Мёртвая красавица

Был уже поздний октябрьский вечер. Аглая Никифоровна, сжимая в руках аккуратно сложенный саван, торопилась домой. Аглая трудилась телефонисткой на Большой Морской и жила с тёткой во втором этаже невысокого, обшарпанного, зелёного дома в Заячьем переулке. Сегодня тётка отправила её за реку, на окраину Петрограда, в Большую Охту, к своей портнихе. Портнихе она заказала для себя похоронное одеяние. Тётка уж лет десять как готовилась помереть к Рождеству и собирала вещи для переселения на тот свет. Но Господь не торопился забрать к себе чересчур самонадеянную старуху, несмотря на полную готовность последней. Вот и сейчас она послала племянницу забрать готовый саван, который швея перешивала уже раз пятый — тётку постоянно не устраивала какая-то мелочь. Аглая была молодой и жизнерадостной девушкой, любила лето, кататься на лодке по Грибоедову, усатых кавалеристов и мелких пушистых собачек. И ей совсем не улыбалось таскаться по вечернему Петрограду с погребальными принадлежностями сварливой старухи. Та, правда, дала денег на извозчика, но Аглая решила сэкономить и отправилась пешком. Получив бумажный куль от портнихи и с омерзением взяв его в руки, она попрощалась и отправилась восвояси.

Итак, Аглая, выйдя от швеи и пообещав ей кланяться тётушке, заспешила домой. Уже сгущались сумерки, и в синеватой петроградской мгле, ко всему прочему, висела какая-то водяная взвесь, что не назвать ни дождём, ни моросью, ни туманом. Просто было влажно, но не так, как в тропиках (там Аглая не была, но читала), а как на берегу какого-то русского Стикса, где лицо и руки охлаждает скользкая влага, одежда становится влажной и неприятной на ощупь, а самое мерзкое — это прикосновение мокрой ткани к горячему телу.

Когда она вышла на Васильевскую, было уже достаточно темно, и редкие, как зубы нищего, газовые фонари вдоль дороги давали неверный голубоватый свет. Целью был Большеохтинский мост через Неву, и странным образом дорога Аглаи Никифоровны пролегала по совершенно пустынной Васильевской улице, где только что проскакал одинокий извозчик и совершенно не было прохожих. «И откуда им тут взяться?» — подумала про себя экономная Аглая, крепче обхватив свёрток с тёткиным саваном и машинально прижав к груди нательный крест.

Аглая нервничала неспроста — район был на окраине, глухой, с одной стороны дороги тянулся дощатый забор, за которым находились какие-то не то бараки, не то дома. Изредка скулила собака или доносился лошадиный храп. А вот по другую сторону Васильевской была известная в городе чугунная, литая решётка Охтинского кладбища. Не самого старого в Петрограде, но слухи о нём ходили разнообразнейшие, тёмные и жуткие. Как слышала Аглая от трёх-четырёх бабок, были там и заживо похороненные мученики, и самоубийцы, кто свёл счёты с жизнью из-за несчастной любви, и хироманты, и астрологи, и революционеры, убиенные царской властью. Много ходило слухов об Охтинском погосте, и Аглая, идя мимо, вспомнила всё, что в своё время слыхала от древних старух, помнивших ещё царя Николая Палкина.

Аглая вышла из пятна света; впереди не горели два фонаря, да и третий, за ними, стал дрожать, мигать, пока окончательно не потух. До пятна света было шагов триста — четыреста. Она старалась идти быстрее, не оглядываясь, и попадись ей навстречу прохожий, радости бы это не добавило. Но поминутно, невзначай, она то и дело бросала взгляд налево, где чернел кладбищенский лес и блестела чугунная ограда. «Хоть там всё спокойно», — успокаивала себя Аглая и вдруг, прежде чем увидеть, — услышала. Услышала лёгкий скрип. С таким скрипом открывается дома несмазанная дверь… или? Или дверь склепа на кладбище. Холодок прокатился по её спине, ибо она отчётливо понимала — откуда идёт звук. «Ерунда, калитка скрипнула», — утешила себя Аглая, но тут краем глаза заметила за кладбищенской решёткой неясную, размытую белую фигуру. Она отчётливо выделялась среди чёрных лип. Крест или надгробие — мало ли? Аглая зашагала быстрее и инстинктивно оглянулась туда, где видела белёсый контур. Его там уже не было. Аглая выдохнула, но сердце снова сдавило ужасом, ибо бледная фигура появилась вновь и была уже ближе к чугунному забору погоста. Она двигалась в глубине деревьев и памятников, то пропадая, то давая о себе знать, этакой туманной тенью в глубине жальника. А потом Аглая поняла, что скрип, который она приняла за ржавые петли, никуда не пропал, а стал ритмичным и оттого — более ужасным. Это был звук шагов.

— Господи, пресвятая Богородица! Сохрани и спаси! — выдавила из себя Аглая и крепче вцепилась в крест на груди.

И тут вечернюю тишь разрезал хохот, от которого Аглая замерла, как Александрийский столп. Это был смех неживого существа, так ей показалось. Или не совсем живого. В нём чудилась такая боль и злобное торжество, словно колдун, или сам Сатана, переходили в мир иной с хохотом, сотканным из собственной злобы и ненависти ко всему человеческому. Аглаю в который раз прошиб холодный пот. Она попыталась было побежать, но ноги одеревенели, когда она увидела белый призрак, приближающийся к ней из глубины погоста. Он издавал мерзкий скрежет и низко, утробно выл. Подойдя к забору, он просто вспорхнул над ним и с развевающимся саваном мягко опустился по эту сторону кладбищенской ограды. Аглая, и так замершая от ужаса, увидела тощую фигуру в похоронном облачении и высоком белом колпаке (в таких сжигали еретиков, почему-то вспомнилось ей). Вместо лица у неё зиял чёрный провал. Фигура начала, неестественно кривляясь, медленно двигаться к Аглае. Та затравленно оглянулась и увидела ещё одного бледного покойника (в том, что это были усопшие, у Аглаи сомнений не было). Тот перемещался по кладбищу прыжками. Потом на миг остановился и повернул к Аглае своё чёрное лицо. Она поняла, что он её заметил. Призрак поднял руки кверху и сатанински захохотал, создавая с воем первого довольно жуткое сочетание. После этого, перелетев через забор, стал приближаться к своей жертве. Он прижимал руки к бокам, когда взмывал на сажень в воздух, и раскидывал их, как Иисус, в разные стороны, когда приземлялся. Аглая пыталась всмотреться в его лицо, но там было чернильно-пусто. У неё начала кружиться голова от ужаса и непонимания происходящего, и она медленно опустилась на колени. Первый призрак, исполнявший омерзительные пируэты в воздухе, приблизился, а потом Аглая услышала, прямо в паре саженей у себя за спиной, замогильный вой второго. И, прежде чем упасть в обморок, она увидела ещё одну картину. Из сводчатого и невысокого входа на кладбище показалась ещё одна фигура. Она была сгорблена, но, выйдя из-под свода ворот, начала расти, вытягиваться, как тощее насекомое кошмарного вида, и повернула к Аглае свой лик. И на нём она увидела глаза. Маленькие, красные, безжизненные. Аглая рухнула в обморок.

Очнулась она от ночного холода. Она лежала на мостовой, вокруг уже сгустился осенний туман, и страшно замёрзли руки, ноги и спина. Она приподнялась на локтях и с ужасом вспомнила своё свидание с кладбищенскими призраками. Аглая вскочила на ноги. Свёрток с тёткиным саваном пропал начисто, а вместе с ним и жакет с меховой оторочкой, а также все деньги и серебряный перстень с руки, отцовский подарок. Но это были столь незначительные потери перед недавно увиденным, что Аглая бросилась вперёд по улице, к мосту, за реку, домой.

Тётушка с сомнением выслушала сумбурный рассказ племянницы и резонно заметила, что раз на усопших, так напугавших Аглаю, уже были саваны, вряд ли бы они заинтересовались ещё одним. А главное, не унималась старуха, на кой ляд им потребовалось два гривенника и лисья куртка племянницы. Старуха крепко понимала в жизни, хоть и была набожна и даже суеверна. Она была практична как барышник и видела несообразность в действиях тёмных сил. Посему, дождавшись рассвета, и одев на себя, роскошное по дореволюционным меркам платье, старуха, взяв зарёванную племянницу за руку, проследовала с ней в ближайший отдел народной милиции.

Следователь без тени улыбки выслушал рассказ Аглаи, записал, что было похищено, и перевёл взгляд на тётушку. Та, сделав строгий взгляд, развела руками.

— Где это произошло? На Охтинском или Смоленском? — следователя почему-то интересовали только эти два кладбища.

— На Охтинском, — выдала из себя Аглая, сдерживая рыдания и шмыгая носом.

— Как вы думаете, — спросил следователь, — вас ограбили привидения? С какой целью?

— Конечно — нет! — запальчиво сызнова начала повторять свой рассказ Аглая. — Там усопшие бродят! Нападают на людей, дабы к себе в ад свести, неужто не понятно?

— Так ограбил-то вас кто? — проявляя чудовищное терпение, в который раз спросил следователь.

— Да откуда мне знать! — вспылила Аглая. — Мало ли шпаны в Охте. Увидели даму без чувств — обобрали до нитки.

Аглая заревела. Тётка и следователь обменялись взглядами.

— Заявление пишите, — подвёл итог милиционер. — Под вашу диктовку, пожалуйста. Без загробного мира.

И протянул лист бумаги старухе. Та вздохнула и подала его племяннице.

— Утрись, Алька! И пиши. Я подскажу.

Через минут двадцать, когда заявление было худо-бедно написано, а слёзы и чернила подсохли, следователь, аккуратно убирая показания в кожаную папку внушительной толщины, сказал:

— К несчастью, вы не первые, ставшие жертвой мошенников и грабителей. Следствие разберётся. Спасибо вам, вы можете идти.

— Как? — выдохнула Аглая. — Ну, поймаете вы эту гоп-компанию, что меня обчистила. А призраки? Они же там неспроста! Да плевать мне на цигейку и монеты! Там же мёртвые с гробов встают! Всё, как Апокалипсис говорит! Оберегите людей!

— Обережём, — следователь холодно улыбнулся, — а покамест ступайте. Боюсь, что ваши привидения…

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник молоденький милиционер в цивильном, но с форменной фуражкой на голове. Эмоции летали по его физиономии, а слова не держались у него во рту.

— Товарищ капитан! Ещё двое! Утром дворники нашли! Видимо, тоже наши! Я только заступил, летит ко мне Гришка, сам с Елагина. Погосты метёт. Лежит, говорит, один…

Следователь смачно прокашлял в кулак и глазами выпроводил Аглаю с её тёткой. Когда дверь за ними закрылась, он свирепо посмотрел на юного коллегу.

— Ты не видишь, что я не один, дурак? Докладывай, ни хрена понять не могу. Какие — наши? Какой Гришка?

И юный страж порядка поведал, что найдены два трупа. Один мелкий кустарь-ремесленник близ Охтинского кладбища. Лежит навзничь, в одном исподнем, скрюченные пальцы в землю впились, а лицо до того ужасом искорёжено, что не всякий отважился бы смотреть. А второй… второй труп прямо под оградой Смоленского погоста. Тоже раздет, тоже ужас на лице, но есть и кардинальные различия.

— Какие? — остановил коллегу следователь.

— Это первые жертвы «живых трупов», — начал оперативник. — Но если первый помер от ужаса, на теле нет следов насилия, то второго ткнули ножом. Для верности, видимо. Мы установили личность.

— Кто?

— Епископ Никанор. В миру — Сысоев Аркадий Петрович. Всё, что удалось установить.

Следователь побледнел.

— Сысоев? Аркадий Петрович? Ты не путаешь?

Молодой оперативник обижено помотал головой.

— Да будет тебе известно, это одно из первых лиц русского духовенства. Личный друг и соратник Патриарха Тихона. Это тебе не сапожника прирезать в подворотне за три гроша.

— Я в попах не разбираюсь, — обиженно ответил оперативник.

— А надо бы. В тех, кто агитирует за советскую власть. А ещё крепче в тех, кто агитирует против.

Он вытер пот со лба и поднял трубку телефона. Положил на место.

— Все дела о призраках срочно мне на стол. А также адреса и имена свидетелей и потерпевших. Срочно!!!

Молодец в фуражке козырнул и умчался исполнять приказ. А следователь по особо важным делам Тихонов, подумав пару минут, набрал номер на телефоне. Три гудка.

— ЧК, — коротко ответили в трубке.

II.

По улицам Петрограда наконец-то перестала мести февральская вьюга. Шли редкие прохожие, пролетали сани, в которых ёжились пассажиры, и бегали в изобилии бездомные собаки. Небо было черно и звёздно, не было ни ветерка, но, правда, за щёки щипал лёгкий морозец. И даже редкий патруль, останавливаясь прикурить, не прятал спичку в ладони, сложенные ковшом.

Но зато кабак «Золотой Олень» близ тёмного Андреевского гремел и сиял огнями, заманивая в свою кутерьму, в свой пьяный, тёплый и густой чад. «Олень» рядом с пустым храмом выглядел, словно молодой повеса на поминках у иеромонаха. Кабак гулял, кабак пел, кабак сквернословил, ел, плясал и пил, и пил, и пил. А где ещё было спрятаться от зимней непогоды? Тут и хромому нищему солдатику дозволено будет угоститься сивухой с лёгкой руки захмелевшего спекулянта и занюхать пирогом с рыбой, и широкоплечему матросу подадут морозный стакан водки с чёрным хлебом с ветчиной, и прилично одетому господину поставят на стол стерляжью уху и свиных отбивных с хреном.

Трактир «Олень» в первом этаже бывшего доходного дома купцов Жирновых был довольно обширен. Хотя и оборудованный электролампами, тем не менее, в нём было полно свечей и керосинок по углам залов. Стоял крепкий табачный дым, бегали потные половые с подносами, стоял хохот и ругань подвыпивших гуляк. Контингент тут собирался абсолютно разнообразный; от напомаженных «марух» с их вечно пьяными клиентами до солидных господ, вкушающих после лафитника ледяной водки копчёную белугу и острые грибочки с чесноком. «Шум и гам в этом логове жутком» — как сказал бы один кудрявый провинциальный пиит, завсегдатай этого кабака, в то время, когда его отпускали кабаки московские.

Но особенно выделялась компания хорошо и со вкусом одетых молодых людей. Они занимали стол в центре зала, и половой сбился с ног, поднося им те или иные закуски: соленьев, раков, лососины, солёных груздей, а также бутылки с горячительным. Молодые люди пили крепкую и угощали ею всех желающих бездельников, коих было много. А уж шума они производили, как целый гусарский полк. То и дело один из них поднимал руку с зажатым в ней рублём, и молодая задорная цыганка подбегала, выхватывала рупь из руки и, выслушав его интимный шёпот, убегала со смехом к своим, а в кабаке начинала визжать весёлая скрипка заказанной песни. Молодые люди дружно хохотали над скабрезными шутками и анекдотами, адресованные по большей части местным «марухам», отчего их «коты» злобно щурились на молодых гуляк, а клиенты прятали глаза. Троица выпивох собрала за свой стол с дюжину любителей дармовщинки и расплачивалась с официантами даже не советскими ассигнациями, а золотым рублём.

Надо бы сказать, что представляли собой трое развесёлых субъектов. Сидевший во главе стола франт был по-щегольски одет в английскую тройку, на голове носил чёрный котелок, сдвинутый на бок, тонкая ниточка чёрных усов бежала по верхней губе. Сам он был брюнет, но глаза имел голубовато-серые и холодные. Чёрные кожаные перчатки он положил на край стола, а поверх них — свою трость со свинцовым набалдашником. Он безостановочно шутил и поднимал тосты за русскую смекалку. Второй был высоченным детиной с модной кепкой на бритой голове и огромными кулаками. Одет был недорого, но практично: в белоснежную косоворотку, китель и хромовые сапоги. В разговор вступал редко и шутил, как правило, мрачно. Третий молодчик был неимоверно подвижен, быстро пьянел, и заткнуть изливавшиеся из него истории не было никакого способа. Он-то и был, если не душой, то основным голосом компании. И голосил он на весь кабак примерно следующее: о каком-то успешном и полукриминальном деле, кое они втроём и провернули.

Мол, кооперацию они сообразили нехитрую. Нагрели то ли ляха, то ли еврея, то ли польского еврея — не суть. Ну и слили ему какой-то царский хлам под видом истинных монархических регалий. И получив от контрагента круглую сумму, свалили в бывшую столицу, где теперь веселились и ржали на весь кабак, описывая историю своего предприятия и хитроумного отъёма денежных средств у туповатых заграничных фраеров. Хвалились своим «подвигом» они исключительно громко, периодически интересуясь, есть ли здесь поляки и правда ли, что все они — невозможные болваны. Троице было очень весело, учитывая фарт и быстро сменяющиеся бутылки на столе.

Один из компании, верзила в модной кепке, вытащил из кармана охапку рублей, спросил ещё три бутылки «Ливадийского» и к ним: печёного карпа, корнишонов, фрикасе из индейки, пирогов с бараниной и пряной сельди. Все сидящие за столом шумно захлопали, одобряя такой выбор, ибо мало кто заказывал так шикарно, как данная троица. Третий участник пил не в меру и вид имел совсем захмелевший; он всё пытался читать стихи, но спотыкался на половине и принимался изрядно храпеть, положа голову на кулак с зажатыми в нём купюрами.

Ясно было одно: за столом сидели захмелевшие дельцы, которые в обход молодой советской власти где-то сорвали банк. Потому и друзья у них за столом множились и менялись со сказочной быстротой, ибо троица сорила деньгами, как из рога изобилия. Рассказав прошлые похождения и разрисовав свои финансовые успехи, глава троицы, изящный франт в котелке, поинтересовался, как скорее добраться до порта, ибо им зафрахтована шхуна в Стокгольм. И прости — прощай, матушка-Россия, ибо с такими-то деньгами в Петрограде скучно до невозможности, а хотелось бы азарту и уважения.

Понеслись предложения одно пуще другого. И извозчик, и таксо, и даже карета, трамвай и конка. Но старший троицы отверг все предложения и сказал, что раз уезжает из России, хотелось бы пройтись напоследок по петроградским улочкам. Верзила аж пустил слезу, а третий их товарищ, очнувшись, сказал заплетающимся языком, что заплатит любому, кто поднесёт ему лафитник с ложкой лососёвой икры и проводит до порта. Икру-то с водкой поднесли, но вот желающих идти пешком убавилось. То есть почти исчезло.

Усатый предводитель в котелке, подняв захмелевшую голову, спросил, как пройти покороче.

Повисла тишина, и только один лохматый пьянчуга рискнул взять слово.

— Негоже тебе, барин, переть к порту через Смоленское. А ты его никак не обойдёшь. Возьми извозчика, мой тебе совет.

Остальные закивали в знак согласия с оратором.

— Да, пожалуй… — с сомнением в голосе сказал усач в котелке и начал расталкивать своих друзей.

— Эвон как барин-то испужался! — донёсся хохот из глубины зала. — Кладбища испужался!

И раздался женский смех.

Глава троицы поднял взгляд и посмотрел вглубь зала. Там он увидел молодых людей — парня и девчушку. Очень скромно одетых. Парень был с бельмом на глазу, девчушка закутана в платок. Стол, за которым они сидели, был пуст. Именно эти двое и осмеяли его.

Усач неуверенно встал и указал пальцем на насмешников.

— Это что там за рвань из угла лает? — громогласно заявил чернявый франт. — Подойди, хам, я плюну тебе в рожу! И не только тебе, а любому Сатане, что встанет предо мной! Чёрт! Да я теперь принципиально дойду до гавани пешком! Сукины дети! Давай, вставай, черти! — обратился он уже к собутыльникам-друзьям. — Пошли! Нас тут на испуг решили взять. А тебе, косой, я прям сейчас дулю поднесу под нос, коли тебя сомнения берут! Где мой аргумент?

Он пьяным взором оглядел стол и взял со стола свою трость, после чего расхохотался. Ледяным, страшным смехом. Не пьяным. Пара за столом застыла на мгновение и быстро ретировалась из заведения. Когда они уходили, усач вынул горсть монет и кинул на стол.

— Плачу за моих друзей! — хрипло проорал усач. — И за этих скубентов тоже! — он указал на уходящую молодую пару. Те бросили на него взгляд не благодарный, а, наоборот, мстительный, полный кипящей ненависти.

Пьяная троица баснословно богатых (по их заверению) людей покинула «Оленя» и теперь пёрлась задворками в сторону невского порта. Пройдя переулками и закоулками, вышла к ограде Смоленского кладбища, наверное, самого древнего в Петрограде. Компания шла, взявшись за руки, и вовсю горланила песню:

— И теперь в вечернем синем мраке

— Чудится мне всё одно и то ж

— Будто кто-то мне в кабацкой пьяной драке

— Саданул под сердце финский нож!

Собутыльники допели, остановились прикурить по папиросе. Вокруг было темно, и редкие огни смутно давали определить местность, в которой находишься. Освещение работало экономно. Проще говоря — фонари светили сами себе под нос.

Допев и прикурив, компания направилась в сторону порта, как вдруг в морозной февральской тишине раздался лёгкий звон колокольчика. А вслед за ним тяжёлый, ритмичный скрип. Компания остановилась и принялась озираться по сторонам. Скрип доносился со стороны погоста. Все посмотрели туда. За оградой кладбища из тёмного леса показались две белые фигуры, саженях в пятидесяти друг от друга. Они двигались к ограде какими-то жуткими прыжками, и когда обе фигуры достигли ограды кладбища, они с диким воем просто перепрыгнули её. Потом, застыв на месте и уставившись на пьяную компанию чёрными овалами лиц, медленными прыжками, продолжая выть, стали приближаться к нашим щеголям.

Компания выпивох оглянулась. Послышался нечеловеческий визг, и ещё две фигуры, перепрыгнув кладбищенскую ограду, вытянулись справа и слева от группы пьяных весельчаков. Было впечатление, что призраки ждут чей-то команды, чтобы накинуться на живых. И вот она если не прозвучала, то показалась. Из ворот кладбища появилась мерзкая и высоченная фигура. Она была высока, худа и безумно страшна. Её походка была ломаной и нечеловеческой. Фигура то росла, то горбилась, делая паучьи жесты — то замирая, то перебегая в сторону, при этом шевеля длинными жвалами рук в белых рукавах. И, наконец, довольная произведённым эффектом, хромая и ломая руки, двинулась на троих выпивох.

Те огляделись. Прямо на них двигалось трёхметровое чудище, а с боков обступали покойники помельче.

Компания оставалась неподвижной. Верзила нахлобучил кепку на лоб и сунул руку в карман. Самый пьяный и говорливый повис на плечах друзей и начал смеяться чему-то своему, пьяному, непонятному. Франт в котелке притворно охнул, помянул Иисуса и поднял трость.

Призраки в это время витийствовали, как могли: хрипели, стонали, выли, хохотали, и было это поистине ужасно. Мерзкое чудище в белом развевающемся саване с красными угольями глаз приблизилось к щеголю в котелке и сатанински расхохоталось, потянув к бедолаге свою сухую, безжизненную руку.

Усатый кутила в котелке, видимо, был не робкого десятка, схватил крепко обеими руками свою тяжёлую трость и двинулся навстречу высоченному духу. Тот завыл, как лось и, подняв нечеловечески длинные руки, шагнул навстречу. Остальные покойники дико заверещали и стали сужать кольцо вокруг нашей подвыпившей троицы.

Усатому с тростью, видимо, поднадоел этот цирк и, устав ждать инициативы со стороны потусторонних сил, он, недолго думая, пошёл вперёд, держа в руке свой страшный «аргумент». Чудище расхохоталось вновь, но уже не так уверенно.

Тогда, не теряя времени, франт в котелке сплюнул и, подбежав к главному призраку поближе, с оттяжкой и какой-то «матерью», размахнувшись, дал ему тростью туда, где под саваном должны были быть ноги. Раздался скрип и треск ломаемой древесины, чудище взвизгнуло и, издав возглас: «Ах ты ж сука!», повалилось как колода наземь.

Остальные привидения поначалу опешили от падения главаря и даже предприняли попытку реабилитации — начали выть, стонать и прыгать вокруг трёх непокорных жертв. Но тут три пьяных купчика в одну секунду преобразились. Хмельной угар слетел с них как по щелчку. Все трое одновременно достали из карманов чёрные наганы и наставили на усопших, а сбивший с ног «призрака» для острастки пальнул в воздух.

— А ну, сволота! Скидывай маскарад! Если есть оружие, стволы, финки — всё на землю! Кто вздумает бежать — отстрелю уши. Или бегите вон туда, — и усач указал направление в конце улицы, где уже маячили милицейские машины и сотрудники, — там тоже любят истории про привидений.

Франт с тростью подошёл к лежащему на земле пугалу и ободряюще произнёс:

— Вставай, скоморох. В тюрьму поедем. Поживёшь там какое-то время.

— Сука! — поднимаясь с перебитых ходулей и пытаясь выбраться из складок савана, пробормотал тоненько какой-то мужик. — Чтоб тебя черти обглодали! Два года. Комар носа не подточил. Что случилось-то? Кто ты, псина легавая?

Человек с тростью подошёл к поверженному жулику и рукой в чёрной перчатке приподнял ему маску. Оттуда глядело покорёженное злобой знакомое лицо. С бельмом на глазу.

— Вот видишь. А ты говорил, я испужаюсь. Но я, к счастью, покойников не пужаюсь. Ни натуральных, ни фальшивых, как ты. Егорка? Носовский, кажись. С Лиговки? Отвечай!

— Фоменко. Я-то Егор, а ты что за фраер ссученный?

Человек снял с головы котелок и уставился псевдопризраку в лицо. Взгляд его был холоден и безразличен. Егорка отполз чуть назад.

— Меня зовут, — проговорил человек с тростью, — Яков Брон. Комиссар Чрезвычайной Комиссии. Довольно?

 — ЧК? — Удивился «призрак» Егор. — С чего бы? Из-за нашего шутовства?

— Нет, родной… — Брон наклонился к уху Егорки и прошептал пару фраз.

Тот побледнел лицом и мелко закивал головой.

Подошёл конвой. Пятерых жуликов, включая одну женщину, увели. К Якову подошёл верзила в кепке.

— За два года так и никто и не раскусил, что это шуты ряженые? А, комиссар? Дел-то было своих ряженых подослать. А ловко вышло, чёрт подери!

 Брон прикурил предложенную папиросу и, выпустив носом дым, ответил.

— Да, Стёп, чисто, как в покере. Все пошли ва-банк, хотя лично мы ничем не рисковали. Зато за эту пирушку начальство нам вгонит ума, не сомневайся. За мотовство казённых ассигнаций. Ладно, отобьёмся потом, а сейчас поехали, послушаем наших покойников.

Конвой уводил понурых «привидений» к фургонам за углом улицы. С бандой «живых покойников» в Петрограде 20-х годов было покончено. Но, как оказалось, этот эпизод ознаменовал собой куда более мрачную историю.

III.

В знаменитом доме на Гороховой, в кабинете со скромной обстановкой — стол, три стула, сейф в углу и с пустым прямоугольным пятном на стене от снятого портрета императора, — за столом сидел Яков Брон, а напротив него на стуле сидело «привидение» и каялось, прижав руки к груди.

— Итак, мокрое дело на вас висит, товарищи «мертвецы». Прирезали вы человека, не говоря худого слова. Что, сопротивлялся?

— Богом клянусь, гражданин начальник! Ножа в руки не брал и в смертоубийстве замечен не был! — оправдывался задержанный Егор, паренёк с бельмом на глазу. С него сняли маску, колпак и ходули, оставив один грязный саван. Он сидел на табурете, как будто в безразмерном платье, спадающем от шеи до пола, и выглядел в нём страшно комично.

— Токмо напужать, гражданин начальник! — продолжал каяться «покойник». — Как сиганёшь из-за ограды, с воем да хохотом, сами всё отдают. А кто и без чувств валится. Но так, чтобы ножиком тыкать, такого сроду не бывало, вот те крест.

И обвиняемый пошевелил руками под платьем-саваном.

— Один у вас и свалился третьего дня без чувств. Окончательно. Так что одного вы, граждане уголовники, как ни крути — уморили. Ладно. Где Ванька Мертвец?

— Живой Труп, — поправил Егор. — Ванька Живой Труп.

— Мне по хер. — пояснил Брон. — Сколько человек в банде?

— Да дюжины полторы, почитай. Из них пятеро девок да Манька Солёная, что саваны нам смастерила. Ну и Ванька Живой Труп над нами старшой.

— Понятно, — проговорил Яков Брон, протягивая лист бумаги задержанному. — Адрес пиши. Да грамотный ли ты?

— Грамоте обучен. Про всё писать? Про все места, где мы шалили?

— Ничего себе шалость, достойная Гарри Гудини! Сотня обворованных да два покойника. Пиши всё. Про все погосты, как, кого и какими методами грабили. И так далее. Усёк?

— И про Громовское писать?

— И про Громовское пиши, — с деланым равнодушием бросил Яков Брон. — А много ли там было случаев, напомни?

Егорка как-то посмурнел физиономией и глухо сказал:

— Да ни одного, начальник.

— Про что же ты писать собрался, раз не было вас там, болван?

— Меня там не было. А банда наша была. Во главе со старшим. С Ванькой, то есть, с Живым Трупом.

— И сколько было эпизодов?

— Чего было?

— Сколько случаев было работы на Громовском?

— А! Ни одного. А и тот, что был, закончился конфузом. Двое наших начисто пропали, а Ванька с остальными вернулся. Лица нет, токмо самогона спросил. Мы так и не добились, что там произошло. Бабы, да и робята, судачили, мол, менты их шуганули, но я-то знал, что энто не так. Не менты, а сама преисподняя изрыгнула их оттуда. Только Ванька и сказал остальным: «На Громовское — ни ногой!»

— А что там? — Брон подошёл поближе и, сев на край стола, протянул задержанному папиросу. — Говори, Егорка. Коль ты к трупам не причастен — так тебе и бояться нечего.

— Я же говорил: на Громовском я не был, а вот за него слыхал от нищих да дармоедов, что по жальникам побираются. Милостыню просят да с могил жратву тащат. В один день их там не стало. А виной тому Мёртвая. А с ней прислужники — бесовские отродья. Днём она спит, а по ночам встаёт из гроба и всех, кто ни есть на кладбище, умертвляет. То ли взором своим мертвецким, то ли мороком каким — неизвестно. А только и слухов, что вся нищая братия оттудова дёру дала.

— Такие же, как вы, небось? — ухмыльнулся следователь. — В колпаках да саванах? На ходулях?!

— Нет, начальник, — тихо сказал Егор. — Не как мы. Настоящая!

Следователь пододвинул ему чернильницу и бумагу.

Егор грамоте был обучен, потому взял перо и нацарапал адрес. Вскоре вся банда была взята, включая главаря Ивана Бальгаузена. Начались следственные действия, допросы и прочая милицейская рутина.

IV.

Интересное началось, когда следователь в присутствии комиссара Брона допрашивал главаря банды липовых покойников — Ваньку, прозванного «Живым Трупом». Следователь спрашивал — на каких кладбищах работала банда. Ванька помимо самых «прибыльных» — Охтинского и Смоленского, назвал ещё три-четыре погоста. Следователь помечал на карте крестиками места преступлений. Были упомянуты и Волковское, и Холерное, и даже далёкое от центра города Чесменское.

Брон тоже склонился над картой, поискал глазами и ткнул пальцем в точку на карте.

— А вот здесь? Здесь обирали кого-нибудь? Ну, давай, Ваня, не красней! Обирали, нет?

Следователь тоже посмотрел на место, которое указал комиссар и удивлённо приподнял бровь.

— Громовское? — сказал он. — А ведь у нас были сигналы и на него, товарищ комиссар. Там, правда, без ограблений обошлось. Чисто убитые. Пятеро человек. Причины смерти разные. Не ограблен никто. Говори, сукин кот, был там? Тренировались, поди? — обратился следователь к Бальгаузену.

— Не было меня там, — внезапно серьёзно ответил до того развязный Ванька. — Ни меня, ни людей моих. На чём хош поклясться могу. Не работали мы там. Хоть кого спроси.

— Отчего? — Брон ещё раз осмотрел карту. — Район заселённый, народу полно мимо шастает. Чем плохое место для кучки пьеро на ходулях?

Ванька звякнул наручниками, сделал головой резко отрицательный жест и попросил папироску. Брон прикурил и дал главе «живых трупов». Тот пару раз затянулся и сказал.

— Я, начальник, эту шутку с летающими покойниками придумал без каких-либо моральных сомнений и бабкиных суеверий. Идею один грамотей на каторге подкинул, и я, когда вышел — ни секунды не сомневался. Собрал дружков старинных. Данила нам специальные башмаки на пружинах да ходули смастерил. Машка саванов нашила, и стали мы чесать по всем погостам. А главное, дело непыльное. Ни ножа, ни пистолета не требует. Фраер сам всё сымает, а то и в обморок валится. И вины-то никакой мы за собой не чувствовали. — Ванька выразительно посмотрел на потолок, скрывающий небеса. — Ну, какие призраки? Это же только детки малые верят в дедовы россказни.

Он, докурив, кивнул на карту.

— А вот туда сунулись раз. Да ели ноги унесли. А Мишка-то, Усков, вообще сказал, мол, завязываю, прощевайте, друзья-разбойнички. И сбёг от нас. С тех пор мы туда ни ногой.

— Что, конкуренты сильнее оказались? — улыбнулся Брон.

— Не конкуренты мы им, гражданин начальник. И не будет им конкурентов среди живых.

Бальгаузен внимательно посмотрел на следователя и комиссара и, видимо, желая побыстрее отделаться от неприятных воспоминаний, быстро заговорил:

— Решили мы этим летом прощупать и этот могильник. Правильно ты, начальник, говоришь — место населённое, освещение бедное, работать можно. Пробрались мы туда поздним вечером, на заранее выбранное местечко — ветхий склеп под липами. Ну, переодеться, перекусить. И сразу поняли каким-то волчьим чувством — мы тут не одни. Я не про задержавшихся посетителей. Громовское кладбище вообще-то посетителями похвастать не может. Мы, когда там днём бродили, присматривались, место нашли покойное, невдалеке от забора. Так вот, народу на погосте почти нет. За цельный день пара старух да монахи-чернецы из новенького собора то в город выйдут, то давай дорожки мести. Тихое место, одним словом.

Но в ту ночь нам так не показалось. Только мы уселись, перекусили, Мишка, глядя куда-то поверх наших голов, аж подпрыгнул. «Гляньте, — говорит, — братцы, свет со стороны собора идёт». Мы все повернулись посмотреть. И впрямь, огонёк, как от керосинки. Кто-то шёл в глубину погоста и должен бы пройти мимо нас саженях в тридцати, не более. Не прошло и десяти минут, как вдалеке мы услышали шаги и бледный свет фонаря. И увидали с полдюжины чёрных силуэтов. Они прошли невдалеке от нас и углубились во тьму кладбища, где скоро за стволами дубов и вязов почти перестал моргать фонарик. Через минуту-другую раздался скрип железных петель, и огонёк пропал окончательно.

— А дальше? Чего вас напугало-то? Монахи? Или кто это был?

— А дальше, гражданин начальник, началось такое, что зря мы не плюнули и не унесли ноги оттуда к чёртовой матери. А надо было сразу валить, вот было такое жуткое предчувствие. Мы прикинули: вроде не легавые шастают, простите, милиционеры, так чего бояться? А Васька, сукин кот, предположил, что кому-то наши подвиги покоя не дают, вот и появились подражатели. Ну, мы и рассудили: раз те упёрлись на северный конец кладбища, мы покуражимся на южном. Ну а ежели конфликт какой, нас пятеро взрослых мужиков, что, не отобьёмся? Отобьёмся! Дурачьё…

Ванька попросил ещё одну закурить. Ему подали и предложили не размениваться на эпитеты, а переходить сразу к делу. Он передёрнул плечами, словно озяб, и продолжил своё повествование:

— Только мы меж собой всё порешали, трое из наших переоделись в похоронные шмотки, напялили башмаки на пружинах, колпаки на головы и уже готовы были идти выглядывать прохожих к ограде, как снова послышался вдалеке скрип. Мы поначалу не придали особого значения, но потом… потом появился другой звук, которого мы уж точно тут не ожидали услышать. Мы услышали тихую песню. Мелодичную, спокойную песню. Мы внимательно вслушивались в слова, а повторюсь — было прилично далеко, но я узнал её мотив. Это была колыбельная. Я её слышал раз иль два от бабки своей. Там про то, что мать баюкает дитя, и главное, о чём она его просит, — не только сладко уснуть, а проснуться поутру вместе солнцем. Потому что сон — это маленькая смерть. А как в деревни дети мёрли, сами знаете. Не самое приятное воспоминание детства. А тут, ночью на кладбище, да и такая колыбельная. А самое жуткое, что её пел ребёнок. Чистый такой, звонкий голос девчушки. Песня разносилась по всему кладбищу и звенела как колокольчик. Я тогда, помнится, машинально вытер вспотевшую руку о рубаху и посмотрел на остальных. Мишка медленно крестился, Васька стучал зубами, да и лица остальных тоже онемели как маски.

«Валить отседова надо, Ванька, — пробормотал Мишка. — Нехорошо, когда ребёнок посреди погоста колыбельные поёт по ночам. Я таких дитяток покамест не встречал. И с этой знакомиться не хочу.»

Короче, не успел я сказать — «Стой — дурак!», как Михась развернулся и потрусил к забору в своих пружинистых башмаках. Раздался хорошо нам знакомый скрип, коим мы пужаем зевак вдоль кладбищ. Но сейчас он больше напугал нас, ибо как только заскрипели Мишкины сапоги, голос, поющий колыбельную, умолк. И как только песня оборвалась, мы припали к земле. И тут раздался пронзительный, тонкий крик ребёнка:

«Видит Чёрное Небо и Богородица Дева Мария — не одни мы здесь сегодня! Кто ты, кто прячется в тени могил и крестов, деревьев и обелисков? Выйди, не бойся!»

Понятное дело, после такого предложения мы мигом повалились на зады, в мгновение ока сбросили с себя пружинистые башмаки и ходули и попытались дать дёру. В глубине кладбища появилось пятно света, и я увидел эту девочку. Точнее, её белую фигуру. Она стояла на вершине высоченного гранитного памятника и держала в руке маленький фонарик. Пристально вглядываясь в темноту и водя рукой с фонариком, она прокричала:

«Не прячьтесь, богомерзцы и гробокопатели! Господь не оставит вас, а мы не тронем!»

Но мы уже, ломая кусты и натыкаясь на кресты и ограды, неслись каждый в свою сторону, прочь от этой жутковатой фурии. Не могу назвать её ребёнком. И тут она нас заметила, резко вытянула вперёд руку и завопила:

«Вот он! — указующий её перст был, видимо, обращён на одного из нас. — Ищите их! Приведите сюда! Не дайте уйти!»

И тут же раздался рык какой-то зверюги, вроде пса, и сзади зашелестели кусты — за нами гнались. Непонятно было, кто, но и разбираться было неохота. Вдруг слева от Васьки возникла чёрная фигура монаха, и Васька, дико взвыв, повалился в бурелом меж могил. Тут же его настигла какая-то громадная псина и вцепилась в горло. Васька булькнул и затих, а был слышен только рык зверя, пожирающего плоть. Я летел стрелой и услышал опять её голос:

«Вон второй! У мальтийского! Ловите, братья! — крик девчонки перешёл на визг, — И третий! Третий!!! У ограды!»

Никогда я так быстро не бегал, но мне пришло на ум, что мерзавка видит только тех из нас, кто уже успел облачиться в саваны. Они как белые пятна маячили меж деревьев и крестов. За спиной Мишки, словно из-под земли, поднялись две чёрные фигуры, но он старый вор — «хватай-не-схватишь». Как лошадь ипподромная, он перемахнул ограду и очутился на улице. Вдалеке Гришка зацепился за забор своим саваном, и те же фигуры возникли у него рядом. Он дёрнулся, затрещала ткань, к нему потянулись, схватили саван, но он ушёл. Я, помнится, потерял из виду Сашку, он, как и я, не наряжался в эту ночь. Мы встретились с ним только под утро, у Маньки. И тут я вдруг понял, что остался на дьявольском кладбище один. До ограды было прыжков с десяток, через сучья и могилы. Ваську погрызли, я слышал, как вдалеке урчит и чавкает пёс. Двое монахов были слева, метрах в десяти от меня, с обрывком Гришкиного савана. Чуть дальше им навстречу шли ещё двое. И кто-то сзади пытался оттащить псину от Васьки. Я так уж вжался между дубом и огромным каменным крестом, в надежде, что собака нажралась, а маленькая фурия меня искать не будет своим бесовским взглядом.

Через минуту уже пятеро монахов собрались в одном месте, в дюжине саженей от меня. Были слышны приглушённые голоса, но слов было не разобрать. Может, от того, что говорили они на языке, мне непонятном. Они стали расходиться в разные стороны, но то, что я увидел дальше, меня поразило и ужаснуло одновременно. Они стали проваливаться один за другим под землю!

Брон наклонился к уголовнику.

— Хочу уточнить. Они в одном месте проваливались под землю или в разных? И на каком языке говорили чернецы? В языках сечёшь?

— Не особо, начальник. Был в Войну много где. И австрийцев, и поляков, и немцев слыхивал. О! Немцев особо! Переслушал множество. И аглицкий с французским узнаваем. Но этого не ведаю. Странный какой-то, ни на что не похож.

— Опустим. Так куда стали проваливаться черти? Ну, ладно, монахи. В разные дыры или в одну?

— В разные, гражданин начальник, в разные. Как умершие обратно в свои гробы улегаются, так и они — эти чернецы. Зашёл за крест и пропал. А кто прям на ровном месте под землю уходил. Я ещё час стоял, аки столб. Вслушивался. Занемел весь. Опосля выполз из своей заимки и что было мочи побежал к ограде. Как перепрыгнул да до хаты добрался — не помню. Помню — пили тогда неделю. Все вернулись, окромя Васьки. Горло ему разгрызли, так и нашли потом. Такая вот история, товарищ комиссар, с Громовским кладбищем. Не люди это. Никак людям так быстро не поспевать. Не ряженые, как мы. Черти, только и могу сказать.

Брон слез со стола и уселся на стул, закинув ногу на ногу. Следователь откинулся на спинку кресла и пустил фонтаном дым в потолок. Они переглянулись.

— В общем, так, Ванька. На тебе бумаги и чеши-ка ты в допросную, пиши.

— Чего писать-то?

— Всё, Ваня, всё! От того, как тебе сокамерник столь забавный метод подсказал, вплоть до той минуты, как взяли мы вас.

— И Громовское не поминай, раз вы там урон учинить не успели, — вмешался Брон.

— Да там же Васька сгинул! Как не писать-то?

— Вот, так Иван Бальгаузен. Не пиши всего того, что ты тут наговорить успел. А пиши правду. Зашли, хотели разбой учинить, да одного кладбищенская собака погрызла насмерть. Что напрямую сходится с результатами дела. Ты понял, Вань?

Тот закивал головой. Вошёл дежурный и увёл главу петроградских «живых трупов».

Яков Брон и следователь остались наедине.

— Я своего кликну? — спросил Брон. Следователь кивнул.

Через минуту в кабинет зашёл рослый вояка с суровым обветренным лицом, в кепке и солдатских галифе. Из-под расстёгнутой кожанки виднелись кобуры двух наганов. Большие пальцы огромных ладоней покоились за армейским ремнём.

«Убийца, — подумал следователь. — Как пить дать — убийца»

— Степан, присаживайся, — скомандовал Брон. — Нужен твой талант.

«Какой?» — ужаснулся про себя следователь.

— Степан Чарный. — представил Брон своего товарища следователю. — У него не голова, а вычислительная машина. Помнит все имена, названия и даты, кои успел услышать. Помнит даже, сколько раз Император сказал на коронации «Да» и сколько — «Нет» на отречении. — Брон рассмеялся. — Золотая голова, рекомендую.

На удивление следователя, Степан уселся за стол, снял кепку, извлёк из недр кожанки объёмный блокнот. Открыл его и вопросительно уставился на собеседников. Следователь пододвинул ему письменный прибор. Степан взял перо и застыл в ожидании.

— Итак, Степан. Дело «живых трупов» мы победно раскусили и привели их к ответственности. Но один из них поведал нам историю куда как интереснее ряженых жуликов. Там-то сто случаев разбоя — ерунда. А вот дела вокруг Громовского кладбища куда любопытнее и пахнут мистикой и чертовщиной. Но есть одно «но»! Там, где действовали «попрыгунчики», как их окрестили в народе, на сотню обчищенных один с сердечным. А тут… кстати, сколько тут? — спросил Яков следователя.

— На территории пять, рядом ещё восемь, — отрапортовал следователь.

— Итого — двенадцать трупов за годовой период. На одном погосте. И вот ещё что. Я не думаю, что епископ Никанор жертва прыгающих балбесов. Я думаю, — он жертва Громовского погоста. Сейчас мы, Стёпа, перечислим тебе все даты и имена. Записывай.

Степан Чарный достал из кармана круглые очки, посадил их на нос, макнул перо в чернильницу и приготовился слушать даты, имена, события.

V.

Глухая ночь царила в Петрограде 1920 года от Рождества Христова. На улицах горели редкие фонари, и брели ещё более редкие прохожие. В известном нам кабинете с прямоугольной пустотой на обоях уже висела карта Петрограда и сбоку антирелигиозный плакат с надписью: «Все люди братья — люблю с них брать я». Там был изображён тучный поп и худосочные крестьяне.

За столом сидели Яков Брон и Степан Чарный и разглядывали получившиеся у них списки, дела и начерченные таблицы и графики. Было накурено, стояли холодные стаканы с чаем, следователь храпел на кушетке, а в открытую форточку влетали редкие снежинки.

— Ну вот смотри, Стёп. За последний год у нас на Громовском кладбище — двенадцать незапланированных, в смысле — не ритуальных трупов. Четверо под вопросом. Один удавился на клёне, второй башку себе разбил о памятник по пьяни, третий замёрз насмерть и четвёртый — наш Васька, которому бес в виде пса глотку перегрыз. Мы их пока не отметаем. Но остальные восемь — наши. Налицо криминал. Знаешь, что?

— Что? — машинально спросил Степан, внимательно листая дела погибших.

— Я думаю, угрозыск зашёл не с того конца. Сейчас поясню. Во всех рапортах указано, что, мол, такой-то гражданин был обнаружен близ Громовского кладбища с ранами, несовместимыми с жизнью и тра-та-та и так далее. То есть, Злодей, убив жертву, тащил её на кладбище (по традиции, видимо), либо заманивал на погост и там уже в тишине и сумраке резал и бросал. Так сказано в протоколах?

— Так, но я думаю — дело было совсем иначе, Яш. Ты к этому клонишь?

— Именно. Трупы не стаскивали к кладбищу и не заманивали туда, пока те ещё были живы. Трупы из граждан делали уже на кладбище, а уж потом раскидывали неподалёку, как придётся. Все жертвы приходили туда добровольно. Значит, между ними наверняка есть какая-то связь. Понял? Ты чего там делаешь?

— Кошку кормлю, — раздался голос из-под стола. — Тощая, казённая. Дай там кильки. На столе в банке малость есть.

Брон зло выдохнул, ибо его мысль оборвали, но, тем не менее, подал банку с кильками и продолжил:

— Так вот, если взять за гипотезу, что все убиенные были так или иначе связаны, мы сможем сделать вывод, что мокрушников не стоит, утирая пот, ловить по всему Петрограду, а сузить поиск до данного погоста.

И Брон в который раз затушил папиросу в переполненной пепельнице.

Степан, накормив кошку, вылез из-под стола и обтёр руки об газету.

— Так уже сделано, начальник, — сказал он. — Как листал дела — опущу. Главное — что я в них нашёл. Итак…

Он раскрыл свою тетрадь и принялся зачитывать имена и звания. Закончив, он подытожил:

— Итак. За год на кладбище или около — неважно, было убито двенадцать человек. Двенадцать, не восемь. А если подумать, то и чёртова дюжина — тринадцать. Я про епископа Никанора. Думаю, и он жертва Громовского, хоть и обнаружен в другом месте. На Смоленском.

— И?

— И смотри, какая получается занятная штука. Семеро из них, так или иначе, были священнослужителями. От дьяка до епископа. Шестеро остальных, кроме Васьки-дурака, вроде бы ничем не связаны. Но я порыскал в показаниях и — о чудо. Это не просто бедолаги, решившие свести счёты с отпущенным временем. Они, все шестеро, косвенно или напрямую были знакомы. А двое состояли в прямом родстве. Плюс, наш покойный епископ Никанор — родственник удавленника. Дальний, но родственник. Сечёшь, командир? Одна кодла пыталась кладбище приступом взять. И все до одного погибли. Точнее — убиты.

Яков Брон затянулся, выпустил дым и аккуратно откинул ногой оравшего кота.

— Стёп, ты мне список накидай, кто кому и кем приходится. Что связывало семерых попов, ремесленника, двух бывших дворян и пару бездельников из литературного клуба или из местной шпаны — не суть. Зачем они пёрлись на погост? И главное — за что их приморили? К утру будет?

— Уже утро, комиссар. К вечеру разузнаю.

— Лады. Дай-ка мне малого, смышлёного, молодого и можно с интеллигентной рожей. Я на Громовское пойду. Пусть сыграет гида. Есть такой?

— Есть, — прогнусавил Степан, погружённый в дела, схемы и протоколы. — Фед-о-о-от! Федот, ети мать!!!

Через пару минут в дверях показалась фигура. Это был уже знакомый комиссару по делу о каннибалах невысокий красноармеец. Одежда на нём была на пару размеров больше, будёновка съехала на ухо, винтовка же его напоминала крайне неудобную палку на ремне; она постоянно путалась у него в ногах и задевала за дверные косяки. Вид у него был малость смущённый, но бодрый. И, как отметил про себя Брон, «в глазах отражался свет небесный».

Брон вопросительно глянул на Степана. Тот пожал плечом.

— Других на сегодня нет. Энергичней молодца не найти. Он вместе с «уголовкой» недавно ходил Лёньку Пантелеева брать. Ну и, конечно, поучаствовал — стоял «на атасе». Правда, не взяли. Сбежал Лёнька.

— А при виде медведя в обморок с молитвами свалился, — напомнил Брон.

— Это скорее — коллективное. Там много кто струхнул. Но он исправился. Сержант Суматохин!

Солдатик выпрямился.

— Снова поступаешь в распоряжение комиссара ЧК Якова Брона. Формально в должности денщика. Но, по сути — в оперативную группу, так что учти. Работа оперативника сложна и многогранна. Готов бабой переодеться?

— Как? Неужто — бабой? — осторожно спросил Федот.

— А может и не бабой, — вмешался Брон. — да велика ли разница? Зато работа энергичная, интересная, нескучная. В том плане, что никогда не знаешь — когда тебя грохнут. Риск есть, врать не буду. Придётся и бандитов брать, и контру выслеживать и давить. Это тебе не в оцеплении стоять. Готов? Или вали обратно крыльцо мести?

— Готов! — выпалил Федот и вытянулся в струну. Парень был хоть и невысок, но молодцеват.

— Город хорошо знаешь? В том плане, сможешь рассказать правдоподобно, когда какой дом, дворец построен или храм в честь какого святого называется? Памятник кому поставлен. Язык, одним словом, хорошо подвешен?

— Да вы не робейте, товарищ комиссар! Я ж сам-то питерский, с Васильевского. Гимназию окончил. Немецкий освоил. Родитель мой, Царствие ему Небесное, сызмальства меня по музеям да выставкам таскал. А уж как учиться начал, то по столице мог с завязанными глазами ходить. И нету такого кабака или ресторации в нашем городе, где бы мы с товарищами по гимназии не учинили беспокойства. Из «Кутеповского», помню, за шиворот нас выперли, не дав и кружки опростать. Там мы им, буржуйским мордам, стёкла ихние побили каменюгами. Свист стоял, маменька родная. Но ушли, хвала Богородице. А иной раз и иностранца прогуляешь по городу, покажешь ему Петра да Зимний, он тебе целковый тянет. Вот, как-то так.

Федот был исключительно бодр, и язык у него во рту болтался и трещал как вымпел на рее.

— Я и забыл, что ты набожный, — перебил Борн. — Всё богов поминаешь. Привычка?

Федот опустил глаза. Но ответил твёрдо.

— Так папенька с матушкой воспитали. Почитай старших, люби близких, бойся Господа, живи по справедливости и не давай слабого в обиду. Я потому и пришёл к вам. Хоть новая власть и говорит, мол, нету Бога, выдумка всё это, ну так это — каждому своё. Господь учил делиться, и большевики с тем же к людям пришли. И не наврали. И землю отдали, и буржуёв повыбивали всех, и мироеда — кулака вывели. Ибо негоже, чтобы у одного было всё, а другой горбом на хлеб солёный еле зарабатывает. Так вы уж, товарищ Брон, меня тем не попрекайте. А город я знаю прекрасно, куда хочешь, сведу, — закончил Федот.

— Про кабаки и бордели ты и думать забудь. Громовское кладбище знаешь?

— Нет. А где это?

Брон не выдержал и рассмеялся. Подошёл к Федоту и хлопнул того по плечу.

— Ну, мы с тобой не заблудимся, братец! Ей-богу, не заблудимся. Отличный малый — сказал он, обращаясь уже к Степану. — И гид от бога! Ага.

— Вы, товарищ комиссар, видимо, изволите говорить о Старообрядческом кладбище, на одноимённой улице? — начал говорить Федот. — Эту землю купец и благотворитель Федул Григорьевич Громов подарил городу, и там открыли погост. А опосля и самого Громова там схоронили, когда тот помер. И друзей его старообрядцев там же велено было захоранивать. Очень интересные памятники и надгробия у них. Когда помер, пишут аж до секунды, а вот когда родился, утаивают. А у самого Громова — «Муж в делах благородный и гражданин добрый». Как-то так, кажется.

Яков Брон уже с несколько большим интересом посмотрел на Федота. Степан же молча кивнул в его сторону, — мол, ну как? Подойдёт боец?.

Комиссар более внимательно осмотрел Федота, сделал удивлённое лицо и, повернувшись к Чарному, сказал:

— Слушай, а не плох! Балаболит, что твоё радио, не заткнёшь. Но исключительно по делу. Всё, беру тебя в штат, Федот Суматохин. А сейчас бегом оружие сдать и переодеваться. Потом ко мне.

— В кого переодеваться? — подозрительно спросил Федот.

— Не бойся, солдат! Корсет с платьями тебя носить не заставим. В цивильное оденься, как горожанин. Будешь иностранному гражданину экскурсию устраивать по Громовскому кладбищу.

— Так я только немецкий и знаю. А он-то по-русски балакает? Да и кладбища я толком не помню. Как бы конфузу не допустить с иностранным гостем. А он что? Буржуй или за нас? Боюсь — отчебучу лишнего.

— Не надо бояться. Тут пугливых не держат. А задача твоя — ходить рядом с англичанином, то есть со мной, смекаешь? И балаболить про всё на свете, как ты умеешь. Ну, понял?

А! — лицо Федота просияло. — Разрешите идти?

— Давай, дуй.

Брон повернулся к Степану. Тот встал. В руках у него был исписанный листок бумаги.

— Смотри, Яш, я тут переписал всех жертв жальника и их связи друг с другом. Четверо приходятся друг другу родственниками разной степени близости. Один, что удавился, связан знакомством с упомянутой семейкой и одновременно племянник Никанора. И шестеро попов, все как один, отказались от обновленчества.

— На кой бес их всех туда тянуло-то? Что там, митрополит клад зарыл? Или тоннель за границу с вагонетками?

— Не думаю, командир. А только слышал я как-то, что племяш епископа Никанора удавился из-за бабы. Из-за несчастной любви, значит.

— На кладбище? Тишину любил? А та что? Померла? И там схоронена?

— Пишут — пропала в восемнадцатом году. Я выясню, кто это такая. Но сдаётся мне, командир, тут не интервенты, не контра и не мистика. А считаю я, что нужно искать женщину.

Брон задумался и, повторив ту же сакраментальную фразу, но по-французски, вышел из кабинета, скрипя крагами.

VI.

У помпезных каменных ворот Громовского кладбища остановились высокие сани. Откинув меховую накидку с ног, оттуда вылез солидный джентльмен в бобровой шубе, в перчатках белой кожи, цилиндре и с тростью. По виду типичный буржуй с агитплаката, но не толст и без монокля. За ним выскочил малец в бараньем полушубке, с кепкой на голове, услужливый, быстрый и вертлявый, как шимпанзе. Отпустив извозчика, они вдвоём встали напротив входа на кладбище. Ночью прошёл снег, и на погосте было белым-бело.

— Итак, Федот. Ты запомнил историю, если вдруг какая собака вздумает к нам прицепиться?

— Так точно, товарищ комиссар! — И Федот вытянулся струной.

— Ты ошалел, малой? Ещё козырни мне тут! — зашипел Брон, поглядывая на собор неподалёку и внутрь пустынного кладбища. — Ты студент-гид, решил за два целковых провести богатого англичанина на могилу его бабки — Ольги Илларионовны Ивановой. Не спрашивай, кто это, сам не знаю. И всё! Гуляем, осматриваемся. Усёк?

Слева от ворот высился голубенький собор Покрова Святой Богородицы. Брон, вошедший в образ заморского гостя, спросил у Федота, что такое — Покров? Федот помедлил с ответом и малость растерялся. Видимо какое-то покрывало, доложил он.

— Тогда зачем праздновать и называть храм в честь платка?

 — Гражданин начальник, — полушёпотом произнёс Федот. — Сие было так давно, что боюсь, и попы не смогут ясно разжевать ваш вопрос. Ну его к дьяволу, идём?

Брон кивнул, и они зашли на территорию погоста.

Бывают кладбища ухоженные, а бывают и запущенные. Так вот, Громовское кладбище в силу своей нестандартности (тут хоронили исключительно старообрядцев и их разнообразных родственников и последователей) было чрезмерно запущено. Сейчас, под саваном выпавшего накануне снега, это было не так заметно, но, пройдясь немного, поневоле обращаешь внимание на покосившиеся, а где и поваленные стволы деревьев. Старые, архаичные надгробия, массивные, упавшие на бок каменные кресты, повалившиеся оградки, бурелом и сочетание скромных могил, полностью запорошённых снегом, с величием фамильных мраморных склепов. А главное, кладбище напоминало больше не христианский погост, а лес с крестами, так оно заросло липами, дубами, клёнами и ясенями. А в промежутках между высоченными деревьями, росшими тут ещё до основания сего кладбища, всюду проросли как мелкие, колючие кустарники, так и стройный орешник и козьи ивы. На других погостах такое буйное засилие лесной флоры вырубалось и приводилось в соответствие с городскими стандартами благоустройства, когда горожанин хочет видеть природу. Но причёсанную и понятную.

Ну, и на погосте царила полная тишина и отсутствие хоть одной живой души. Но, войдя на кладбище, Брон для себя заметил, что центральная аллея была всё же прочищена, остальное тонуло в снегу. Уборкой кладбища занимался явно не сторож или дворник — это была в то время роскошь, а скорее сами монахи, жившие рядом с недавно построенным собором в братской келье, откуда курился тонкий дымок.

Англичанин и гид прошли по главной аллее. Гид трещал без умолку. А иностранец важно кивал головой на ходу, опираясь на трость.

— В 1834 году сей участок меценат и богобоязненный купец Громов Федул изволил подарить городу и отвесть его под кладбище таких же, как и он, старообрядцев, коих в Петербурге проживало… э-э-э, не сказать, что много. Вот мы, кстати, проходим могилу супругов Головиных, а чуть далее — Рахметовых. О! Это знатные люди двора Александра Второго, как вы знаете, Царя Освободителя! Славные были времена в России, господин…?

— Дрэбен. — напомнил Брон. — Фрэнк Дрэбен.

— Аll right, мистер Дрэбен! — отчеканил Федот. — А сей храм был построен тут уже после смерти и самого Громова, и людей, его знавших, по настоянию православной церкви, что очень возмущало истинных старообрядцев, кои, как вы знаете, всегда были не в ладу с официальной Церковью, навроде ваших катаров, сэр.

— Ты чего плетёшь? Какие катары в Британии? — сквозь зубы проговорил Брон. — Не переигрывай.

— Как вам будет угодно, сэр, — ответил Федот. — Итак, вы искали могилу вашей бабушки?

Иностранец кивнул и, повернув вправо, стал углубляться внутрь кладбища, не обращая внимания на снег, доходивший до щиколоток.

Узкая тропа, присыпанная снегом, вела их в кущу лип и берёз, к нескольким склепам под крепкими дубами и вязами. С ветвей валились комья снега, а иностранец шёл прямой, уверенной походкой. Гид поспевал за ним.

Внезапно тишину погоста нарушил громкий собачий лай, и невдалеке появились две чёрные фигуры монахов. Один вовсю шуровал метлой, другой, сложив руки на пузе и перебирая чётки, сквозь сугробы двигался к спутникам.

— Господа заблудились? — услужливо-елейным голосом он обратился к нашим героям.

— No, падре! — ответил Брон, искусно подделывая английский акцент. — Англичанин не мочь заблудиться! У него всегда есть карта, где бы он ни есть! — и Брон принялся разворачивать гигантский кусок атласа.

Монах нахмурился, и Федот, пока Брон шуршал бумагой, влез в разговор:

— Они не заблудились, святой отец! Они ищут могилу бабули. Снега много, трудно! Вы не поможете?

Монах снова принял смиренный вид и спросил:

— Как звали упокойницу?

— Кого? — не понял англичанин. — А, grandma? Мама звали Элизабет Виндзор.

Монах почесал под колпаком и выдал:

— Я смотритель кладбища и не встречал могил с таким именем.

— Sorry! Она взять фамилию Монтгомери, когда путешествовать в Париж, и имя Хельга. В России она сменила Хельгу на Ольгу, а фамилию взяла мужа — Зайцив! Или Зайцев.

— Зайцева? — уточнил монах.

— О! No. Выйдя второй раз замуж, она стала — Иванова.

— Так под каким именем погребена старушка? — начал недоумевать монах.

— Я не знать, как она тут упокоена, ибо снег! — Иностранец стукнул тростью по дереву. Дерево скрипнуло. — Весьма печально. Падре может помочь?

— Конечно, господа! Я вот только схожу, уточню списки упокоенных. А вы можете подождать вон там, невдалеке. Там чищеная аллея, и можно посидеть.

— О-у! — удивился англичанин, — у вас тут есть эта… как это…? баня? Очень удобно, — обратился он уже к гиду. — Но малость неуместно. Вам не кажется?

И он указал своей тростью на здание склепа невдалеке. Склеп был низкий, но широкий, на мраморных колоннах. Из его жестяной крыши торчала труба. Не более чем на фут.

Монах посмотрел, куда указывал англичанин, и перекрестился.

— Да Господь с вами, господа. Сие воздуховод, сиречь вентиляция. Уж тамошние хозяева так захотели. Кому электричество подавай, кому окна, как в доме. Эх, мало ли выдумщиков. Сию минуту я план кладбища принесу.

И умчался поп. Зато появилось ещё двое, усердно выметающих дорожки. Собака продолжала брехать. Снова медленно посыпал крупный снег.

— Спроси-ка ты, Федот, чьи те три склепа, стоящих рядком, под дубами. Один из которых с трубой. Скажи, иностранцу любопытно. И всё. Понял?

Вернулся священник, понуро кивая головой.

— Нет таких данных, господа. Ни Виндзоров, ни Монтгомери, ни уж тем более Ивановых. Извиняйте. Может, как-то ещё звали вашу прародительницу?

Англичанин раскурил трубку и сделал вид, будто задумался, а Федот между прочим спросил у попа:

— А чьи эти столь искусно сделанные мавзолеи? Вон те, в тени дубов и вязов.

Монах чуть помедлил и одарил туристов ледяным, неприветливым взглядом. Взгляд был неуловим, и, тем не менее, сквозь напускное равнодушие и табачный дым Брон успел его перехватить.

«А, длиннополый! Тебе есть что скрывать? Погоди»

— Тот, в глубине, — семьи Утяшевых. Тот, что ближе, кажись, Волконских, а этот мраморный, — сейчас не упомню. Вроде Костомаровых, графьёв. Жена и муж там похоронены.

— И часто их навещают? — спросил англичанин через переводчика.

— Да кой там часто! — отмахнулся поп. — Времена какие? Кто будет древними связями хвастать?

— Спасибо, падре! — англичанин протянул монаху рубль. Тот закивал и принялся славить Бога.

Во время данного разговора Брон заметил в глубине кладбища ещё одну фигуру. Подойдя ближе, можно было увидеть, что это девочка-подросток в чёрном полушубке и тёмном монашеском платке. Она шла по узкой, только что выметенной аллее, а за ней плёлся монах. Девочка не сводила взгляда с посетителей. К ним присоединился один из чернецов-метельщиков. Их с англичанином и гидом пути должны были вот-вот пересечься. На выходе с боковой на центральную аллею они и пересеклись.

— Bonjour, господа! — тоненько проговорила девчушка. На вид ей было не более тринадцати годков. — Тоже ищете родственников? Жаль, с погодой не угадали.

— Bonsoir, мademoiselle! — поклонился девочке Брон, свернул свою карту и убрал её в просторный карман шубы, а затем, щёлкнув пальцами свободной руки, посмотрел на гида. Тот повторил историю про бабку — супругу многих мужей и заодно уж спросил, чей тот дивный склеп.

Глаза девочки были холоднее уличной температуры и не мигали. Она посмотрела на Брона, склеп за его спиной и на двух монахов по бокам.

— Боюсь, что сей склеп точно не вашей родственницы. Вы бы поискали по весне. Нынче заснежило сильно, не разберётесь. А тот склеп чужой. Нехороший склеп. К нему даже отцы дорожек не метут. Варфоломей! — крикнула она резко, и бесконечный пёсий лай утих. Федот от этого окрика вздрогнул.

— В таком случае до апреля, маленькая леди, — приподняв свой цилиндр, ответил Брон, — Был рад познакомиться, и может быть, свидимся.

— Не думаю, — ответила отроковица и в сопровождении трёх монахов зашагала обратно к собору.

— Ну? Мне кажется, мы насмотрелись вдоволь. Пора и честь знать. На выход, но не спеша.

И Брон выпустил из руки рукоять револьвера в кармане пальто.

Парочка вышла с кладбища в надежде поймать извозчика. Через десять минут остановился один сивобородый, под стать масти своей клячи.

— На Гороховую! — крикнул Брон и потрогал тростью извозчика.

— Мигом, барин!

— Ну, теперь смотри, Федот, — сказал Брон, когда они уселись в сани. — Что тебе там показалось подозрительным?

— Да ничего особенного. Кроме количества монахов. Как на праздник, ей-богу!

— Трое — это много?

— Трое нет. А вот семеро — чересчур.

— Я сам видел пятерых. Где ещё двоих углядел?

— А в окошке собора за занавесью? А в колокола кто играл? Не ко времени, кстати.

— Молодец. Ну и всё?

— Да вроде всё. Правда, псину в глубине погоста не держат, всё на вратах. А так всё.

— Ну, тогда гляди: собор при кладбище более трёх певчих не держит. Тут семеро. Аллеи не метены, и это хорошо. Помнишь, я свернул к мраморному склепу? Почему? По чужим следам. Снега не было ночью, их не замело.

— И то правда.

— На других аллеях — девственно чисто.

— Не заметил, — проронил Федот.

— Дальше. Труба над крышей. Ты когда-нибудь видел склеп с трубой, а? Давай по-честному!

— Не-а. — признался Федот, — но вроде вентиляция, — неуверенно продолжил он.

— Труба в копоти. Склеп топили за час до нас. Снег кольцом растаял на крыше.

— Значит, там кого-то прячут?

— Возможно. Осталось узнать, кого именно. Через полчаса у меня в кабинете. И позови Чарного с его рукописями.

Сани, скрипя, выехали на Гороховую.

VII.

Комиссар Яков Брон сидел, дымя папиросой, у себя за столом, и смотрел на, пока ещё чудом не снятый, небольшой портрет Победоносцева в углу кабинета. Рядовые сотрудники, разбиравшие кабинет, мигом снесли портрет царя, а этого плешивого очкарика не тронули. Мало ли подумали — может, какой писатель или профессор пролетарский.

«Да нет, — думал Брон, — профессор, но не пролетарский. И хуже данной гниды сложно найти даже в залах Зимнего». Он прицелился из револьвера и клацнул курком, целясь в главного идеолога Российской Империи, каждый раз досадуя, что тот не дожил до 1917 года. На фото было лицо старика, седого, с залысинами, и только твёрдый взгляд его жил и, казалось, смеялся над своими идеологическими противниками. Комиссар ещё раз с грустью посмотрел на портрет сухонького старичка в очках.

«Интересно было бы с тобой подискутировать, дедушка, на предмет сакральности власти. Ты говорил, что Государя даже пальцем тронуть не моги, ибо помазан он на Царство самим Богом. И считал это, в слепом восторге, достаточным доказательством и надёжной защитой. Но просчитался в главном. Достаточно было просто выкинуть из этого уравнения Бога. И вот уже «помазанники божьи» перекидывают друг другу свою корону, словно она жжёт им пальцы, и хором отказываются от врученной им боженькой страны. Как бы ты прокомментировал это, старый ты гриб? Жаль, очень жаль, что такой диалог уже никогда не состоится…»

Ничто так не будит меланхолию и не скребёт сердце, как увядание и засыхание себе подобных. Нехотя наблюдая за угасанием людей, ты подсознательно смотришь на себя. Как ты будешь слабеть, приобретать забывчивость и рассеянность, терять хватку и собранность. Мозг (если повезёт) последним участвует в этом празднике (а точнее — поминках) жизни. Он будет работать до последней минуты и, отключившись, погасит сознание. Твоё «я» растворится в небытии. И всё. И никакими силами не удержать индивида на белом свете, раз его мыслящая материя окончательно исчерпала ресурс. Отсюда делается простой и логичный вывод — мыслящая материя, после смерти перестав быть таковой, теряет как минимум две вещи — это сознание и способность двигаться. То есть не будет бегать по кладбищам, воя и размахивая фонарями.

На этой мысли Яков остановился, как на какой-то станции трамвая, где сходил не в первый раз. Знакомой. Итак. Есть скоморохи, ряженные под привидений, и «привидения», которые спугнули первых. Занятно. Но как это работает? Что это — секта? Прикрытие и контра с оружием. А попы? Уж больно они напоминают солдат. Шаг, выправка. И главное, стволы под рясой. Такого он не мог не разглядеть. И лица — суровые, решительные. А девочка? Платок кружевной, но ссадину на виске не скрыл. Ссадину от пули. Да и вообще! Какого чёрта она там делает?

Раздался звук шагов, и в кабинет вошли Степан с Федотом. Степан уселся и важно раскидал перед собой исписанные листы. Федот сел на продавленный кожаный диван и начал шумно дышать носом. Брон оглядел свою компанию и предложил им свои мысли, минуту назад бурлившие в его голове.

Степан кивнул. Федот застыл с лицом человек, который не понимает, но вот-вот поймет.

— Итак. Исходя из данных фактов, какие ты, Стёп, делаешь выводы? — усталым голосом спросил Брон.

— Смотри, просидел я в архиве без малого часов десять. Перелопатил несметное количество документов, писем и воспоминаний, и вот, что мы имеем. Исходя из того, что вы видели и что наковырял я, получается картина даже не маслом, а грубым графическим карандашом. Всё ясно как день, и я удивляюсь, как вы сразу не задержали преступников.

Федот ухнул как филин, а Брон сказал:

— Ты, Стёпа, умница и голова. Но вязать семерых вооружённых монахов мне хоть и азартно, но не под силу. А малого как пить дать положат. Так что давай, прилежно и по делу. Кто там?

— Ладно, командир, шучу. Мне и самому до конца непонятно, что именно там происходит. Расскажу-ка я вам историю, похожую на сказку. Идёт?

Федот раскрыл глаза и рот, а Брон нетерпеливо закинул ногу на ногу и начал выстукивать пальцами по столу псалом — «В скорби и унынии». Степан начал:

— В 1916 году вся юная часть двора была влюблена во фрейлину Великой Княжны Анастасии Викторию Ольшанскую. Она была на год старше княжны и, как говорят, столь привлекательна и хороша в манерах, что вся молодая, и не только, поросль императорского окружения волоклась за ней, высунув языки. Как за хорошей, воспитанной бабой, не лишённой изящества. Понятно примерно?

Брон кивнул, Федот сглотнул и уставился на рассказчика.

— Так вот, подобное внимание к своей фрейлине не осталось без ревнивого внимания княжны Анастасии, которая в семье слыла дурнушкой. Ну, в самом деле, командир! Ты же её лично видел. Ей бы усы с фуражкой и — вылитый Николашка. И она решила удалить от двора опасную соперницу. Повторюсь — опасную. И обратилась к пока ещё тогда живому и могучему Распутину. Тот ей дал склянку с какой-то жидкостью. Подозреваю, с кислотой. Но всё должно было выглядеть красиво и безупречно. Анастасия под надуманным предлогом отстраняет Викторию от занимаемой должности, якобы та неряха и имеет анархические взгляды, несовместимые со службой при дворе. Кто-то подсказал принцессе все эти сложные слова, не иначе. Казалось, какой удар по карьере юной Ольшанской! Но нет. Та, пользуясь связями и деньгами родителя, блистает в свете, на балах и в театрах, в вызывающих нарядах на фоне бледных княжон. Заводит любовников и, говорят, пустила некий слух про царствующий дом. Начинается её травля сверху.

И Степан указал на прямоугольник на стене, где недавно был портрет императора.

— В газетах печатали слухи о её якобы вульгарном поведении, и отца послали обер-полицмейстером в какую-то глушь. А саму Ольшанскую перестали приглашать на обеды и танцы. Ну, то есть — балы. Но и этого мстительной княжне Анастасии оказалось мало. И через месяц, примерно в январе 1917 года, какой-то солдатик метит Ольшанской в лицо кислотой из того распутинского пузырька. Но то ли солдат был пьян, то ли Виктория ловко увернулась, не знаю, но только тот промазал и большую часть вылил себе на руку. Лишь пара капель попали Ольшанской на шею. Солдат, понятное дело — давай орать дурниной. А Виктория наша, Олеговна, не будь дурой, вытащила нож из… из корсета, наверное? Я не в курсе. Так вот. И приставила к горлу воющего солдатика. Тот рассказал, кто его, куда и зачем послал, и маленькая Вика, не думая ни секунды, милосердно перерезает ему горло. Дюма и Вальтер Скотт, короче.

Федот ещё раз ухнул и заёрзал пятками по паркету. Яков прикурил и продолжил стучать пальцами по столу, правда, перешёл с псалма на Интернационал. После спросил, затянувшись:

— Интриги, понятно. Куда она дальше делась?

— А дальше грянул февраль 1917 года. Ну как грянул. Вожжи отпустил. И тут появляется наша знакомая, сначала в партии кадетов, потом меньшевиков. Ну и к концу лета она уже состоит в РСДРП под именем Зои Заболоцкой, а с Октября она уже в комиссии по делам бывшей царской семьи. Она сопровождает их в Тобольск, оттуда в Екатеринбург. С собой она возит тот самый ножик и заявляет на каждом углу, что лично пострижёт Анастасию в монахини. Многие расценили это как угрозу снять скальп. Потом, со слов Уральского облсовета, на неё в Екатеринбурге в какой-то ресторации совершено неудачное покушение. Пуля прошла вскользь по черепу, не задев мозг. Но, тем не менее, она чуть ли не впадает в кому. Полтора месяца её выхаживают в госпитале, и когда она выздоравливает, уже осень 18-го года, и с царской семьёй покончено. Она приходит в ярость. Но фронты двигаются, и у всех монархистов на устах — её имя. И вот она в конце 18-го оказывается в Петрограде.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Брон, отбивший все пальцы об столешницу.

— А тут оказывается, что вся её небольшая, но довольно лояльная к большевикам семья убита в квартирном налёте и осталась только малая сестра, кое-как уцелевшая в бойне. Она поймала, говорят две пули, прикинулась мёртвой, и тем самым… э-э-э… короче свезло.

— Куда попали? — напрягся Брон.

— Говорят, в плечо и голову. Мнения разнятся. Потом Зоя — Вика, обратилась в ВЧК и с письмом к самому Феликсу. Но, к несчастью, все налётчики уже были казнены. Потом в декабре была заваруха с контрой в Кронштадте, где, говорят она принимала участие. И… и след её пропал. И её младшей сестры тоже. Уж как два года. А теперь….

— А теперь? Ну не тяни ты чёрта за хвост!

— А теперь факты. У Виктории Ольшанской был любовник. Илья Сысоев. Повесился на Громовском в начале 19-го года. Записки нет. Два родственника: Пётр Борисович и Павел Игнатьевич. Также пришли на Громовское. Один разбил башку о гранитный крест, второго затыкали финкой насмерть. До двадцати пяти ножевых. Как Цезаря, кстати. Забавно, да?

Лица Брона и Федота не лучились весельем.

— Оба были её дядьями. Ну и епископ Никанор. Он был дядей Сысоева, полюбовника Ольшанской. Тот погиб от удара ножа под сердце и отвезён на Смоленское. Раздет и выдан за жертву «попрыгунчиков». Что есть чушь. Не так ли?

— Тут всё вроде ясно. Родственники ищут свою пропавшую племянницу, а кто и зазнобу и кончают жизнь насильственным методом. Им, скорее всего нужна не Зоя-Вика, а то, что у неё с собою было. Но шестеро попов? Они не нашли общий язык с кладбищенскими монахами?

— Нет. Тут не пойму. Что им мешало договориться?

Яков Брон поднял руки к вискам, а оттуда к небесам.

 — О-о-о! Меня осенило! Ты говорил, что они не были обновленцами? Хотя, отставить. А эти? Лбы на Громовском? С оружием? Чёрт меня дери, если тут не замешаны крупные денежки! А местные попы — такие же ряженые, как Ванька «Живой Труп». Ольшанская, псевдобольшевичка, померла и оставила какой-то финансовый балласт либо иную ценность. Раз туда пытались проникнуть родичи, а монахи их всех перебили. А хороводит церковной братией девочка-сатана, сестра Ольшанской с пулевой ссадиной на виске. Стоп! Почему она?! Я ни хрена не понимаю.

Брон взял карандаш и принялся рисовать геометрические фигуры и стрелки с подписями. Исчеркав лист, он посидел, зажмурив глаза, и медленно встал.

— Я не гений, но мне кажется — я всё понял. Как с «живыми трупами» не пройдёт, тут другой коленкор. Раз они с такой простотой людей режут — брать их надо ласково, но быстро и за горло. План такой. Тихо, под видом гражданских — оцепляем кладбище. «Монахов» и баб просьба брать чисто! Помнить, что они все вооружены. Но нам не трупы нужны, а показания. Поэтому не гасить никого без нужды. Лучше дать ему сзади по башке прикладом, чтоб внимание не привлекать и не устраивать пальбу. Подготовь опергруппу. Думаю, человек десять личного состава и столько же красноармейцев в оцепление. А! Собака ещё… наверняка спустят. Ну, тогда… чёрт! Не могу стрелять в собак. В людей могу, в собак нет.

Брон нервно усмехнулся и клацнул курком.

— Десяти не будет, а пятерых найдём, — сказал Степан. Да солдатиков с полтора десятка будет.

— Маловато. Чёрт, не хотелось бы шуметь. И первым берём храм при кладбище. Вон, Федька знает, как тот называется. Нейтрализуем монахов. Последнее — склеп. Честно — не знаю, что там. Может, склад золотишка, может, банда, может, контра теракт готовит.

— Всё может. Думаю, не померла твоя Ольшанская и в пятый раз переоделась. Осталось выяснить, в кого. Но начинаем с зачистки собора. Кстати, Федот! Тебе и первая роль!

— Митрополит?

— Хрен тебе по маковке. Юродивый. Стёп, может ему ногу подпилить для достоверности? А?

Федот, не привыкший к юмору начальства, помчал переодеваться в нищего.

Брон уселся за стол и в двух словах рассказал Чарному сам план и его главные цели. Степан вытащил и проверил наганы. Ещё час они сидели, прорабатывая детали операции. В кабинет вошёл картинный нищий — преобразившийся Федот. Он выудил из лохмотьев сигарету в мундштуке, как у Якова, и закурил, развалившись на банкетке.

— Ну, теперь все монахи — наши, — качая головой, пробормотал Степан.

VIII.

Когда в переулках близ Громовского кладбища заглохли моторы и погасли фонари автомобилей, в двери собора Покрова Святой Богородицы неуверенно постучали. Спустя пару минут — ещё раз. Вскоре за дверью прошелестели тихие шажки, и вопросительный юный голос спросил:

— Кто там?

— Никитка я, с новгородщины иду, страху натерпелся! Пустите, братья, на одну ночь! Обогреться да прикорнуть в уголке. Уж я вас и не объем, и не обеспокою. Христа ради прошу! Мороз-то какой на дворе — ни синицы, ни собаки не сыскать — все попрятались. Так что же, живому христианину погибать в такое время?

И Федот оглушительно чихнул.

Дверь приоткрылась, и выглянул мальчишка в подряснике, лет четырнадцати. Осмотрел оборванного Федота и сказал:

— Да я и рад бы пустить страждущего, да вот братья. Возбранятся. Давай вот что! Схожу я за диаконом Порфирием, может, он чем и поможет.

— Я только тебя умоляю, дитятко, беги за ним. Ибо ног уже не чую! Да позволь здесь в дворницкой посидеть — пурга на улице, до костей пробирает!

Мальчик впустил Федота и умчался вверх по лестнице за дьяком.

— Дай тебе господь — произнёс ему в спину Федот, осторожно приоткрывая дверь. Туда сразу нырнули двое в «гражданском».

— Пацан тут и вроде как дьяк, — начал Федот. — Где остальные, пока не разберу. Итак, я за ним наверх. Сигналом будет — «Славься, Богородица!» Это в случае, ежели меня попрут.

— «Славься, Богородица» — псалом? — уточнил один оперативник. — Или молитва?

— Да это литургия так начиналась! — влез второй. — Поп, помнится, брал баритоном и давай голосить на весь храм — «Славься иже Богородица!» И так далее.

— Да вы, товарищи, с глузду двинулись, что ли?! — вскипел Федот. — Какая разница? Услышали пароль — помчали наверх! Понятно?

— Я просто не понял — ты должен запеть или просто произнести — «Славься, Дева Богородица»?

— Какая Дева? — зашипел Федот. — Просто произнесу …

Неизвестно, сколько бы длился этот литургический диспут, но вот сверху загремели шаги, и послышался грубый мужской голос:

— Алексашка! Велено же было никого не пущать! И что вьюга? Нынче новая власть насооружала богаделен для нищих! Нет! Все в церковь прутся!

Федот взбежал навстречу спускающимся монахам и забубнил:

— Не оставь, надёжа, в енту ночь, угрюмого и жалкого! Дай только лечь у печи, а с рассветом я растаю, аки туман. Не гони сироту к волкам мирским да пурге злой! Сжалься!

Сверху в сопровождении певчего спускался дьякон в чёрном колпаке и с преизрядной бородой.

— Не можно тут ночевать лицу постороннему. Иди с Богом да держи сухарь, — ответствовал дьяк, протягивая Федоту тряпицу с чем-то внутри.

— Не могу, отче, никак. Ибо не худо для начала узнать, а сколько вас на данный момент в храме. — отчеканил Федот, и дьяк заметил, как по стенам вокруг него заметались тени. Одна залепила рукой в перчатке рот певчему, другая сунула наган под бок дьяка. Убедившись в материальности происходящего, дьяк шепнул голосом, теряющим силу:

— Вам что угодно, господа?

— Нам угодно знать, сколько человек в храме?

— Нас двое!

— Остальные где?

— Какие остальные? Это кладбищенский собор. Тут и быть более не может.

Последовал ощутимый тычок под рясу стволом нагана и интимный шёпот:

— Давай-ка, батя, вверх по лестнице, и там расскажешь про семерых монахов и малолетнюю девчонку. Только не ори, пожалуйста.

И дьяк ощутил, как убрали от рёбер наган, но шеи коснулось холодное лезвие ножа.

За углом здания, в двухстах метрах от входа на погост, комиссар Яков Брон инструктировал свой небольшой отряд, состоящий из трёх матросов, десяти красноармейцев, трёх оперативников и непосредственно Степана Чарного.

— Итак, как только Федот даст сигнал вон из того оконца, — и Брон указал на церковь, — вы этакой разряженной цепью окружаете кладбище и стоите в тени как статуи. Холодно, но потом будет теплее — гарантирую. Никто не должен оттуда уйти. Прыгает через забор — чужой. Свисти, стреляй, не дай уйти, короче. Да, и не курить!

Красноармейцы закивали, прилаживая штыки к винтовкам и закуривая почти одновременно.

— А мы с вами, товарищи, — обратился Брон уже к матросам и оперативникам, — не пойдём через парадное, а пересекаем забор в двух местах — тут и тут, — он ткнул пальцем в карту, — и медленно собираемся вот у этого вот склепа. Предупреждаю сразу — я не знаю, что за противник, сколько его будет и чем вооружён. Предположительно, семеро и, скорее всего, револьверы, ножи. Старайтесь по мере сил брать живьём. Но и как только заметишь духовную особу — палить ей из нагана в башку совсем не обязательно. Да. И остерегайтесь чисто убранных могил. Или тех мест, где просто видно человеческое присутствие. Два дня метёт, так что не ошибётесь.

— Окно! — указал один матрос.

В угловом окне кельи замигал огонёк фонарика: один долгий, три коротких.

— Ну, всё. В соборе пусто. Итак, — Брон оглядел свой отряд. — Трое со мной, трое с Чарным, а вы, братки, — в оцепление. Начало операции — выстрел. Брать всех, кто окажется на кладбище или попытается бежать. Хоть это будет пресвятая дева Мария. Всё поняли? Пошли.

Солдаты потрусили оцеплять погост, а две боевые группы, уже перемахнув забор с запада и востока, приближались к центру кладбища.

— Во, первое! Глядите! — Брон указал на могильную плиту, с которой был сброшен снег. Именно сброшен, а не сметён. Как будто кто-то прошёлся рукавом по мрамору, причём по краю, а не по надписи.

— А что на них глядеть, товарищ комиссар? — поинтересовался один из матросов.

— Запоминайте, где они и сколько вы их видели. Возможно, они служат люками, и из них могут вылезти нужные нам субъекты. Поэтому бояться не надо — это люди. Но расстреливать его с испугу, как Колчака, — тоже не годится. Увидел такого загробного жителя — помоги ему выбраться, бей рукояткой пистолета по башке и цепляй наручники. В принципе, план прост. Двигаем дальше.

Продираясь сквозь сугробы, наваленные ветки, покосившиеся оградки и склепы, команда Брона постепенно выходила к центральной аллее, за которой и был искомый склеп. К нему уже должна была подойти группа Чарного. Мороза сильного не было, потому снег не скрипел под сапогами чекистов, и тишина была воистину — гробовая. Впереди за центральной аллеей показалась высокая фигура. Она моргнула трижды карманным фонариком, и Брон со своей группой пересёк аллею и присоединился к группе Чарного.

— Смотри, командир, — указал Степан на склеп. — Видишь огоньки? Это искры из трубы склепа. Я мимо прошёл. Там еле слышная, лёгкая мелодия и натоплено. Но вот, что странно. Следов вокруг склепа нет. Не единого. А внутри кто-то есть, клянусь рогами митрополита. Лёгкий гул и какой-то повторяющийся мотив. Ну, так что? Берём по плану? Ломаем двери и ставим всех на стволы? Или как-то выманить? У меня есть идея…

Неизвестно какая идея была у Степана Чарного, да только ночной покой кладбища разбудил пронзительный звон колокола. Потом ещё и ещё один. Все обернулись на собор. Почти сразу там блеснули две вспышки и донеслись звуки выстрелов. Буквально через минуту после выстрелов, по плану, вдали загрохотали моторы, и вскоре погост осветили четыре пары казённых автомобильных фар. И снова наступила могильная тишина.

— План малость засбоил, да, командир? — оскалился Чарный. Наших чернецов кто-то предупредил?

— Слушай мою команду! Все в круг! — крикнул Брон. — Степан! Ломай двери в склеп. Поглядим, кто там.

На дальнем конце кладбища залаял пёс и раздались звуки перестрелки.

Незадолго до этого в келье собора, освещённой только свечами, разворачивалась сцена, более напоминающая беседу, чем допрос. Дьякон с понурым видом сидел на грубом монастырском табурете; мальчик-певчий заливался слезами в углу около двери, меж лопат и метёлок. У окна курил один оперативный сотрудник, второй сидел за обеденным столом, Федот же примостился на краешке стола и изредка вставлял вопросы.

— Вы, любезный, и сей мальчишка и есть весь штат или как там у вас это называется, приставленный к данному собору, я правильно понял? — спросил оперативник.

— Так и есть. Есть ещё певчий, постарше, Аркадием кличут, так тот захворал и неделю как в монастырском госпитале.

— Тогда кто эти семеро монахов, чьи кельи мы уже осмотрели? Где ваша остальная постная братия? И, главное. Судя по инвентарю, эти семеро вели у вас какие-то земляные работы?

Дьяк перекрестился и начал шёпотом:

— Не наши это чернецы, гражданин начальник. Полтора года как прислали их. Сам епископ прислал да денег выделил на ремонт и благоустройство кладбища нашего. А мы только шесть лет как собор сей справили, новенький! А сам погост…. Ой, боже мой, в плачевном состоянии пребывал. Так он братьев и прислал.

— Я запущеннее кладбища в Петрограде отродясь не видал! — воскликнул Федот, снимая с себя лохмотья. — Что здесь полтора года делали эти семеро бездельников? И главное — где они сейчас?

— Повремени сын мой, повремени, всё как есть расскажу! — затараторил дьяк. — Быстро они за погост взялись. И то правда, что аллеи вычистили и выровняли, ограды кое-где заменили, одни памятники убрали, другие поставили. Некие просто сдвинули. А уж канав нарыли! Боженьки! Уйму. Но кое-где и фонари поставили газовые. Дерев да сучьев порубили, якобы посветлее чтобы стало. Множество кустарника извели, дорожки гравием засыпали. А одной земли сколько вывезли! Фуры по три в день ходило. А потом как-то стихла работа. Да, выходят они по утрам. Кто ветки режет и жжёт, кто дорожки метёт, кто кресты правит. А мне-то кажется так, что не торопятся они следы ремонта своего убирать. Как было всё разрыто да спилено, так пока и лежит. А они всё заутреннюю отстоят и бегут кто куда. Кто в город, а кто в склеп чёртов!

— Почему — чёртов? — осторожно спросил Федот.

— Да потому как диавол там поселился! — взбешённо фыркнул дьяк. — Виданное ли дело, чтобы из склепа дым шёл? А зачем его заперли? И свет из него по ночам тусклый идёт. Да и подношения два раза в неделю: воду да провизию! Кому носят? Покойникам? Нет, это всё чертовка их охмурила. Не иначе как Сатане жертвы приносят!

— Замолчи, отче! — простонал певчий в углу. — Будто сам не знаешь, а поверить сил не хватает! Как я завидую братьям, раз сама Богородица их навестила! А вы — Сотона! Диавол! Какая благодать взирать на Матерь Бога нашего. Служить ей! А вы — ересь! А вы-то её видели??? Ангел, чистый ангел! И наговариваете! Прости, Господи!

И певчий принялся бубнить молитвы.

Все посмотрели на дьяка, как на более вменяемого.

— Повторюсь! — снова начал оперативник, которого мало интересовали небесные женщины и всё больше земные мужчины, — Где сейчас все семеро рудокопов? Прости, отец, монахов?

— Так немного осталось-то дорассказать. Как-то в вечер, ливень был, помню, стук в двери. А вся братия только отвечеряла. Я спускаюсь открывать с одним из братьев, и видим на пороге двух дев. Увы, зрелище в наше время привычное.

Дьяк перекрестился.

— Стоят двое, — продолжил он. — Молодая барышня и дитя, отроковица. У девчонки в руках саквояж, а барышня стоит, за дверь держится. Голова платком замотана, прядь волос висит, а с неё кровь аж сочится и наземь льёт. Мы её с братом подхватили её да в отдельную келью, прямо на стол. Опосля братья ею сами занялись: обмыли, переодели. Младшая ни на шаг от неё не отходила. Меня лишь раз позвали — воды, корпии да бинтов принесть. Я зашёл — Пресвятая Богородица! Неземной красоты девица лежит на столе. А на темени рана глубокая. Я такие видел ещё в Войну. Ну, думаю — до утра девка не протянет. А вон оно как вышло! С утра уже говорила, а на следующий день попросила еды. Мы, мол, какой? А она только улыбнулась и говорит, — «Я знаю — где я. Неси то, что сам ешь». И всё. И поселилась она у нас.

Дьяк снял колпак и игриво огладил бороду.

— А братья-чернецы в ней души не чаяли! Со всеми она ласково потолкует, совет там али пример подскажет. Умная баба, едри её. И, вон, Алексашка к ней повадился. Чего уж она ему там наговорила, не знаю, так он сам не свой стал. Ни прибрать, ни приготовить — просить не надо! Как всю лень с него вышибла. А мне сказала: «Учён ты латынью, Порфирий. А что от ума-то твоего? Есть какая польза? Что ты Библию да Писание можешь по-латыни разуметь? А ты иди в школу! Оставь знание своё не одному дьяку-преемнику, а многим людям. Не сойди с ним впустую в могилу-то. А дети тебя полюбят, ты добрый. Только фасон бороды, говорит, не тот. Сейчас модно покороче». И храм как-то расцвёл, словно ангелы сошли на него, неся благодать. Но недолго сие продолжалось.

— То есть? Что именно?

— Померла она. Говорят, разбирала саквояж свой с девчонкой, да пара братьев было при них. Девчонка вещи выкладывает и вынимает из саквояжа тонкий острый нож. «А это, сестрица, что такое?» Та, мол, и отвечает: «Этим кинжалом, представляешь, хотела принцессе голову отрезать». И засмеялась. Весело, беззлобно. И монахи с ней. Думали, шутка. И тогда взяла она у сестры-то младшей сей нож-то в руки. Повертела им, да возьми и уколи палец. Крови там — с горошину. А она побледнела, нож от себя отшвырнула и давай рыдать. Братья её успокаивать. Какой там. Так с лихорадкой и свалилась, ни с того ни с сего. А на утро померла. Как уснула. Ну, я давай, мол, заупокойную, да тело предадим земле. Только тут как её младшая сестрёнка встала! Сущий демон! Не дозволю, говорит, сестрицу хоронить! И что самое интересное, и те семеро за неё стеною встали. Соорудили ей гроб да в её же келье и поставили. А сами ходили к нему дежурить по часам. Я-то доложил старшему духовенству — так, мол, и так. Многие потом приезжали. Все твердили: «Нехорошо! Тело надобно земле предать». Монахи многих и спровадили. Потом миряне были. Отдайте, мол, сестру, племянницу да бог знает кого ещё. И тогда эти семеро в ночь, не знаю как, перенесли гроб в один из склепов в центре кладбища. А я видел, когда её тело в гробу выносили. И ужаснулся. Ни пятнышка тлена на ней! Ни единого. А простояла она в келье почитай пару недель.

И потом началось у нас. То замёрзнет кто, то пьяный повесится, то священник в рясе голову себе расколет об могильник. Много чего потом было нехорошего. А эти семеро каждую неделю в том склепе собираются, и малая с ними. Чего уж они там делают — не ведаю. Да только не думаю, что хорошее.

— Интересная история, отец, — проговорил оперативник. Так где они?

— Тама, начальник, тама! В склепе чёртовом! — заголосил дьяк.

— Понятно. Ну, давай, Федот, беги к своим.

Но Федот уставился в угол.

— Певун-то где?! — проговорил он, и кинулся вон из кельи. В ту же секунду раздался звон колокола. Федот мчался вверх на звонницу, как угорелый. Увидел просвет впереди с февральским вьюжным небом. Понимая, что монахи свой сигнал услышали, а его товарищи — нет, он достал револьвер и дважды пальнул в чёрную морозную ночь. Он сам оглох от выстрелов, плюс где-то наверху заголосил певчий:

— Прими, Богородица, душу мою!

— Стоять, дурак! — заорал Федот и вмиг взбежал на звонницу. Там стоял у края ограждения певчий Алексашка, и, увидев Федота, только и крикнул — «Бесы!» И, раскинув руки, кинулся вниз.

IX.

Как только раздался звон и пальба, фары машин подсветили чёрное кладбище. Залаял пёс, и где-то началась перестрелка. Брон приказал занять круговую оборону вокруг склепа, Степан ломал фомкой двери могильника. Вот отлетел ржавый замок, вот треснули резные дубовые двери фамильной усыпальницы, и матросы поволокли створки в разные стороны, а Брон с оперативниками наставили стволы на проём. Но проём был заложен кирпичом. От пола до потолка. Такого не ожидал никто. Брон на пару минут смутился, ощупал кирпич, надавил плечом. Потом поднял взгляд на Степана и прокричал:

— Гениально! Я ждал что-то похожее, но так! Ребята! Все запомнили убранные могилы? Все туда. Затаиться и ждать. Скоро черти полезут из нор! Стёпа! Это были не заимки, не склады, не схроны! Это ходы. Ходы под землёй! Чёрт! Двое, останьтесь! Надо придумать, как проникнуть в склеп. Остальные — вязать преступников и без монаха не возвращаться.

— Я не понял, — сказал один из оставшихся матросов. — Надо стену расшатать, штоль? Нам внутрь надо?

— Ну ни хрена ты соображаешь! — зло ответил Брон! — Конечно! Только как?

— А, дел-то! — ответил матрос. И прежде, чем Брон и Чарный крикнули в один голос — «Нет!», матрос достал бутылочную гранату, сунул её в щель между крышей и кирпичной кладкой и дёрнул кольцо.

— Тикай! — только и сказал он, и бросился за дерево. Все остальные, включая Брона, кинулись, кто куда. Не прошло и двадцати секунд, как кладбище потряс чудовищной силы взрыв. Когда перестали свистеть и разбиваться о камни мраморные осколки и немного осела пыль, Брон выбрался из-за дуба, где скрывался, и свистом позвал остальных. Откликнулись все, и первым — тот шалопай, что заложил гранату.

— Милости просим, товарищ комиссар, — матрос успел прикурить и приглашал Брона в клубящийся пылью и дымом зев склепа.

— Ты чёртов варяг! — отряхиваясь, пытался переорать звон в ушах Брон. — Теперь, поди, весь Петроград в курсе нашей тайной операции! Твою же мать! — продолжил он, оглядывая склеп.

— У матросов — нет вопросов, — напомнил Чарный. — В том плане, что они решаются сразу при возникновении.

Бугай в бушлате оскалился и указал внутрь склепа:

— Прощения просим! Вы в ЧК долго думаете, когда действовать надыть! Только пустой домик-то! Зря гранату извёл…

Брон хотел было что-то ответить, но вдруг увидел за плечом матроса быстро приближающегося монаха с поднятой рукой.

— Ложись! — крикнул Брон. Матрос рухнул как подкошенный, и тут же раздался выстрел, за ним второй. Первая пуля ударила в мрамор склепа, вторая страшно свистнула рядом с головой Якова. Брон навёл наган на монаха и услышал сзади хрип. Второй чернец одной рукой душил Чарного, а другой пытался пырнуть его финкой. Степан схватил руку с ножом, хрипел, но положение его пока было не критично.

Брон развернулся к первому монаху и трижды выстрелил, целясь в корпус. Лишь третья пуля задела чернеца, он остановился на мгновение. Нагнулся. «Всё!» — подумал Брон. Но монах резко выпрямился и выстрелил. Пуля взвизгнула у уха Брона. «Почти попал, сукин кот!» — успел подумать Брон, и снова прицелился в монаха. Но тут услышал сухие револьверные выстрелы. Один за другим, как в тире. Это матрос успел перекатиться на спину и теперь всаживал в монаха одну пулю за другой.

— Хорош! Не убей! — как заповедь, проорал Брон.

Но всё было кончено. Монах повалился головой вперёд, заёрзал ногами и затих. Сзади хрип перешёл в чавкающие удары. Брон обернулся. Степан, продолжая держать длань монаха с ножом одной рукой, припёр висевшего на нём святого отца к стене склепа и теперь методично бил ему затылком в лицо. Монах булькал, нож выпал, руки его обмякли. Степан для верности саданул ещё разок и развернулся к противнику. Тот уже сполз на землю, схватился обеими руками за разбитое в кровь лицо, и, пытаясь приложить к нему снег пополам с грязью, выл как подстреленный медведь.

Подошёл матрос, на ходу заряжая револьвер. Зарядив, он сунул его за пояс и протянул Брону руку, помогая подняться.

— Знаешь, товарищ комиссар, — почему у матросов нет вопросов? Просто нет времени их задавать. Ну как ты, братан? Зацепило?

— Не, промазал. Ты как, Степан?

Чарный дал под дых сапогом своему подопечному и подошёл отдуваясь. На кладбище слышались редкие выстрелы, а через несколько минут и они прекратились.

Подбежал запыхавшийся Федот. Остановился, осмотрелся, заглянул в склеп.

— У вас ещё двое, смотрю. Докладываю. Двое из могил вылезли, их там и взяли. Один пытался бежать, бойцу голову прострелил, его там же штыками и запороли. Один пса хотел спустить, ранили тяжело его, а пёс вон, брешет. Итого…

— Шесть, — подытожил за Федота Чарный.

— Я знаю, где седьмой, — сказал Брон. — Федот.

— Я, товарищ комиссар!

— Пленных и убитых всех сюда. Грузовик. Оцепление снять, пусть прочёсывают кладбище. Выполнять.

Федот козырнул и умчался.

— Степан, пособи со склепом. И пойдём, навестим госпожу Ольшанскую.

Склеп был завален битым кирпичом и осколками мрамора. Половину крыши снесло, и теперь кровельное железо лоскутами свисало внутрь. Они быстро разгребли усыпальницу, тут подоспели красноармейцы вместе с дьяком, вооружённые лопатами. Через полчаса склеп был очищен, и первое, что спросил Яков Брон у своих подчинённых, — что они странного тут видят? Помимо кирпичной кладки в дверях.

— Склеп-то пуст! — ответил Федот. — В том плане, что ни гробов, ни плит с горельефами. Ничего! Пусто.

— В углу видишь? Труба дымохода. Пощупай.

— Горячо! — отдёрнул руку Федот.

— Я про то и говорю, — сказал Брон. — Оружие наизготовку! Варяг? Видишь кольцо в полу? Приподнимайте. Думаю — там нас ждут. Правда, без радости. Ну, что ж поделать. Давайте!

Матросы вставили в кольцо лом, крякнули, и плита, закрывающая вход в подземелье, поползла вверх.

Поставив её вертикально и подперев осколками и брусьями, все заглянули в провал. Оттуда шёл тусклый свет церковных свечей, смрад ладана и гробовая тишина.

Никакого сопротивления не было. Единственное, что слышалось вдалеке — тихий бубнёж, как будто кто-то читал молитву. Брон прокашлялся.

— Гражданки Ольшанские!

Внутри гулко отзывалось эхо, был еле слышен напев какой-то мелодии и звук падения капель.

— Давайте, дамы, не валяйте дурака, а выходите. Всё закончено, — крикнул Брон. — На сегодня — точно, — добавил он, устало присев на край входа в подземелье. — Ну?

— Ща «дуру» кину! — пообещал неутомимый матрос.

— Не надо! — прозвучал детский голосок. — Вы убьёте сестру! Заходите. Только не стреляйте, пожалуйста!

Брон, не оглядываясь, начал спускаться. За ним Чарный. Матросам и оперативникам был дан приказ караулить окрестности и принимать сводимых к центру погоста арестованных «священников».

Яков Брон, спускаясь и держа наган в руке, был готов ко многому. Но не к такому. Вместо склада боеприпасов, чемоданов с ценностями, гардероба, оружейных шкафов и шайки заговорщиков, он увидел почти пустое помещение. Везде, где можно горели свечи. В одном углу пылала «буржуйка», а в другом стояла купель. Пол и стены комнаты были облицованы чёрным мрамором, а потолком служило бетонное основание склепа. По стенам стояли скромные деревянные лавки. Вправо и влево уходило два чёрных туннеля. Но Брона привлекло не это.

Посреди подземелья, на четырёх чугунных цепях, снятых, видимо, с оград на кладбище, висел гроб.

Он не походил на обычные гробы ни размером, ни видом. Это был довольно большой, сужающийся к ногам медный саркофаг. А крышка его была довольно искусно сделана из толстого стекла, и имела много острых мерцающих граней.

Напротив гроба на коленях стоял монах и творил молитву. Неподалёку на лавочке сидела старая знакомая Брона — девица в чёрном со ссадиной на виске. В руках у неё были цветы, и она смотрела на спускающихся мужчин глазами испуганного ребёнка, постоянно бросая взгляд на гроб. Монах окончил молитву, и девчушка что-то ему тихо прошептала. Он поднялся и сел рядом с девочкой на скамью. Лицо его выражало нередкую в те дни эмоцию — когда ты отстоял свой идеал, пусть и ценой этому будет — твоя жизнь.

Яков и Степан аккуратно сошли вниз и присели на лавки, сняв при этом головные уборы. Все уставились на гроб.

Там лежала девушка, красоту которой описать настолько сложная задача, что удовлетворимся лишь сухим, протокольным пересказом. Бледная и гладкая кожа лица и рук, орехового цвета волосы, кроваво-красные карминовые губы и аккуратно подведённые глаза и брови. В руках красавица держала небольшой букет неувядающего физалиса. Брон привстал и подошёл ближе. Монах сделал движение, но девочка остановила его.

Да, в гробу лежала девушка неземной красоты. Брон сразу вспомнил и рассказы Чарного, и малосимпатичную княжну Романову и свои догадки по этому делу. А ещё, почему-то, у него забилось сердце и появилась некая эйфория. Он понял главное — девушка в гробу была жива.

Брон за годы работы насмотрелся на трупы. И как они сами выглядят, и как живые граждане становятся трупами. Как они приобретают ту мертвецкую пластику тела и восковые лица. Становятся вещью, кадавром. Тут было иначе. Брон был готов поклясться чем угодно, но дама в гробу определённо была жива.

— Ф-у-у-у-х! — уселся он на лавку, и вытер пот каракулем.

Степан видимо тоже сообразил, вслед за Броном, что в гробу — не покойница.

— Ну и на кой надо было живую бабу…

Девица быстро подняла палец к губам, а Брон пихнул Степана локтем и яростно замигал глазами.

Девочка встала со скамьи и приблизилась к двум мужчинам. Монах не сводил с неё глаз. Она встала напротив Брона и Чарного. Невысокая девчушка с двумя косичками в тёмном платьице напротив двух больших, разгорячённых схваткой и пропавших порохом мужчин. Посмотрела им в глаза. Чарный опустил взгляд. Девочка задержалась на Броне. Улыбнулась.

— Филин и волк, — сказала она. Вечно в поисках добычи. Вечная беготня или охота, если вам угодно. Найти и вцепиться насмерть. Но ни филин, ни волк не убивают без надобности. Скольких братьев вы сегодня убили?

— Ни одного без надобности, — мрачно ответил Брон, смотря в пол. — Юная леди! Попроси своего брата подняться наверх. Да, его арестуют. Но я клянусь — тело Богородицы останется неприкосновенно.

Монах всё слышал и посмотрел на девчонку. Та кивнула. Он встал и медленно поплёлся наверх.

— Эй там, примите гостя! — крикнул Брон. — Да повежливее.

Они остались в склепе втроём, если не считать красавицу в саркофаге. Девочка подошла к гробу и положила на него свой гипсофиловый букет.

— Это тоже вечные цветы, — сказала она. — Они заново обретут цвет и яркость, когда сестра очнётся.

— Значит, ты одна знаешь, что случилось с сестрой? — спросил Брон.

— Да, — кротко ответила девочка.

— А монахи, надо полагать, приняли её за святую? — начал Брон. — Но не все. Давай, я прикину, как мне кажется — что было, а ты меня поправь, если я окажусь не прав. Ольга. Верно?

Девочка кивнула и внимательно посмотрела на Брона. Черные волосы, тёмные огромные глаза, тонкие губы. Девица была симпатична, но на сестру в гробе она не походила совсем.

— Когда вы появились в кладбищенском храме во время проведения здесь земельных работ, вам оказал приём не один-два монаха, а целая братия. Но вам было не до того. Твоя сводная сестра Виктория Ольшанская где-то крепко получила по голове, и вы остались здесь на милость дьяка Порфирия.

Глаза девочки вспыхнули, и она выгнулась, как гимназистка за партой.

— Да, именно — сводная, — проговорил за Брона Степан. — Папенька у вас один, мамзель! А дальше… по-разному. Мы всё знаем, не рвите сердце.

— А дальше вся эта землекопная команда из молодых послушников влюбилась в сестру не на шутку, — продолжал Брон. — Не знаю, как именно — платонически или ещё как, но души в ней не чаяли. И вот когда произошёл инцидент со стилетом, учитывая неоднократную черепную травму, она оказалась в том состоянии, в котором она и пребывает по сию минуту. В летаргическом сне.

Девочка вздохнула.

— Но монахи расценили это как чудо — женщина умерла, но тлен — не властен над нею! Отсюда был сделан ошибочный вывод, что Вика Ольшанская — Пресвятая Дева. Ну или кто-то из того же пантеона. И вот тогда-то монахи встали за неё насмерть. Во всех смыслах. Пока всё верно?

Девочка шмыгнула носом.

— Да, всё. Кроме одного! Вы не знаете, что тут началось! Дьяк доложил митрополиту. Тот послал комиссию. Как стало известно потом, когда один из комиссии признался, цель была одна — установить святость моей сестры, нетленность, а по результатам либо забрать в один из московских храмов для антибольшевистской агитации, либо закопать или сжечь, если святости там не найдут.

Девочка Оля нервно рассмеялась. Чарный вытащил папиросу, но не стал прикуривать. Брон стесняться не стал и задымил.

— Одна я знала, что сестра жива. Но на кого мне было надеяться? К кому обратиться? И я обратилась к братьям. А им, вы знаете, даже ничего объяснять не надо было. Они увидели в ней как минимум святую, а кто-то поговаривал, мол, сама Богородица спустилась. Других союзников у меня не было. Братья в месяц выкопали под склепом грот, соорудили саркофаг, а когда на кладбище полезли инквизиторы всех мастей да дальние родственнички, пытаясь заполучить «мощи и захоронить по-христиански», тогда братья и замуровали склеп и прорыли ходы к старым могилам.

— И начали убивать, — подытожил Брон. — Беспощадно и каждого, кто казался им угрозой. От попов и дядьёв до горе-любовника и епископа. Да?

— Тот воздыхатель сам удавился, вот те крест! — проговорила Ольга. — А вот епископ… Хитрая змея! Сначала нас обласкал да уверил, что всё с Викой будет хорошо. И доставят её в больницу, и братья смогут там находиться сколько угодно. А потом ужом вполз в душу дьяку Порфирию, мол, ведьму тут пригрел! Узнают новые власти про такое — мигом храм снесут. Жги её! Про то Алексашка — певчий — слышал. И к нам. Всё рассказал. Хороший паренёк. Просветлел душою и сердцем, когда с сестрой познакомился. Где он теперь? Слышала только одного Порфирия.

Брон пожал плечами.

— И вы этого епископа, значит…

— Братья его судили. Как Иуду. Что сделали с ним дальше, не ведаю, знаю лишь, что погиб он как предатель.

— Да. На Смоленском кладбище, без порток и с финкой под ребром. Но неважно. Давно ли сестра в таком состоянии?

— Почти пять месяцев. Ни движения, ни запотевшего стекла. Аки ангел. Вы думаете, это надолго?

Брон и Чарный уже готовились развести руками и сказать, что они не врачи и не профессора медицины, как раздался раскатистый храп.

Все удивлённо посмотрели на саркофаг. Красавица в нём прибывала в недвижимой статике.

— Тьфу ты, чёрт! — рассмеялась девочка Оля. — Это Аркадий. Опять сидра чрезмерно отпил.

— Кто? — в один голос спросил Брон и Чарный.

— Да второй певчий, Аркадий. Он, как и Алексашка, сестру возлюбил. А пуще её — яблочную сивуху. Сказался больным дьяку и вот уже неделю сидит здесь у печки и рядом с сестрой. Вечером уходит и возвращается с бутылью яблочной наливки. А мы не гоним. Хотя… яблоки нас пугают. С них-то и началось грехопадение. Вот и сестра…

— Что — сестра? — быстро спросил Брон.

Девчонка замерла и посмотрела сначала на гроб, а потом на комиссара.

— Тоже вкусила от него. И вот, что с ней сталось, — с горечью ответила девочка, — а я ведь говорила, Вика, не бери!

— Что именно, мамзель?

— В тот день, когда всё случилось. Когда сестра… в общем, уснула, мы с ней возвращались с прогулки. Тут неподалёку сквер есть, дубы, клёны. Мы идём, вдруг ветер поднялся, а навстречу нам цыганка. Точнее, это я так подумала, что цыганка. Молодая, привлекательная, а голова не покрыта. Юбки какие-то фиолетового цвета по земле волочатся, монисто, жакет чёрный. А на руке серую сову держит. И к Вике подходит, а та и спрашивает, что, мол, милая тебе надо? Жениха потеряла, отвечает ей цыганка, не видала, красавица? А Вика возьми и ответь, мол, женихи нам и сниться перестали. И без них тошно. А та подошла ближе и говорит: «Тогда мне во снах сыщи жениха моего, раз самой не нужен. А как найдёшь — меня зови». Вика и спрашивает, мол, а как я его узнаю? А цыганка и говорит: «Кто тебя разбудит, тот и жених мой. Ты что, говорит, сказок не читала? А пока на, держи». И протянула Вике яблоко. Красное, большое. Я её хотела остановить, какие, мол, яблоки в мае, а Вика рассмеялась от этих слов цыганки, сову её погладила и яблоко то откусила. Птица перья взъерошила, крикнула, что меня аж озноб пробрал, а сестре — нипочём, улыбнулась и дала цыганке рубль. Но та не взяла, женихом, говорит, отдашь. И, развернувшись, пошла вглубь парка. Я видела, как она сову отпустила и та, крыльями хлопая, пошла вверх и уселась на кресте колокольни. И всю дорогу на нас смотрела, пока мы в обитель возвращались. Потом уж сестра стилетом палец уколола и в беспамятство впала. Все думали, что в том и причина. Но я-то знала, что дело в том чёртовом яблоке, что цыганка ей всучила. Отчего же ещё? И не цыганка это вовсе.

— А кто? — спросил Брон.

— Не знаю. Мне показалась какой-то знакомой. Как будто из благородных. Как с древней картины сошла. Лицо девичье, а в глазах чернеет преисподняя. Нехорошие глаза…

На следующий день тело погружённой в летаргию Ольшанской решено было перевезти из склепа на Громовском кладбище в больницу на Петроградском острове. На кладбище столпилась куча народу: милиция, следователи, коллеги Брона из ЧК, небольшая стайка седовласых врачей и сопровождавших их медработников, землекопы и грузчики, один представитель Совнаркома в барашковом тулупе и парочка штатных журналистов в лопоухих шапках с кинокамерами на треногах, изготовившихся запечатлеть для истории финал происшествия, перебудившего этой ночью весь Петроград. И, как водится, куча облечённых должностями зевак, без которых можно было бы вполне обойтись, но их притащило на погост служебное положение, казённое любопытство и нежелание работать.

Рабочие разобрали и так повреждённый после взрыва склеп, поставили на деревянные «козлы» лебёдку и принялись одну за другой поднимать плиты, предварительно укрыв стеклянный гроб с Ольшанской фанерным коробом. Вскоре плиты были убраны, короб разобран, под саркофаг подведены плоские, крепкие стропы, и лебёдка потащила гроб наверх. Сестра Ольшанской, Ольга, которой разрешили присутствовать на этом мероприятии, переминалась с ноги на ногу и по-щенячьи смотрела на Брона, не отпускавшего её от себя ни на шаг. Наконец, саркофаг был поднят, поставлен на сколоченный из брусьев постамент, крышка с него была снята. Его тут же со всех сторон облепили врачи и профессура и принялись, цокая языками, говорить на ведомом только им языке, в котором порой встречались и русские слова, понятные окружающим.

На улице, несмотря на зиму, было тепло, но, тем не менее, тело Ольшанской укрыли тулупом. Врачи подходили к гробу, щупали ей пульс, осторожно приподнимали веко и заглядывали в глаза уснувшей. Девочка Оля с мольбой посмотрела на Брона, и тот, отпустив её руку, разрешил подойти к саркофагу. Девочка чёрной куницей проскользнула меж ватных боков врачей к гробу и, взяв сестру за руку, умоляюще уставилась на лица докторов. Наконец один из профессуры, благообразный, сухонький старичок, помнивший ещё, видимо, Александра Освободителя, резюмировал за всех своих коллег, что женщина, лежащая в гробу, — несомненно, жива и пребывает в состоянии летаргического сна. Внешние показатели её жизнедеятельности в норме, сердцебиение присутствует и общее её состояние не вызывает у уважаемого профессора никаких опасений. Девочка Оля, услышав сей вердикт, шумно выдохнула, и в толпе вокруг зашушукались.

— Ну, раз жива, тогда грузите давайте! — раздался голос одного из «ответственных» работников, — а то январь на дворе, баба замёрзнет.

Не убирая тулупа с тела Ольшанской, медный гроб накрыли стеклянной крышкой, и рабочие вшестером подняли его и поволокли на открытый борт подогнанного заранее грузовика, пускающего, как заядлый курильщик, клубы сизого пара. Изголовье саркофага поставили на край кузова, двое рабочих забрались наверх, готовясь принимать хрупкую, но тяжёлую ношу, как вдруг ни с того ни с сего машина дёрнулась. Может, водитель решил заглушить мотор и не снял грузовик со скорости, неясно, но только авто, громко зарычав, рванулось на полметра вперёд, и, издав оглушительный хлопок, встало как вкопанное. Гроб соскользнул с края борта, накренился, крышка с него поехала и со страшным звоном упала на каменные плиты аллеи, словно сброшенный с раската колокол. Зазвенело и посыпалось стекло, и четверо рабочих в последний момент подхватили гроб на руки, не давая ему упасть и кувырнуться окончательно, громко матеря водителя. И в это время красавица в гробу испустила чудовищный вздох, словно хотела втянуть в себя весь зимний воздух кладбища, и, открыв глаза, схватилась руками за края саркофага. Эта картина ожившей женщины, видимо, так испугала одного из работяг, что он выпустил свой край гроба, и, отскочив, набожно перекрестился. Остальные, держащие саркофаг, закряхтели от натуги, гроб начал медленно переворачиваться и рухнул бы оземь, похоронив под собой вновь воскресшую Ольшанскую, не успей Брон что есть сил толкнуть деревянную лавку, чтобы та, скользнув по снегу, подпёрла собой саркофаг, и он упал на неё с гулким стуком. Женщина в гробу выгнулась, держась за его края, с шумом выпустила весь втянутый воздух, и из губ её хрипло вырвалось слово, в котором сквозило сожаление:

— Пусто!

К гробу уже подлетела девчушка Оля и схватила очнувшуюся за руку. В глазах её стояли слёзы радости, и она затараторила, не выпуская руки сестры.

— Вика, милая, это я! Ты узнала? Узнала меня? Что пусто? Где? Ты очнулась, хвала Богородице! Что пусто? Я тут, Вика. Ничего не пусто, и теперь всё будет хорошо.

Ольшанская устало прикрыла глаза, словно мягкий зимний свет резал их, и повторила:

— Пусто, Оля. Это значит безлюдно…

— Мы не одни, Вика. Тут людно, людно! Смотри сколько человек тебя спасать пришло.

— Не здесь, глупенькая. Там…

Вика подняла руку и посмотрела на свои пальцы.

— Странно, ранки нет, но палец болит. Хорошо, когда болит…

В её глазах зажёгся интерес, она обвела взглядом всех, стоящих у её гроба, и остановила его не на сестре, а на Броне. Тот медленно приблизился и тактично разглядывал «воскресшую».

— Где — там, Вика? Где ты была? Ты просто спала, Вика. Не пугай меня! — отозвалась девочка, не выпуская руки сестры.

— Там, Оля, — повторила Ольшанская, не спуская глаз с Брона, — там, на той стороне. Там темно, безлюдно и пусто. Ничего нет. И этого «ничего» тоже нет.

Девчонка залилась слезами, непонятно, правда, были это слёзы радости, печали или дежурные женские слёзы, выступающие от переизбытка чувств. Мужички вокруг загудели, раздались голоса «ответственных» работников и засверкали вспышки фотоаппаратов штатных корреспондентов. Брон поймал взгляд Ольшанской, и саркастичный ответ уже висел у него на языке:

— А вас, мадам Ольшанская, вернули, чтобы сообщить эту сногсшибательную новость? Тем жизнь и ценна, что второй попытки не будет. Вы это должны теперь понимать.

— Не для тебя, — ответила Виктория Ольшанская, смотря прямо в глаза комиссару, — не для тебя, рыцарь.

И устало опустилась обратно на подушку.

Саму Ольшанскую отвезли в больницу на Петроградском острове, а её сестру, дьяка, певчего Аркадия и многих причастных вызвали на допрос.

Перед этим Брон, обращаясь к девчушке, сестре Ольшанской, сказал ей странные слова. Она не с каждым была знакома, но суть уловила верно:

— Смотри, княжна. Куму твою сейчас в госпиталь свезли. Там тепло и обед вовремя. А тебя, родное сердце, поволокут на свиданку со следаком. Так вот. Твои подземные карлы всё взяли на себя, и упаси тебя боги сказать, что ты ими верховодила. Я-то в курсе, что это не так, но следак запишет — как железом прижжёт. Ясно вразумляю, мамзель? На твоей родственнице мокрухи нет, так что сиди, жди, когда очухается. Дави на глупую дитятю, мол, сама не врубаюсь, что происходит, а сестру жаль неимоверно. У тебя хорошо получается, кареглазая. Всё, не кисни! И не давай идиотам в госпитале её целовать! А то обещанный цыганкой жених сорвётся.

Девчушка протянула руку, схватила комиссара за рукав гимнастёрки тонкими пальчиками и с интересом, хоть и печально, посмотрела в глаза.

— Уже нет, комиссар. Не сорвётся

И Брон пожал плечами и вышел, скрипнув дверью. А девочка Оля решительно не могла понять этот фамильярный тон, хотя прекрасно знала, как умеет говорить комиссар. «Видимо — так положено среди своих. Волки…»

На улице его ждали Степан Чарный и Федот, преобразившийся назад в красноармейца. Они уселись в авто и молча курили десять минут, пока Федот возился с двигателем. Машина заурчала и поехала.

— А вот интересно, товарищ комиссар, отчего эта младая, но столь умная мамзелька не объяснила всё своим цепным псам — монахам, что сестра-то жива. Приболела малость. Ладно, не тогда. Сейчас, когда на носу судебный процесс? И отчего они так шустро взяли всю вину на себя? Я ни черта не пойму.

— Вера, — медленно ответил Брон.

— Вера во что? — тут же переспросил Федот.

— Да ты и сам знаешь. В Прекрасное и Неземное. Вера — привитая сызмальства, что за твоей спиной стоит ослепительный мир, возглавляемый мудрейшим из существ. И твоя агония на земле лишь временна и полна страданий. Но, померев, ты в луче света вознесёшься в Эдем или куда-то там. Но! Иногда это существо, коего у нас, например, именуют Богом, даёт человеку, ребусы, фокусы, предсказания и чудеса. Вот мадам Ольшанская и была таким чудом для семи чернецов.

Брон прокашлялся в кулак. Степан дымил, Федот слушал очень внимательно.

— И её нетленность да, вдобавок, красота сделала их веру — непоколебимой. Можно им рассказать правду? Можно. Но, во-первых, они не поверят.

— А во-вторых? — спросил Федот.

— Во-вторых? Да то, что нельзя вырывать из человека веру, как кишки из карпа. Тот же результат. Он засохнет и сгинет, ибо вера — это всё, что у него было. Умертвить её насильственно — это как перешибить ему ноги. Только знанием, постепенно, человек заменит веру на познание, а оно куда как интересней, согласись? Ибо первое неприменимо к окружающей действительности, тогда как второе — её преобразовывает и стремится познать. Понял, нет?

Федот кивнул.

— Что ты понял?

— Что не всему надо доверять и уметь отличать человечье от чудесного.

— Да ни хрена ты не понял, паренёк в будёновке. Даже столкнувшись со сверхъестественным твёрдо знай – его не существует. Есть только реальность, данная нам в ощущениях. Всё остальное лишь декорация, на которой человек рисует чертей и богов, чтобы произвести впечатление на других людей. С благими ли намерениями, либо со злыми, но всегда чтобы обмануть.

Федот показал сдвинул брови, показав напряжённую работу мысли. Брон хлопнул его по спине перчаткой.

— Завёл? Поехали на Неву. Хочется чего-то вечного, просторного. Всех мертвецов на сегодня мы воскресили.