проиграть корнету. Пришлось добавить, что тот последнее время находиться в затруднительном положении и в подавленном состоянии. А принимать помощь из гордости отказывается. Думал Сизова позвать, но было бы странно если бы у вахмистра обнаружилось такое количество червонцев. Сложнее всего было объяснить Мише, что надо показать всем вокруг, что у них все хорошо. И уж тем более было не понятно, почему вдруг ставки стали неограниченными. Как тут было сказать мальчишке, что при помощи настоящего азарта все как рукой снимет? Тот молчал и не мигая смотрел в окно, но, когда пришел назначенный час, вышел в обеденный зал, где со вчерашнего дня стол уже поджидал игроков. Игра началась. Для настроения штабс-ротмистр лично выпил с каждым бокал шампанского, вел себя странно и периодически заговорщицки подмигивал присутствующим. Если бы корнет хотя бы немного смотрел по сторонам, наверняка заметил бы всю странность происходящего. Фон Зиберт же был так возбужден своим планом спасения, что начал искренне верить, что превратился в душу компании. То и дело восторженно восклицал:

— Ах, шельма! Ах, везунчик! Смотри — ка, сколько золотых уже.

Миша молчал, другие терпеливо и послушно сдавали свою игру. Выигрыш рос, а фон Зиберт все больше приходил в неописуемый восторг. Ему казалось еще немного и на лице корнета появиться довольная улыбка, а в глазах сверкнет искра алчности. Штабс-ротмистр подливал шампанского, выпивал залпом и не замечал, что все остальные лишь пригубливают. Корнет смотрел, как растет выигрыш и после каждой игры растеряно смотрел вокруг: «Опять мое?». Ему эти червонцы ставили рядом и хлопали по плеч. Все усердно делали вид, что всем весело. На какой-то миг штабс-ротмистр даже начал думать, что им не хватит выделенных денег, но тут Миша резко встал.

— Мне нужен перерыв, — коротко ответил он и быстрым шагом пошел в свою комнату.

Оставшиеся начали переглядываться, но больше всех заволновался фон Зиберт. Он посмотрел еще раз на всех и собирался было встать и выяснить, куда пошел Миша, как тут прозвучал выстрел. Все с белым лицами повскакивал из-за стола, фон Зиберт со скоростью, которой не ждал от себя, выбежал из зала.

Миша лежал на полу комнаты, а в руке был зажат пистолет. Тонкая струйка дыма поднималась от дула.

— Врача бы, — услышал фон Зиберт сзади голос Гурского.

— Какого врача? Полголовы нету, — ответил ему Суворкин.

— Все вон из комнаты, — тихо произнес фон Зиберт и выйдя за всеми, очень тихо прикрыл дверь. — Подпоручик, проследите, чтобы сюда никто не входил. Мне надо подумать.

Штабс-ротмистр пошел на кухню и потрогав все чайники, нашел теплый. Для бритья должно подойти. Взяв первую попавшуюся посудину, он ни на кого не смотря, вошел к себе и начал готовиться. К счастью, было еще светло. Когда он закончил с этим делом, подошел к аккуратно поставленному чемодану и достал оттуда небольшую тетрадку. Ему срочно было нужно записать расходы. Он задумался и понял, что никак не может придумать как назвать выданные всем личные червонцы. Штабс-ротмистр со вздохом отложил блокнот и глянул в окно. Дожидаться ее не было никакой возможности. Хотелось, конечно, увидеть еще раз хотя бы глазком, но, видно, не судьба. Фон Зиберт уверенно взял пистолет, быстро разорвал зубами бумагу, насыпал порох, засунул пулю и взвел курок. В усадьбе было тихо. Все ждали, что вот он выйдет и скажет, как быть. А он… он устал, он проиграл и готов был уже сдаться, когда вдруг его взгляд упал на подготовленные листы бумаги для рапорта по Караулову.

Каждая кампания — это риск. Всегда можно словить пулю. Это было понятно. Это закон. Это по-мужски. Если дожил до преклонных лет — задай себе вопрос: а мужчина ли ты? И это было бы сладким избавлением. Фон Зиберт глянул на пистолет и содрогнулся: вот он его поднимет, вот будет выстрел, а потом, когда начнется расследование, скажут, что он плохо выполнял обязанности. А чего же проще: делать, что должен и сообщать, как есть. Да, это и есть долг! Остаться честным перед собой. Рассказать всем как оно было. Безо всякой утайки. И пусть компетентные люди разбираются, как тут вообще поступить можно. Фон Зиберт аккуратно отложил в сторону пистолет и подошел к столу. Так, первым делом на имя губернатора, Муравьева Михаил Николаевича. Далее рапорт на имя командира полка полковника Козлянинова Михаила Федоровича… Фон Зиберт криво усмехнулся: странная игра у судьбы получается: где-то рядом в комнате лежит тоже Михаил…

Пододвинув стул к столу, фон Зиберт начал быстро писать.

«Надо признать очевидное. Есть явления, которые не поддаются никакому объяснению и логике. Они просто существует, как бы не хотелось в это верить. В конце концов существует же в мире еще столько явлений, которые нам не понятны, но которые тем не менее происходят. Вполне возможно, существа другого мира так же живут наравне с людьми и действуют по своим каким-то законам. Смею предположить, что они так же являются божескими тварями — ибо у них есть четкое избирательное воздействие на людей, которое подчинено определенным законам. Более того, иногда кажется, что они и есть перст наказующий…»

— Тьфу ты, — выругался фон Зиберт. — Предадут анафеме…

«Смею отметить, что это лишь предположение, которое следует изучить компетентным органам. Мое же дело сообщить о результатах этого действия и вполне конкретных смертях… Единственный способ избежать ее фатального воздействия — не попадаться на ее территорию. И, самое главное, вести божественно праведную жизнь. Поэтому прошу выписать», нет, лучше «обратить внимание на»… нет, «рассмотреть вопрос о наличии священника при каждом эскадроне или боевом формировании, который был бы постоянно с нами. Он бы поднимал боевой дух и воспитывал солдат и офицеров в духе… почитания Господа нашего Иисуса Христа. Так же прошу рассмотреть вопрос о необходимости службы женатым офицерам. Решение данного вопроса считаю наиважнейшим и первостепеннейшим. При любых обстоятельствах — есть ли рядом зазовка или нет, первостепеннейший долг любого служивого быть образцом благородства и чести. Что является самым крепким доказательством совершенства истинной власти богопомазанного императора, представляющего власть Бога на земле».

Мысли пока еще бегали, но изложение на бумаге немного помогло. Это был первый набросок. Впереди была еще целая ночь. Гурский просьбу выполнил и рядом стоял ящик со свечами. Фон Зибер улыбнулся — маленький шанс, что он не прослывет после смерти человеком никудышным оставался. В любом случае, свою жизнь он так просто ей не отдаст. Должен быть взаимовыгодный расчет и какие-то гарантии. Если уж жизнь является платой за удовольствие ночи с ней, то что ж, пусть так оно и будет. Но вот про козырь она точно не узнает.

«Мы еще поглядим, кто кого», — попытался улыбнуться фон Зиберт, и уселся на стул, закинув ноги на стол, с твердым желанием смотреть в окно всю ночь… В руке удобно лежал пистолет. Эта ночь в любом случае будет для него последней.