Хозяйка ночного погоста

Темная-темная ночь. Не просто безлунная, а поглощающая, густая, как чернила. Луна, бледная и пустая, как вымытая кость, с трудом пробивалась сквозь спутанную паутину ветвей древних, как само кладбище, деревьев. Их корявые, скрюченные сучья тянулись к небу, словно молящие о пощаде скелеты, а в их тени копошилась тьма, живая и дышащая. Воздух был густым и сладковатым от запаха влажной земли, прелых листьев, разложившегося гранита и чего-то неуловимого, но вечного — запаха покоя и забвения, смешанного с терпким ароматом ночных цветов, которые раскрывались только для мертвых.

Среди заросших бурьяном могил и старых, покосившихся крестов, похожих на уставших стражников, брела маленькая девочка. На ней была одна лишь белоснежная ночнушка, ослепительно яркая и неземная в лунном свете, да пара резиновых тапочек с изображением уточек, бесшумно шлепавших по холодным плитам и утоптанным тропинкам. В призрачном сиянии мелькали черные, бесплотные тени, а из-под каждого куста, из каждой щели между памятников, из глазниц каменных ангелов за ней пристально следили сотни глаз. Они мерцали тоскливым, желтоватым огоньком — то ли любопытства, то ли страха, то ли немой надежды.

Но маленькую девочку они не пугали. Это было ее царство, ее священная территория, ее отчий дом. Для всех этих бледных, нерешительных призраков кладбище было вечной тюрьмой, местом скорби и недосказанности. А для нее — огромной, волшебной песочницей, полной секретов и друзей. Она знала здесь каждый уголок, каждую просевшую могилу, каждый треснувший камень, поросший бархатистым мхом. Она помнила имена на стершихся плитах, знала, кто из обитателей склепов любит тишину, а кто — чтобы с ним поговорили. И все обитатели, в свою очередь, знали и ее. Они помнили, как несколько месяцев назад она впервые пришла сюда, не плача и не испугавшись, а с холодным, взрослым любопытством разглядывая их полупрозрачные лики. Они видели, как она играла в прятки и салки с безвредным призраком мальчика-семилетки, утонувшего в прошлом веке, и раскладывала замысловатые каменные пасьянсы на плите самого старого склепа, чей владелец давно забыл свое имя. И уж точно они шептались о том, что стало с последним нехорошим человеком, тем бородатым мужчиной с горящими диким огнем глазами и с монтировкой в руках, который пришел сюда осквернять могилы в поисках золотых зубов. Он нашел девочку, но не она его. Теперь у нее было свое собственное, пока еще совсем крохотное кладбище в самом глухом углу, за полуразрушенной часовней, где под двумя неровными, замшелыми камушками лежали те, кто забыл, что здесь главная. Она не питала к ним ненависти, это было просто… санитарной мерой. Поддержанием порядка.

Вспомнив об этом, девочка жутко, по-взрослому улыбнулась. Улыбка была недетской, холодной, заставляющей кровь стынуть в жилах, и от нее по могилам, как рябь по воде, пробежала волна беззвучного, первобытного ужаса. Мерцающих глаз стало втрое меньше — их владельцы вжались в землю, растворились в камнях, спрятались в дуплах, зажмурились, стараясь стать невидимыми. А из-за густых зарослей сирени, не разбирая дороги, с диким, захлебывающимся, почти звериным криком кто-то бросился прочь, ломая кусты, спотыкаясь о плиты и оставляя за собой волну панического, липкого страха. Девочка лишь фыркнула, смахнув с рукава ночнушки призрачную паутинку. Беспокойные, истеричные духи всегда были такой помехой. Им бы просто научиться себя вести.

Она сделала еще несколько шагов по едва заметной тропинке, ведущей к старому дубу-самоубийце, как вдруг перед ней, бесшумно возник из самого клубка ночных теней, преградив дорогу, черный кот. Он был угольного цвета, от кончиков острых ушей до кончика длинного, как змея, хвоста, и только огромные, фосфоресцирующие зеленые глаза горели, как два заблудившихся светляка в абсолютной темноте. Казалось, он не отбрасывал тени, а был самой тенью, принявшей обличье зверя.

— Привеееет, муррр, — произнес он, и его голос был похож на мурлыканье, пропущенное через сито старинных часов с кукушкой, — мягкий, вибрирующий и слегка дребезжащий.

Девочка остановилась как вкопанная и удивленно уставилась на кота. Никто из здешних обитателей с ней открыто не разговаривал. Шептался — да, стонал — конечно, скрипел половицами в склепах — само собой, но не вел светских бесед послу ночи. Это было ново.

— Ты говоришь? — спросила она, не испытывая ни капли страха, лишь жгучее, щекочущее нервы любопытство.

Кот медленно, с неземной, почти инопланетной грацией, повернул голову под совершенно неестественным углом, почти на сто восемьдесят градусов, и уставился на девочку вверх ногами. Его улыбка, и без того широкая, стала еще шире, обнажив ряд мелких, но ослепительно белых зубов.

— Ну да. В нашей породе чеширских котов все так могут. Это, знаешь ли, наследственное. Усугубленное долгим пребыванием в местах сильной потусторонней активности, — мурлыкнул он, и кончик его хвоста выписывал в воздухе замысловатые узоры.

Девочка на мгновение оценивающе смолчала, изучая зверя, затем уперла ручки в боки. Ее ночнушка колыхнулась от ночного бриза, и казалось, что это шевельнулась сама ночь.

— Понятно. И что тебе нужно, блохастый? Я иду играть и не люблю, когда мне мешают. У меня сегодня важное дело — проверять, не стучат ли в старом склепе. Там один грустный господин в цилиндре обещал показать, как передвигать стулья ногами.

— Муррр, понимаю, дело нешуточное, — почтительно склонил голову кот, — но и моя проблема не терпит отлагательств. Мне нужна твоя помощь. Совсем от него житья не стало.

— От кого? — нахмурилась девочка, но в ее глазах уже загорелся интерес. Стук в склепе мог и подождать.

— От дохлого пса. Совершенно невыносимо. Он не злой, нет. Он просто… тоскует. И от его тоски по ночам луна тускнеет, звезды мигают тревожнее, а молоко в мисках у сторожевых котов скисает еще до восхода солнца. Тоска у него какая-то… концентрированная, ядовитая.

Мысль о том, что чья-то тоска может так ощутимо влиять на мироздание, показалась девочке не просто интересной, а практически важной. Она не любила, когда нарушали ее планы, но тут открывалась перспектива нового, необычного действа. Возможно, даже более веселого, чем наблюдение за бесплотным цилиндром.

— Ладно, — с важным видом кивнула она, как полководец, принимающий донесение. — Что он делает?

— Воет. Целыми ночами напролет. У старой могилы в дальнем углу, у черной ограды. Уже все местные привидения на уши поднялись. Фрау Хильдегард, та, что плачет у семейного склепа, теперь и вовсе не может издать ни звука — сразу начинает захлебываться. Никому спать невозможно. А если призраки не высыпаются, они становятся совсем блеклыми и скучными.

Девочка удивленно подняла правую бровь. Расследование этой тайны и восстановление справедливости казалось куда более увлекательным занятием.

— Веди, — коротко скомандовала она, сделав величественный жест рукой.

Кот, словно тень, сорвался с места и рванул вперед. Он ловко вел ее через сложный лабиринт забытых памятников и склепов-усыпальниц, огибая особо заросшие могилы, где земля была зыбкой и ненадежной, тая в себе пустоты, обходя темные, заполненные мутной водой ямы, оставленные нерадивыми могильщиками или расхитителями гробниц, и перепрыгивая через поваленные бурями стволы деревьев, похожие на спящих великанов. Девочка следовала за ним без труда, ее резиновые тапочки бесшумно скользили по мшистым камням, а белое платьице мелькало в темноте, как призрачный огонек. Они миновали памятник плачущему ангелу, с которого девочка всегда счищала птичий помет, проскользнули под аркой из сплетенного плюща и, наконец, оказались на месте.

Это был самый старый, самый заброшенный и, казалось, самый спящий угол кладбища. Здесь даже воздух был гуще и холоднее. Ограды давно сгнили и упали, превратившись в труху, а надписи на плитах стерлись до полной неузнаваемости, оставив лишь шершавые, испещренные временем поверхности. У одной из таких могил, под разлапистой, почти сказочно старой елью, стоял пес. Вернее, его призрак — полупрозрачный, дрожащий на лунном свете, словно мираж. Он был большим, лохматым, породы, что когда-то верно служила человеку, и из его груди вырывался протяжный, леденящий душу, пронзительный вой. В этом звуке была не просто тоска, а вся гамма собачьего горя: преданность, растерянность, надежда и осознание вечной потери. Вой был настолько полным отчаяния, что даже девочка на миг почувствовала что-то тяжелое, холодное и непривычно щемящее у себя под сердцем.

Черный кот тут же юркнул за ее спину, боязливо выглядывая из-за складок белой ночнушки, которая казалась теперь его магическим щитом.

— Вот он, — прошипел кот, и его усы нервно подрагивали. — Смотри, какой нытик. Совсем атмосферу портит.

Девочка не стала его слушать. Ее внимание было всецело поглощено страдающим существом. Она медленно, почти торжественно, подошла к псу и присела на корточки рядом, не обращая никакого внимания на холодную влагу земли, проступающую через тонкую резину тапочек. Она осторожно, почти с нежностью, протянула руку и положила ладонь ему на голову, между ушами. Но пальцы не встретили сопротивления — они прошли насквозь, ощутив лишь леденящий, пронизывающий до костей холод, словно она сунула руку в облако зимнего тумана, рожденного в самом сердце вечной мерзлоты.

— Что ты тут делаешь? — тихо спросила она, и ее голос прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине, наступившей после воя.

Пес оборвал свое пение скорби и повернул к ней печальную, невероятно умную морду. Большие, почти человеческие, грустные глаза, полные неизбывной тоски, посмотрели на девочку с бездонной, собачьей преданностью, и он тихо, жалобно, словно оправдываясь, заскулил. Этот звук был куда страшнее его воя.

— Тут похоронен его хозяин, — пояснил кот, не вылезая из-за своего укрытия. — Старый часовщик. Говорят, он умер тихо, во сне. А пес… пес пришел сюда и не уходил. Никто не мог его увести. Так и умер от голода, жажды и тоски, охраняя этот холмик. Легенда гласит, что он отгонял даже ворон, садясь на это место. Верность, знаешь ли, штука опасная.

— Понятно, — выпрямилась девочка, и в ее глазах вспыхнула деловая, практическая искорка. Она все поняла. Дух не мог найти дорогу дальше, не мог упокоиться, потому что был намертво прикован к своему земному обличью, к этим костям, что хранили память о его жертве. Это была простая, чистая проблема, требовавшая такого же простого и чистого решения. — Где его кости?

Недолгие поиски увенчались успехом. Прямо у оградки, почти сросшиеся с толстыми, извилистыми корнями старой ели, лежали побелевшие от времени и непогоды кости большого пса. Они лежали в такой неестественной, скорбной и в то же время верной позе — голова покоилась на передних лапах, а позвоночник был выгнут так, словно он до последнего вздоха сторожил покой того, кого больше не было, — что не оставалось никаких сомнений. Он не сдвинулся с места. Ни на шаг.

Девочка достала из крошечного, почти невесомого кармашка своей белой ночнушки коробок спичек. Он всегда был с ней — для маленьких костров, чтобы жечь сухую листву, для того чтобы пугать летучих мышей, внезапно вспыхивая в темноте склепа, а иногда, как сейчас, и для более важных, очищающих, почти ритуальных дел. Она чиркнула спичкой о шершавый бок коробка. Яркая, резкая вспышка на мгновение осветила ее сосредоточенное, бледное личико, отразилась в огромных глазах и высветила мерцающие, попятившиеся тени вокруг. Затем она наклонилась, ее движение было точным и выверенным, и бросила горящую спичку прямо в центр груды костей.

Сухие, пропитанные вековой печалью останки вспыхнули мгновенно, ярким, почти бесшумным, но очень жарким пламенем. Оно было не красным и не оранжевым, а каким-то призрачно-синим, с изумрудными отблесками по краям, словно горела сама душа, а не плоть. И в тот же миг полупрозрачный призрак пса на могиле дрогнул, затрепетал, как марево в знойный день, и стал еще более невесомым, почти невидимым. Его очертания начали таять, растворяться в ночном воздухе, подпитываемые этим странным, освобождающим огнем. Перед тем как исчезнуть окончательно, превратившись в легкую дымку, призрак обернулся к девочке, виляя своим уже едва заметным хвостом, и громко, радостно, по-живому гавкнул. И девочке не просто показалось — она узнала в этом звуке не просто благодарность. Это был крик освобождения, прощание с тяжким бременем и прыжок в неведомую, но желанную даль.

— Спасибо тебе, девочка, — прошелестел над ухом знакомый, мурлыкающий, но на сей раз искренне мягкий голос.

Она обернулась. Черный кот тоже начал растворяться, как будто его сперва нарисовали на пергаменте ночи, а потом стали стирать ластиком. Сначала исчез кончик хвоста, затем лапы, туловище. Он таял на глазах, и его улыбка стала добрее, менее вызывающей. Последними, как и положено чеширскому коту, пропали его улыбка и два огромных зеленых глаза, еще несколько секунд висевшие в воздухе сами по себе, словно два светящихся изумруда, подмигнувших ей на прощание, прежде чем растаять без следа.

Тишина, наступившая после их ухода, была совершенно иной. Она была глубокой, спокойной, полной и целительной. Давление тоски, висевшее над этим углом, рассеялось. Девочка какое-то время еще постояла у догорающего синего огонька, наблюдая, как тот пожирает последние материальные следы земной тоски, превращая их в пепел, который унесет первый же ветерок. Потом она повернулась и побрела дальше, вдоль безмолвных, но теперь как будто бы удовлетворенно вздыхающих могил, по своим таинственным, важным и только ей ведомым делам. Ночь была еще молода, полная теней и шепотов, а кладбище — большое-пребольшое. И где-то в его глухих, неисследованных глубинах, под сенью вековых ив или в подвале разрушенного мавзолея, наверняка ждала новая странная история, готовая раскрыться перед своей единственной и настоящей хозяйкой.