Наташа

Болезнь обрушилась на Наташу неожиданно и странно; так поступает разве какой-нибудь негодяй-разбойник, оглушающий в темном окраинном переулке свою жертву одним ударом тяжеленной дубины, специально приготовленной им для такого случая. И так же как жертва — потеряла она в одну минуту сознание, не успев ни что-либо предпринять, ни даже о чем-то подумать… Впрочем, какая-то мысль все же, кажется, метнулась в ее стремительно угасающем сознании, но что это была за мысль, Наташа разобраться не успела…

Хорошо еще, что случилось все это дома; она на уровне интуиции почувствовала еще днем что-то недоброе, какое-то странное равнодушие охватило ее — хотя оснований как раз для равнодушия, даже и для просто успокоения решительно не было и быть не могло ни в этот день, ни в дни предшествующие: дел в институте накопилось как никогда много, да к тому же в ближайшее время требовалось срочно подготовить несколько сразу рефератов, каждый из которых предполагал весьма серьезную предварительную подготовку.

Однако болезнь, как известно, редко когда предоставляет право выбора (если предоставляет когда-либо вообще) на свое пришествие в то или иное время, скорей, все происходит как раз наоборот, в самый что ни на есть неподходящий момент. Если, конечно, вообще возможно допустить, что случается какой-то «желаемый» момент для болезни…

Последнее, что успела заметить Наташа, были книги на столе, которые она накануне взяла в библиотеке, истратив на их подборку почти полдня. Каждая из этих книг была редкостью сама по себе, собрать же их сразу несколько являлось, несомненно, вдвойне редкостной удачей. И вполне естественно, что весь почти вчерашний вечер Наташа просидела за своим рабочим столом, бережно перебирая эти книги, иногда лишь наугад раскрывая их на каких-нибудь страницах: она отдыхала, предвкушая заодно то удовольствие, с которым будет просматривать эти книги, выбирая нужное. И это было вполне объяснимо и логично: специальность свою Наташа выбрала совершенно сознательно еще классе в седьмом или в восьмом, последние школьные годы серьезно и тщательно готовилась к поступлению. Хотя среди одноклассников хватало таких, что относились к ее выбору с откровенным скепсисом. Она, однако, поступила — если и не легко, то уж, во всяком случае, достаточно уверенно. Завистники и скептики посудачили, пообсуждали этакий, на их взгляд, нонсенс — да на том и заглохли. А со временем и вообще, похоже, восприняли как должное. Учеба, между тем, давалась Наташе не так уж и легко, но, употребив в нужный момент свой характер, доставшийся ей, как многие полагали, от предка-декабриста, она неизменно такой момент преодолевала.

Но вот теперь — болезнь… Сложно ответить, что послужило причиной — то ли напряженная учеба, то ли кошмарная просто погода последних двух месяцев, то ли кое-какие неприятности в отношениях с другом, то ли все это вместе, но нашествие этой болезни оказалось настолько сокрушительным, что первый день Наташа провела в каком-то бреду, совершенно без сознания… Прибывший по вызову врач не нашел решительно никаких причин медицинского, как он сам выразился, характера, долго недоумевал и пожимал плечами, многократно повторяя, что с таким случаем впервые столкнулся за всю свою многолетнюю практику. В результате же рекомендовал для больной полный покой и — не вполне уверенно — какие-то витамины. Что-то еще, было, начал говорить о больнице, но потом махнул рукой: незачем, дескать, все равно вряд ли поможет… С тем и убыл.

Наташа, между тем, то металась в бреду, будто силясь при этом что-то сказать, то спокойно засыпала, безмятежно, как ребенок, чему-то улыбаясь…

На второй день она неожиданно приподняла голову и открыла глаза. Взгляд ее блуждал по комнате, сосредоточенно что-то выискивая… Однако через несколько минут она вновь сомкнула веки и опустилась на подушку, лишь успев прошептать:

— Бабушка… бабушка, как же так?..

Бабушка, однако, почти не отходившая от постели внучки, эти слова, похоже, не расслышала. Во всяком случае, она никак на них не отреагировала, продолжая заниматься своим любимым вязанием.

— Как же так … — повторила Наташа, но уже настолько тихо, что этого не расслышал бы с полуметра даже человек с абсолютным слухом, не говоря уже о старушке.

Но Наташа, пожалуй, и не стремилась к тому, чтобы ее слова были услышаны: она, скорей всего, просто вынесла их из своего забытья. Обращение же к бабушке было, вероятно, по привычке: она часто в своей жизни, столкнувшись с какими-то трудностями, обращалась к бабушке, с самого раннего детства заменявшей ей, по причине редко бывавших дома родителей-геологов, всех близких в одном лице, тем более в последние несколько лет, когда не стало родителей, вместе погибших в трагически закончившейся горной экспедиции…

— Бабушка… — вновь повторила Наташа, но повторила уже не вслух, а где-то там, в том скрытом пространстве, в котором она находилась теперь, — знаешь, мне все это кажется таким знакомым… в этой стране… я уже была здесь когда-то… я точно была здесь: иначе откуда я могу все это помнить? А я все-все помню! Мне даже кажется, что я не просто видела случайно… кажется, я когда-то жила здесь, знала эти места, этих людей. Ведь так, бабушка?.. Ну вот же, смотри: этот человек когда-то спас меня, стащив в последний возможный момент со льдины… да, это точно он! Я сейчас поздороваюсь с ним и побегу дальше… мне еще так много нужно увидеть, так много вспомнить!

Ну да, вот же: деревни, деревни… Обычные дома, по типу русских изб, окошечки со слюдой… а потом здесь будут самые настоящие дворцы ! А вот тут улица будет, потом — проспект… А вот — остров, где впоследствии… Ну вот, смотри: земляные стены… это потому, что строительство затягивать никак нельзя было. Жилища строителей — шалаши… Тут вот, в центре — церковь «деревянная, видом крестообразная, о трех шпицах, на которых по воскресным дням и праздничным подымалися вымпелы, расписана была под каменный вид желтым мрамором».

Вот же — крепость, казематы тюремные, первые узники… А под защитой бастионов этой крепости — строительство!

Здесь же… Да, все правильно: первая книжная лавка, первые учебники… уже тогда!

Трактир, первая типография… Ну вот: эта женщина, называвшая себя княжной… за то и поплатилась заточением.

А вот… Знаешь, что это такое, для чего? Это ров с частоколом, для защиты от набегов… волков! Потом здесь тоже будет проспект, я знаю…

Вот же… бабушка! — Наташа рывком поднялась в постели, прорвавшись из того мира, в котором она находилась только что, в мир другой — где дремала с вязаньем на коленях бабушка. — Ты слышишь меня?.. — Наташа обвела взглядом комнату, будто не узнавая ее… — Бабушка!

— Господи, Наташа! — старушка вздрогнула в старинном плетеном кресле, уронив вязанье на пол. — Ладушка моя, очнулась! Господи, счастье-то какое… уж ведь вторые сутки, поди!.. Да что с тобой, внученька? — она метнулась, насколько смогла быстро, к постели, придерживая очки. — Ты же ведь… — замолчала, испуганно наблюдая девушку: Наташа, уронив к груди голову, несколько раз вздрогнула, затем голова ее чуть приподнялась; она даже, казалось, повернула лицо к бабушке… Но это — именно что казалось; через мгновение Наташа еще раз вздрогнула и рухнула на подушку.

— Вот же, — вновь зашептала она там, в другом мире, — вот же, я так и знала… Да, первые предприятия, пороховые заводы… от них — и название улиц пошло. Домик в доме… Зодчий-итальянец… Шпиль колокольни собора — как символ выхода к морским просторам, на колокольне часы «с курантами в тридцать пять колоколов»; пожары, от которых эти часы и погибли… Здесь же — все знаменитые захоронения; ворота — тоже знаменитые! Славный Ботик, родоначальник флота… да, я и его помню!

Реформа денежная, десятичная система, всюду потом принятая… Еще ворота, парадный выход к реке из крепости.

Бабушка, а ты помнишь… Нет? А почему я — помню? Так не должно… Но я же помню, все помню!

Тропинка под стенами, бастионы, амбразуры… Бабушка! — последнее Наташа произнесла в том мире, где и была ее бабушка. — Смотри же…

Старушка вновь оставила кресло и хотела было направиться к постели внучки, но ревматизм, резко напомнив о себе пронзившей все тело болью, заставил ее вновь опуститься в кресло.

— Наташа, — позвала она, — ну скажи что-нибудь… Как ты, внученька?

— Хорошо, — неожиданно бодрым голосом ответила больная, — очень хорошо. Я как раз хотела рассказать тебе…

— Вот и расскажи, — обрадованно закивала бабушка, тотчас почти забыв о собственной болезни, — непременно расскажи, Наташенька! А то ведь позовешь только — и все… Извелась я, деточка, единственная ты моя! Я ведь…

— Снова площадь, бабушка, — тем же голосом продолжила девушка, — декабрь. Солдаты, солдаты… Всадник, выстрел! Пушки, картечь, лед… — и ее речь резко оборвалась на этом.

— О чем ты, — голос из кресла был мягок, вкрадчив, — приснилось что-нибудь, да? Кино, может, какое?.. Так ты рассказывай, рассказывай. Мне ведь все интересно послушать, ты только говори, не останавливайся…

— Хорошо, бабушка, — ответила Наташа, пытаясь при этом даже улыбнуться, — я буду рассказывать тебе о том, как… — она вновь замолчала, будто подбирая нужные слова; молчание, однако, длилось минуту, вторую… пять минут…

— Наташа, — вновь забеспокоилась старушка, одновременно пытаясь подняться из кресла, — ну что же ты, милая? Уж ты говори, я слушаю тебя!

— Хорошо, — отозвалась Наташа и… вновь оказалась в загадочном мире, становившемся ей все привычней, все ближе… — Хорошо, — продолжала она уже в том, своем мире, — я буду говорить, конечно! Я буду тебе все-все рассказывать, все до капельки! Ты только слушай, слушай…

Вот: допросы, допросы… Сам… Та же крепость, тюрьма. А этого человека я знаю… я точно знаю его! Мне даже кажется, что и он меня знает… да, знает, точно! Бабушка, да ведь это наш… Смотри: стены после наводнения еще не просохли, стекла краской белой закрашены, решетка железная… кровать с одеяльцем бумажным, столик, кружка с водой, два стула… ночник еще. И — он… Ну ты же знаешь его, ты не можешь его не знать! Бедный, бедный… Там же — крысы, твари всякие… кандалы по рукам и ногам! И на блюде — гвоздем:

Тюрьма мне в честь, не в укоризну,

За дело правое я в ней,

И мне ль стыдиться тех цепей,

Когда ношу их за Отчизну!

Толстые маты в коридорах, стражники-соглядатаи… Ну, ты понимаешь, бабушка?.. Никаких фамилий, только номера. Одиночество… Переговоры через стены… это ведь они тогда придумали. Судьбы, судьбы…

Но вот — весна! И пожары, пожары… Смотри же, бабушка, смотри: волнения, народ… солдаты, матросы, стрельба! По улицам не пройти ни вечером, ни днем… ужас! Голод, холод… все — озверели будто, что-то все делят, делят… Серое все, грязное, улицы убирать некому. Да никто и не собирается… Где красота былая, где праздники? Здания, дворцы — захватывают, захватывают… одни, другие… ужас!

… Перед Наташей, застилая все, встала какая-то серая пелена, она металась из стороны в сторону; ничего нельзя было разобрать… Девушка застонала — и это было отчетливо слышно в том мире, где была ее бабушка.

— Наташа… — старушка, вконец обессиленная бесконечным бдением, едва шевельнулась в кресле, — Наташенька… Ну что мне для тебя сделать, голубушка моя? Хочешь чаю?

— Что? — спросила Наташа. — Ты тоже узнала, бабушка, того человека? Точно, узнала. Ну вот… хорошо. Знаешь, я ведь… — и она вновь замолчала.

— Ох, Наташа, — бабушка с огромным трудом, но все же выбралась из кресла, подошла к постели внучки, присела на краешек.— Ну скажи, что тебе привиделось, а? Ты меня слышишь, дорогая моя?.. — и она, еле слышно шевеля губами, перекрестила девушку.

Наташа не отвечала. Лицо ее было спокойно; казалось, она просто спала, намаявшись за день, устав от занятий. Однако, приглядевшись внимательней, можно было заметить, что кое-какие перемены в ее лице все же происходили: вот слегка дрогнули ресницы, вот появилась и тотчас исчезла маленькая морщинка на лбу, вот шевельнулись губы, будто пытаясь отобразить улыбку, но так и не сделав этого…

Трудно сказать, заметила ли все это бабушка, скорей всего — нет, не заметила: очки ее остались в кресле, вместе с вязанием. Но она, не видя, все это — почувствовала: на ее собственном лице отражалось волнение, такое волнение, что испытывает один человек, очень старающийся понять другого…

— Девочка моя… — на глаза старушки навернулись слезы, она смахнула их, но они появились вновь. — Наташенька, ну что мне сделать, чтобы ты очнулась, милая? Скажи хоть словечко, прикажи чего…

— Ох… — Наташа тяжко вздохнула и подняла к лицу руку, будто защищаясь от какого-то удара. — Ох, ну как же так… зачем?

— Наташа, — бабушка тронула плечо внучки, слегка шевельнула его, — да скажи же ты мне, Христа ради, что мучает тебя, гложет что? Видения, может, какие… страшные?

— Да?.. — девушка открыла глаза. — Что это?

— О чем ты, внученька? — обрадовалась бабушка. — О чем спросить хочешь? Так ты спрашивай, спрашивай! Все тебе отвечу, родная ты моя!

— Я все это время… — Наташа, задумавшись, слегка прикусила губу, — все это время, бабушка… Где я была?

— Так ведь… — растерялась старушка, — так ведь… ну, ты расскажи, и уж вдвоем-то мы определим, отгадаем! Что ты там видела, а? Страна какая, город?

— Да я и не знаю… — Наташа слегка улыбнулась и пожала плечами. — Вроде бы и город, а вроде — страна… Знаешь, там все так меняется, меняется… То все вроде бы хорошо, радуются все, строят, украшают, а то — дерутся, воюют, стреляют! Кажется, я будто бы и понимаю, а вот как пробую схватиться… не получается у меня. Я там только… — она вновь пожала плечами, — я там людей встречаю знакомых, вот ведь что! И я их знаю, и они меня, кажется, тоже знают… Смотрят так, будто — знают! Я тогда присмотреться хочу — да не выходит: все меняется, меняется…

— Так страна или город?

— И город, и… страна. Ну, то есть, это такой город, что будто бы страна целая, и что в нем происходит — так не просто как в городе одном…

— Но ты же, говоришь, узнаешь многое, внученька, — быстро говорила старушка, радуясь за Наташу (очнулась, очнулась!), — значит, место тебе знакомое, да?

— Знакомое, да… — Наташа задумалась, посерьезнела. — Да, конечно. Но место… Оно меняется. Иногда — быстро очень меняется, так быстро, что и ничего понять нельзя.

— Знаешь, — улыбнулась бабушка, — вот как давай: ты мне расскажи, что там видела, мы вместе и решим. Я ведь пожила на свете, повидала всякое… Ты расскажи только!

— Бабушка… — Наташа заметно напряглась, будто подбирая слова, — знаешь, бабушка… А разве, — она, будто очнувшись, с изумлением взглянула на старушку, — я не рассказывала тебе?

— Нет, внученька. Разве только слова какие отдельные…

— Да нет же, я все тебе рассказывала!

— Нет, Наташенька… Что с тобой… — старушка вдруг заметила, что Наташа медленно прикрывает веки, — неужели опять… Наташа!

— Да, бабушка, — будто бы отвечала девушка, между тем как перед взором ее из разрываемого клочьями тумана вновь вырисовывалось то до боли знакомое — и незнакомое, одновременно, место, где она уже столько всего увидела, — я тебе все рассказывала, и еще буду рассказывать о том… обо всем, что увижу. Только ты слушай меня, ладно? А то опять скажешь, что ничего не слышала, и тогда… — Наташа говорила, не умолкая, но бабушка уже, увы, ничего этого не слышала: перед взором ее вновь была неподвижная внучка, не произносящая ни звука…

Знаешь, — продолжала между тем Наташа, — я сейчас тут на каком-то празднике оказалась… да, точно, на празднике! Все так нарядно, красиво… дух просто захватывает! И погода — прелесть, и чисто все, убрано. И люди веселые, радостные… Ой, пушки палят, салютуют!

Даже и не верится, что тут может быть грязно и сыро, а ведь это — то же самое место, точно…

Смотри: купола золоченые, шпили небеса пронзают, ограды, решетки, фонари… какая же прелесть! А вода? Тишина, гладь, все вокруг — как в зеркалах! Как все мирно, счастливо… да смотри же, бабушка: и этого человека я знаю! И он меня… что за чудо! Смотри, он такой красивый… А как ему форма идет парадная! И дама, что с ним рядом, — так на него смотрит… Бабушка, они мне улыбаются!

Но… Нет, я не хочу… Куда же все исчезает? Откуда этот ветер, так внезапно? Солнце уходит… Ведь ни тучки не было, ни облачка!

Мне холодно, бабушка. И… дождь? Зачем же — дождь? Нет, не должно быть дождя, это ерунда какая-то… дождь! Он противный очень… Вода в реке волнуется, злится; волны — с пеной какой-то противной, с мусором всяким… По улицам — собаки голодные, злые, шерсть грязная, клочьями; люди — тоже злые… Лица в воротники прячут, друг на дружку глядеть не хотят, торопятся куда-то. Стреляют где-то… Господи, неуютно-то как! Бабушка…

Ой, на меня смотрит кто-то… да, на меня смотрит какой-то мужчина! Он даже идет мне навстречу, он ускоряет шаг… Боже, его я тоже знаю, но… нет, я не хочу встречи с ним, я боюсь! Но он все ближе… И у него кобура на поясе, поверх кожаной куртки… Нет, я убегу, спрячусь где-нибудь… Вот, так будет лучше. Он не заметил меня, но мне все равно страшно… Бабушка!

…Старушка ничего этого, конечно, не слышала. Но она догадывалась, что Наташа вновь в плену не самых приятных видений: последние минуты девушка несколько раз вздрогнула, потом приподняла руку, будто обращаясь за помощью…

— Наташа, — бабушка тотчас схватила ее руку своей, — что там такое, милая ты моя? Ты проснись… ну, попробуй, Наташенька, пожалуйста! Я расскажу тебе какую-нибудь веселую историю, я их много знаю! Ну, внученька, открой только глазки… открой, не бойся. Тут тепло, хорошо… Наташа, да что же это с тобой?.. — по щекам несчастной старушки побежали слезы, но она не обратила на них никакого внимания. — Девонька ты моя… — она едва сдерживалась, чтобы не зарыдать, не зареветь в голос — и от жалости к внучке, и — еще более — от осознания собственного бессилия… чем она могла помочь бедной девушке? — Наташа…

Наташа тем временем вроде бы успокоилась и уже не вздрагивала, но лицо ее оставалось серьезным… кажется, оно стало даже еще серьезней, чем несколько минут тому назад: выражение какой-то тяжелой скорби было теперь на ее лице… И в это лицо продолжала вглядываться старушка.

…А перед Наташей была уже другая картина, не менее мрачная, чем предыдущая, но суть происходящих событий значительно изменилась: если перед этим носителем страха девушки были сами улицы, сами люди на этих улицах, то теперь — уже какие-то внешние, чужие силы пытались все уничтожить, подчинить себе. Бесчисленными вспышками озарялось небо, жуткая канонада задавала общий звуковой фон, все это было еще и погружено в метель и холод; завывания ветра иногда брали верх даже над взрывами на земле и в небе, леденя души людей. Люди же, едва передвигаясь, часто падали — то ли поскользнувшись, то ли растратив последние силы; некоторые из них — так уже больше и не вставали…

Наташа понимала, что это — война. Более того — она чувствовала, что знает про эту войну очень многое, но воспринималось все это теперь, когда она сама стала очевидцем… да, все представлялось теперь совсем по-другому.

На какое-то время ее оставил даже страх; она просто впитывала происходящее, стараясь (зачем — не знала сама, просто не задумывалась над этим) как можно больше запомнить…

— Девушка, — окликнул ее какой-то человек в белом полушубке, с винтовкой за плечами, — посторонись маленько, мешаешь!

— Что?.. — Наташа не сразу расслышала это к ней обращение.

— Посторонись, говорю, маленько, а то машина не пройдет!

— Да-да, конечно… — она, не глядя, шагнула к обочине и, поскользнувшись, тотчас завалилась в сугроб.

— Экая ты… — человек в полушубке, не договорив, схватил ее за руки и быстренько поставил на ноги. — Слушай, — он вгляделся в ее лицо, — а фамилия твоя, случайно, не… — и он назвал фамилию Наташи.

— Да, — изумленно ответила она, в свою очередь разглядывая человека, — а вы откуда… — не договорив, Наташа вдруг поняла, что он, этот человек, тоже знаком ей, хотя она его — живого — никогда раньше (или — позже?..) не видела. — Вы ведь… — она хотела назвать его имя; она была уверена, что не ошибется… Но человек, шутя хлопнув ее по плечу и улыбнувшись, побежал за только что проехавшей мимо машиной, нагруженной какими-то ящиками.

— Боже мой… — прошептала она, глядя вслед удалявшейся фигуре в полушубке, — боже мой!.. — и тотчас прекратилась метель, замолкла канонада… Все исчезло.

— Ну вот, — услышала над собой Наташа голос бабушки, в следующее мгновение — разглядела и лицо, — ну вот!.. Очнулась, милая ты моя, очнулась, внученька!

— Бабушка, — девушка попробовала улыбнуться — и у нее это получилось! — Ну что ты, добрая моя?

— Так как же, — старушка покачала головой, — уж я тебя зову, зову, а ты… Вздрагиваешь только. Опять в стране этой была? Или, что ли, в городе?

— Была, бабушка, — Наташа вновь улыбнулась. — И, кажется, я все поняла!

— Да ну? — насколько могла бодро спросила бабушка (лишь бы поддержать внучку, лишь бы она не замолчала опять!). — Так рассказывай же!

— Чуть позже, — неожиданно игриво ответила девушка, — а сначала… Знаешь, я ужасно проголодалась! Съела бы сейчас, кажется, целого барана!

— Ой, — всплеснула руками старушка, — ну, наконец-то!.. Так это я сейчас, я быстро! И все тебе сюда принесу!

— Зачем приносить? — Наташа легко приподнялась в постели. — Я сейчас сама встану и пойду на кухню. Там что-нибудь вместе и организуем!..

И она действительно встала, быстро привела себя в порядок и буквально впорхнула в кухню, где бабушка уже суетилась с кастрюльками и сковородками.

Они вместе приготовили еду и позавтракали (было уже утро). Потом Наташа, пообещав непременно вернуться к обеду, оделась и вышла на улицу, напоследок заверив бабушку, что совершенно здорова.

… Она шла по улицам города, полной грудью вдыхая свежий осенний воздух. Под ногами шуршала разноцветная листва, в небе было солнце, не такой уж частый гость в этих краях, особенно — в это время года; но даже если бы солнца и не было, Наташа все равно ходила и ходила бы по этим улицам, по площадям, по набережным: она вдруг поняла, насколько дорог ей этот город, насколько она рада ему, насколько она соскучилась по всему этому за время своей странной болезни. Хотя, кажется, не такая уж она была и странная… И этой болезни Наташа, возможно, была даже и благодарна… да и не для того ли была болезнь, чтобы понять многое из того, чего девушка раньше не понимала?.. Что этот город, например, не просто место ее проживания, но и нечто большее… настолько, быть может, большее, что без всех этих дворцов, улиц, площадей и набережных было бы совершенно скучно, неинтересно жить… Город был ее жизнью, ее судьбой… такой же судьбой, что когда-то переживалась ее предками… да, ее предками. Теми самыми людьми, что встретились волею какого-то загадочного случая в не менее загадочной ее болезни…

В какой-то момент Наташа подумала о своих рефератах и… улыбнулась: все, теперь они ей не были ни страшны, ни сложны — ей же удалось понять главное!..

Простор Невы, белеющие ночи,

Чугун решеток, шпили и мосты… —

вспомнились вдруг Наташе слова поэта, и она вновь улыбнулась: это — о нем, ее городе, ее герое!

— Я люблю тебя… — в каком-то особенном восторге прошептали ее губы, — люблю, мой Петербург, Петроград, Ленинград… мой Питер!..