Чёрный человек

Пролог

Он ломится в дверь моей квартиры. Кулаки бьют по поверхности деревянной двери, а голос разносится по подъезду хрущевки.

 — Прости меня! — кричит Миша. — Я никуда не уйду, пока ты меня не простишь!

Я крадусь из коридора в спальню и горько поминаю прабабушку, которая в далеком шестьдесят втором предпочла первый этаж четвертому.

В окно тихонько стучат ветки клена. Надо было поставить решетки. Уродливые, в виде то ли солнышек, то ли лучей радиации. Дура — поверила же фирме, что хороший стеклопакет не так просто взломать снаружи. Да и не окраина же — с тех пор как в пяти минутах открыли станцию метро, здесь появились и транспортно-пересадочный узел, и ТЦ — в общем, спальный район стал локальным центром мира.

 — Варя! Варя! Я никуда не уйду! — воет Миша.

Я все жду, когда же хлопнет дверь в подъезде. Жду, что-то кто-то крикнет: мол, да задолбал ты уже, заткнись! Или, может, Миша уйдет сам — устав или просто поняв, что ловить нечего.

Но нет. Соседи, если и проснулись, то притаились за двойными дверями и наблюдают сквозь глазки за ночным представлением. Я представляю чаты в телеграме, куда прямо сейчас летят сообщения, кружочки и голосовые: ну и пипец здесь у нас происходит, во вторую квартиру псих ломится.

А остальные, наверное, спят. Маски, беруши, мелатонин — джентльменский набор москвича.

 — Варя! Варя! Прости меня! — кричит он.

Мне хватило ума не включать свет, когда проснулась от стука в дверь. Пусть до мишиной тугоумной головы дойдет, что меня дома нет.

Подмывает крикнуть: «Миша, долбоеб и долбослав, мы в разводе! Уже полгода! Когда же ты забудешь сюда дорогу?! У нас, слава богу, нет детей, квартира моя, вали ты на все четыре стороны, сам же говорил, как я тебя достала, ведь некрасивая, и заставляю мыть посуду. Ну и иди! Что ты ко мне пристал?!

Миша, ты же сам виноват! Я до последнего терпела, пока ты не пришел и не сказал, что нашел кого получше, помоложе. А когда тебя уволили, Миша, то получше и помоложе тебя бросили, и не такая уж плохая я оказалась. Да, я дура, с тобой в принципе нельзя было начинать жить. Но и ты меня пойми, дятел, мне тридцать два года, поздно ждать эльфа верхом на драконе, снизила стандарты. Видимо, переборщила, получила гоблина-террориста на свою голову!».

Но я молчу. Нельзя выдавать себя.

Я с ним не справлюсь.

Откуда-то я знаю, что он не пьян. Может, что потяжелее? Мало ли дряни можно найти в закрытых ТГ-каналах.

— Варя! Варя, я никуда не уйду! Открой, дверь, сука ты этакая!

И внезапно воцаряется тишина.

Я не пытаюсь встать, не тороплюсь включать свет. Хищник все еще там, он ждет, когда я потеряю бдительность.

Хлопает дверь подъезда.

И тогда я совершаю ошибку. Я встаю и случайно задеваю спиной сенсорный выключатель. Комнату заполняет яркий белый свет. Быстро хлопаю по белой клавише и погружаюсь в темноту.

Миша никогда не поднимал на меня руку, он воспитан мамой-одиночкой, которая вершиной своего материнского Эльбруса считала, что сыночка не дрался. И, если так подумать, то бывшая свекровь права. Когда мы только начали жить вместе, Миша много рассказывал об отце, который однажды сломал ему руку.

Иногда мне кажется, что мы и сошлись на почве общей и такой обыденной для ВСЖ травмы: плохо, когда нет отца. Хуже — когда он есть. Мой биологический так и сгинул в далекие девяностые. Хотя я помню высокого рыжеволосого мужчину, который носил меня на плечах.

А вот отчим…

Я не решаюсь включать свет снова, хотя по моим прикидкам прошло уже больше часа.

Темнота защищает меня. В темноте меня не видно.

Сколько раз в далеком детстве я умудрялась спрятаться от того, кто требовал называться отцом —  если удавалось, липкие руки меня не доставали.

Темнота — мой союзник. Темнота — мой друг.

Я сижу, изредка клюя носом. Телефон стоит на зарядке, но я боюсь встать и взять его.

Начинает светать — дом понемногу оживает, хлопают двери, ходят по ступеням соседи. Ругаю невидимых товарищей по панельке: что, правда ничего не слышали?

Восемь часов, девять. Гудят автобусы, разговаривают люди, ветки снова стучатся в окно. Ужасно хочется в туалет, и когда позывы становятся нестерпимыми, я все же встаю и едва не падаю от боли в ногах.

Кое-как доползаю до туалета, и все так же в темноте справляю нужду. Сразу становится легче. Кошмар предыдущей ночи постепенно уходит. Иду на кухню. Наливаю чай. Горькая заварка занимает почти половину чашки. Миша насмехался, что я пью чай со вкусом земли — заварку делаю сразу на несколько дней и потом просто разбавляю кипятком.

Знаю, что вредно. Ничего не могу с собой поделать.

Выпиваю одну чашку, вторую, третью. Делаю бутерброд. Пора идти на работу — меня ждет ученица, которую заставляют в субботу в одиннадцать утра изучать английский. Я совершенно четко разделяю ее недовольство, но, раз уж я теперь сильная и независимая, правда, без кошек, то отменять учениц просто так не могу.

Привожу себя в порядок, переодеваюсь, подхожу к двери. Смотрю в глазок — никого. Прикасаюсь к ручке. Находит паника, тело в ужасе от необходимости выйти. Здесь, внутри — безопасно.

Здесь, внутри — темно.

И все же тяну на себя ручку двери и оказываюсь в подъезде. Набираю в грудь воздуха и спускаюсь по ступенькам вниз. Иду в сторону ученицы. Спальный район тихий: здесь нет высоток-человейников, только пятиэтажки и девятиэтажки. Выхожу к дороге. Дом ученицы всего в двухстах метрах.

А потом меня хватают за волосы (дура, почему не постриглась, не состригла к чертям эти поганые черные косы?!) — зажимают рот и тащат.

 — Что думала, я не пойму, что ты дома?! — громко говорит Михаил. — Быстро в тачку села!

Разворачиваюсь, кусаю его за ладонь. Потом кричу — зову на помощь хоть кого-то, но мой крик перебивает голос Михаила.

— Да выпила она, жена это моя. Села в машину, быстро! — говорит он.

Пинаю бывшего мужа ногой. Пользуясь замешательством, открываю дверь с другой стороны и вываливаюсь на проезжую часть, едва не попав под машину. Водитель сигналит и матерится. Едва не влетаю в самокатчика, который успевает увернуться.

— А ну стой, шалава! — кричит Михаил.

Сейчас загорится красный, и он побежит за мной. Интересно, вызов полиции в этом случае вариант, или меня убьют уже раза три, прежде чем хоть кто-то приедет?

Помогите мне. Помогите.

Помоги мне.

С языка срывается слово — древнее, богомерзкое, грязное, мерзкое.

И помощь приходит.

Мы стоим друг напротив друга, разделенные дорогой. Чувствую, как течет кровь по щеке. Голова кружится — то ли от удара, то ли от недосыпа. Михаил похож на неуправляемого зверя.

А потом за ним появляется черный силуэт. Я моргаю, думаю, что это игра света. Тень стоит позади Михаила, но она выше его ростом. Он ничего не замечает, а потом подается вперед, будто невидимая рука толкает его. Бывший муж теряет равновесие, хватается за воздух.

Свист тормозов, удар машины о тело. Михаила отбрасывает в сторону, он падает на асфальт обездвиженной куклой, по серой поверхности растекается кровь. Я смотрю на бьющееся в предсмертных конвульсиях тело. Слышу крики водителя. Где-то уже воет сирена, а я перевожу взгляд на тень, что стоит напротив меня. И понимаю.

Ко мне вернулся Черный человек.

Глава 1

Маленькая Варя ненавидела этот дом. Он находился так далеко от привычного, от друзей, от родни. Мама говорила, что в маленьком Волоколамске можно будет спокойно гулять по улицам, и что у Вари будет своя комната.

Варя не верила.

Варя не верила отчиму, который так внезапно появился в ее жизни и так резко увез ее в маленький подмосковный городок. Маме поначалу верила. Пока и ее слова не стали пустыми словами на ветру.

Довольно быстро выяснилось, что выходить из дома лишний раз нельзя. Что Кремль на холме будет выситься неприступной башней, к которой нет прохода. И даже личная комната не станет защитой от человека, решившего, что новая жена и приемная дочь — его собственность.

И только темный лес не разочаровал.

Потому что в лесу обитало чудовище.

Я боюсь возвращаться домой, но все же шагаю за порог, чтобы скинуть одежду и взять вещи. Самой себе я кажусь грязной: словно джинсы и футболку пропитал пот мертвого мужчины и кровь, разбрызганная по асфальту.

Мне жаль мать Михаила, свою бывшую свекровь. Сейчас пожилая женщина стоит на коленях у тела сына и покачивается из стороны в сторону. Мне жаль водителя, в один момент ставшего убийцей.

Я знаю, что за мной придут — я свидетель несчастного случая в эпоху всеобщего эксбигционизма. Но я же не виновата, напоминаю я себе, переодеваясь и собирая сумку. Виноват Михаил, у которого засвистела фляга. Который решил, что я — его собственность, так же как однажды решил мой такой же мертвый отчим.

И все же я могу себе не врать — если бы не я, мой бывший муж был бы жив.

Ведь Черный человек пришел на мой призыв.

Иду к метро. Потом бегу. Боюсь оборачиваться — и вздрагиваю от каждой тени, что тянется по асфальту в этот ясный осенний день.

Спускаюсь по эскалатору, забегаю в вагон. Это новая ветка, ей меньше года. В ней нет этого хтонического величия, что чувствуется на старых линиях.

Доезжаю до БКЛ^[1] и пересаживаюсь — меня встречает такая же юная станция на такой же юной ветке. Здесь город молод, тут не успели поселиться монстры и призраки. Но стоит пересесть и поехать дальше, вглубь — то тоннели задышат древностью.

И где-то в неверном свете роскошных люстр мне померещится Черный человек.

Выхожу на платформу. Поднимаюсь по эскалатору. Стены не украшены рекламой — московское метро не упускается до дешевого торгашества — только плакат с призывом служить по контракту встречает у турникетов.

Останавливаюсь взглядом на фотографии мужчины в военной форме. Наверное, была бы другого пола — то бросилась бы в объятия классической маскулинности, оставив позади комфорт мегаполиса. Хотя с 1917 года мы живем в стране победившего равенства полов — кто мне помешает бросить вызов классической же феминности?

Поправляю лямку рюкзака и выхожу. Иду вдоль МКАДа, то и дело вздрагивая, когда мимо меня проносятся огромные фуры. Дом — мой дом, где я жила до отчима и после него — виднеется на обратной стороне. Кирпичная многоэтажка возвышается над деревьями, словно прикрывая ими первые три этажа.

Я сжимаю ключ в руках. Мама не берет трубку — она работает до пяти вечера в школе, занимается с дошколятами в подготовительных классах. Что скажет, обнаружив меня на кухне? Обрадуется? Разозлится? Расстроится? Никогда не знаешь.

Дохожу до надземного перехода. Поднимаюсь. Подо мной проносятся автобусы, машины и грузовики. Переход старый — он реликт той старой замызганной Москвы, что навсегда в наших сердцах, но никогда в наших пожеланиях. Стекла побиты, воняет мочой. Спускаюсь, стараясь не наступать на мусор. Выхожу на другой стороне автострады.

Иду к многоэтажке, сжимая в руках ключи от материной квартиры. Проверяю мессенджеры — нигде сообщения не прочитаны. Ну что же, никто не запретит мне прийти домой, даже если домом я предпочитаю звать другое место.

Но есть ли у меня дом? Бабушкина двушка порой кажется совсем чужой, пропитанной не моими устремлениями. Квартира мамы — ее личное царство и пространство. Существует ли место, которое можно назвать своим?

Открываю дверь. Морщусь от яркого света. Кот по имени Васисуалий лениво тянется при виде меня, но внезапно начинает шипеть, стоит потянуться руками к его черной шерстке.

Не в настроении, решаю я, предпочитая не думать, что питомца может во мне напрягать вовсе не излишняя миролюбивость. Иду на кухню, завариваю чайник.

Смотрю в холодильник — и делаю заказ на сладости, молоко и кошачий корм. Лишним не будет, тем более пожилая учительница младших классов вряд ли может многое себе позволить.

Жду. Час — два. В ушах крик Михаила и визг тормозов. И черный силуэт. При воспоминании о бессонной ночи и утре начинают трястись руки — мог ли он меня покалечить, изнасиловать? Убить? Где бы я была сейчас, если бы не водитель фуры, что не заметил человека на своем пути?

И где сейчас этот водитель? Что ему грозит?

— О господи, ты-то что здесь делаешь? — охает мама, заходя в квартиру. — А предупредить?

— Ты не отвечала. Я заказала тебе продуктов.

 — А ты что, по субботам не работаешь? — недовольно морщится она. — Зачем ты эту марку молока взяла, я другое пью. И такой корм Вася не ест, зря только деньги потратила.

— Извини, — говорю я, — не подумала.

— Конечно, не подумала: ты никогда ни о чем не думаешь. Ну? Зачем пришла?

Чуть наклоняюсь, раскачиваясь на стуле. Вообще, мысленно я хотела попроситься переночевать. Я боюсь оставаться одна. Там Черный человек — он вернулся, хоть ты никогда не поверишь, что он существовал.

— С Мишей что, помирилась? — говорит мама. — Вечно ты такая импульсивная: раз, и развод. Надо было подождать. А то снова расписываться, когда помиритесь — где такое видано? — мама садится за стол. — Фу, что ты за чай взяла? Я такой не пью.

— Я не заказывала чай, — говорю я.

— А ты не хами, — мама говорит тоном учительницы, которой надо любой ценой привести класс к порядку, — кому нужна разведенка? Хоть без прицепа, как я. Тридцать два года — ни котенка, ни ребенка, ни мужа.

— Миша погиб, — фраза звучит куда спокойнее, чем я ожидала, — его машина сегодня утром сбила.

Мама ничего не говорит. Потом театрально хватается за сердце. Охает, причитает, вздыхает. Мне кажется, из нее получилась бы отличная плакальщица — раскосмаченная и без платка, она бы рвала на себе волосы и вопрошала холодный труп, на кого ж он нас всех покинул.

— Он на меня напал, — тихо говорю, — ломился всю ночь, а потом пытался запихнуть в машину.

— Дура, мириться он хотел! — кричит мама. — А ты… тебе — тебе жизни никакой не будет, так и знай! Ох, горе какое! Хороший такой парень был, а ты его на мороз выставила — да было бы за что. Он тебя пальцем не трогал!

— Ага, зато к какой-то пигалице школьного возраста клеился, — зло отвечаю я.

— Про мертвых либо хорошо, либо ничего! — восклицает она. — Да напридумывала ты себе, лишь бы не как нормальные люди жить.

Ничего не говорю. Нет, бесполезно.

Все бесполезно.

Не надо было сюда приходить.

— Как Димка умер — я одна, — всхлипывает она, — а все ты виновата.

Смотрю на мать. Не знаю, что ответить — да и стоит ли.

Воспоминания лезут непрошеными мухами — липкие руки, вкрадчивые просьбы посидеть на коленках, снятая с петель дверь, запрет закрываться в ванной. Хруст сломанной шеи и рыдания мамы, когда все это наконец-то кончилось.

— Ты же кого угодно в могилу сведешь! Меня без мужа оставила, и сама теперь одна будешь! — продолжает она.

Качаю головой. Слезы душат, но я удерживаю их. Плакать я разучилась уже давно.

— У нас чертова бабья яма, — вдруг говорит мать, — бабушка твоя без мужа, прабабушка тоже. Думала, хоть у меня будет все хорошо.

Поднимаю голову. И вдруг осознаю, что в моей семье и правда царил какой-то патологический матриархат. Конечно, мужчины были — чьи-то братья, чьи-то дяди, в конце концов, бывшие мужья. Но все же…

— А кто сейчас живет в том доме? — спрашиваю я, — в нашем старом, в Волоколамске?

— Постоянно никто.

— А летом?

— Летом я, — мать смотрит зло, — Обалдеть, конечно. Дочь у меня даже не в курсе!

— Да я…

— Что я? Что я?! Помощи не дождешься. Ни привета, ни ответа. Ни разу даже не поинтересовалась, как я там справляюсь! А там огород, там сад. Наше наследство, между прочим! Сама же потом прибежишь, чтоб тебе долю отдали! Дима правильно говорил: ты эгоистка!

Из черной лужи памяти доносится крик боли и ужаса.

Отчим. Дядя Дима.

— Хоть бы съездила. Хотя бы посмотрела, что там, как! — продолжает возмущаться мама.

Солнце сквозь тонкий тюль бросает тень на стену. Тень отделяется, принимает человеческую форму.

— Ты что, пьяная? — зло цедит мать.

— Нет… я… не пью. Совсем, — бормочу я.

Я не пью уже три года. Сначала хотела выпендриться на фоне друзей. Потом поняла, что, выпив, я погружаюсь в какие-то уж совсем неадекватные пучины депрессии и тревожности. Голос в голове напоминает, что это Миша не любил пьяных баб.

Хотя сам выпивал. Ему можно. Он — мужчина.

Было можно. Был мужчиной.

Так странно. Еще утром Миша был жив. И больше его нет.

Тень шевелится, а потом рука сбивается, не успевает за быстрыми жестами матери. Едва различимый силуэт — будто неудачный наложенный кадр в попытке создать дешевую сенсацию.

Черный человек уже здесь.

В голове мелькает мысль: это же мать во всем виновата. Она привела отчима, она искала мужиков себе в постель, она не слышала меня, она наказывала, когда я жаловалась.

Вскакиваю, хватаю сумку и опрометью выбегаю из квартиры.

Одно знаю точно — Черный человек не ждет меня дома.

Он просто следует за мной.

Глава 2

У Вари был выдуманный друг. Она болтала, играла с ним. Просила уступать ему место у стола — друг всегда сидел по левую руку. Он спал в ее комнате — под кроватью или на ковре. Вместе они играли, смотрели мультики, читали книжки.

У него не было имени. Много позже Варя узнает, что в далекой древности люди стеснялись называть богов и духов по имени и наделяли их эпитетами — Сын Бога, Ведающий Мед, Закатный Сын. Ведь подлинное имя обладает силой, и его нельзя поминать всуе.

Поэтому друга звали Черный человек, и он был тенью, верно ходившей за Варей по пятам.

Откуда он взялся? Кто же его знает. Варя считала, что он был всегда, всю ее жизнь. И будет всегда рядом — как же иначе.

— У меня тоже был раньше выдуманный друг, — говорила мать своему мужу, когда тот делал ей замечания, — перерастет.

Потом Варе исполнилось восемь, девять и даже десять лет. А Черный человек никуда не уходил. Он верно ждал ее из школы, всегда сидел по левую руку и никогда не предавал.

— А когда я вырасту, мы поженимся, — заявила Варя однажды за ужином.

Мама закрыла лицо руками с тем выражением, какое бывает у очень уставших взрослых.

А вот отчим…

— Да как же ты достала, имбецилка! — закричал Дмитрий и швырнул пустой стул о стену. Мать закрыла голову руками — ставший привычным жест за годы брака.

Варя никак не среагировала.

Ведь дядя Дима кинул стул справа от нее, а не слева.

— Что ты лыбишься, коза драная?! — Дмитрий схватил падчерицу за шкирку и толкнул на пол вместе со стулом. Варя заплакала от обиды.

Дмитрий хотел толкнуть правый стул — но внезапно больно ушиб большой палец, а стул не сдвинулся с места.

Отчим ошалело смотрел на ставший такой тяжелым гарнитур из ДСП. Потом потянул падчерицу за руку и потащил прочь из кухни.

— Я еще не поела! Я хочу есть! — плакала Варя.

— Это мне решать — будешь ты жрать или нет! — отчим вытолкнул девочку из кухни и заперся изнутри.

— Только не бей меня! — крикнула женщина за столом, все так же прикрывая голову.

— Она у тебя с шизой, или что? Так если с шизой, что молчишь, можешь ты у нас тоже психбольная? — зарычал отчим. — Кого спрашиваю?! Мы как с тобой сына рожать будем, если у тебя малявка дефективная?!

Зазвенело битое стекло.

Варя побежала к себе в комнату. Дверь не закрывалась — она чуть провисла, и дядя Дима отказался ее чинить. Поэтому девочка спряталась под одеялом.

— Дима, звони в полицию! — закричала мать, — кто-то пробрался в дом!

Хлопнула входная дверь.

Варя улыбнулась.

Черный человек никогда ей не врал.

Иду по улице. Вокруг меня — Арбат. Играет музыка, проезжают роботы-доставщики, то и дело застывая, не в силах объехать препятствия в виде улыбающихся прохожих. Иду мимо уличных выставок, торговцев книгами, танцоров и аниматоров в дурацких костюмах. Вижу толпу женщин в черных бурках — они щебечат то ли на арабском, то ли на фарси, а во главе идет смуглый мужчина в джинсовой куртке. За ними следом — роскошная дама в тяжелом люксе. Курит у входа в турецкую шаурмечную худощавый подросток. Интеллигентного вида старушки рассматривают уличную выставку.

Скоро дорога выведет меня к особняку Морозова, и там по-хорошему бы сесть на метро и поехать… но куда?

Сажусь на скамейку недалеко от уличных музыкантов. Молодой мужчина бренчит на акустической гитаре. Короткие волосы у него настолько светлые, что кажется он поседел раньше времени.

Он поет. Красиво, низким голосом. У него приятная улыбка, неловкая, словно у него мало поводов радоваться.

Я же чувствую себя грязной, уставшей и неадекватной. Начинает чесаться лицо — старая реакция на стресс. Светит солнце, но мне хочется, чтобы сейчас было пасмурно, чтобы реальный мир не кичился своей адекватностью и пассивностью, когда моя собственная жизнь все меньше мне принадлежит.

Потому что я принадлежу Черному человеку.

Вижу краем глаза Стену Цоя — ее охраняют росгвардейцы. Несколько бездомных устроили под окнами жилого дома сходку и поминают то ли самого Виктора, то ли русский рок.

Кто вообще живет в этих домах, где квартиры продают за миллиард? Каково это унаследовать жилплощадь от покойной бабушки, когда у тебя нет денег даже поставить пластиковые окна взамен деревянных? При этом твои соседи выстраивают семейный бюджет суммами, сравнимыми с тратами городского округа.

Оглядываюсь по сторонам. Вижу краем глаза бар — «Эрих Рыжий». Мультяшный викинг призывно машет кружкой пива.

Что ж, алкоголизм — это не выход, но совершенно точно — вход.

Я всегда была хорошей девочкой, которая не пьет, не курит и не интересуется всякими непотребствами. Даже Миша, земля ему стекловатой, аргументировал на свадьбе, что снизошел до меня ровно по этой причине. Так и сказал, мол, другие девушки по клубам шляются, а у моей я был первый.

Дурак ты, Миша, и подкаты у тебя дурацкие, — первым у меня был отчим.

А вторым — Черный человек.

И поэтому я решаю пить. Одну, вторую. В голове упорно крутится песня «На меня глядит игриво, Пиво, пиво, пиво, пиво.»^[2]

На третьей пинте, наконец, бьет в голову. Чувство эйфории с непривычки вытесняет липкое чувство кошмара, и мне кажется, я даже смогла бы сейчас танцевать. А может и правда пойти на улицу к музыкантам и изобразить что-то между шаманской пляской и актом современного искусства? Ну арестуют за непристойное поведение, будет что на старости рассказать.

— Может, не надо столько? — раздается голос надо мной.

Поднимаю голову. Это тот самый музыкант — ростом он сильно меня выше, лицо гладко выбрито, одет в джинсы и черную рубашку. Костяшки пальцев обиты, будто он недавно заехал кулаком по стене.

— Надо, — только и говорю я, — у меня сегодня бывшего мужа камаз сбил.

Музыкант смотрит на меня с тем выражением лица, когда человек не знает, смеяться или нет.

— Соболезную? — уточняет он.

— Не, я отмечаю. Вот такой я плохой человек. Радуюсь, что его, а не меня.

Мужчина садится напротив.

— Бил?

— Изменял с несовершеннолетней, а избил в первый раз сегодня, как раз перед прилетом кармы. Водителя жалко, сядет еще.

— Ну земля ему стекловатой. Бывшему, то есть.

Глупо хихикаю: говорит он моими же словами.

… Его зовут Андрей. Ему тридцать пять. Никакой он не музыкант, он актер. «Бывший», добавляет он. Из театра ушел год назад. Почему не говорит, но даже в таком состоянии, как сейчас, я слышу, как вздрагивает голос на фразе «ушел… после…». Сейчас подрабатывает то там, то здесь, «жених я так себе, не ведись», выступает в специально отведенных местах в метро и на площадях — «я как-то слишком старый от ментов бегать».

По собственным словам, это жизнь мечты по версии самого себя лет в пятнадцать. По версии себя нынешнего он в таком же раздрае, как и я сама.

— Я обычно не настолько плохо выгляжу, — зачем-то бормочет он, будто пытаясь извиниться.

— Да и я не то чтобы в адеквате, — смеюсь я.

Снаружи уже стемнело, и Арбат заполнился людьми: богатые, бедные, местные, туристы, взрослые дети. Москва стягивает к себе в центр магнитом самую разную публику и оглушает ее, очаровывает.

Обольщает.

В баре уже тоже протолкнуться — кажется, местные айтишники проводят сходку. — Извиняюсь, иду в туалет. Долго смотрю на себя в зеркало.

Вроде не так уж плохо — расчесываю волосы, умываю лицо, зачем-то подкрашиваю губы.

Долго рассматриваю себя — почему в таких местах вечный сумрак? Чтобы люди не пугались отражения? Или просто для экономии?

Выхожу. Думаю, что Андрей ушел — да оно и к лучшему, наверное, хотя и чувствую разочарование.

Однако он стоит снаружи, руки в карманах, чехол с гитарой за спиной — он как будто сам не уверен, не сбегу ли я через черный ход и не попытаюсь ли затеряться в толпе.

— Куда пойдем? — спрашиваю я.

Куда вообще ходят взрослые люди в этом странном мегаполисе?

— А так ли важно? — Андрей пожимает плечами.

Мы доходим до начала Арбата — там миниатюрный концерт, играют «Короля и Шут». Толпа собралась такая, что не пройти. Андрей машет рукой, и барабанщик приветственно поднимает палку вверх.

— Твои друзья? — пытаюсь перекричать я.

— Конкуренты, — отвечает Андрей. — Эй, давай «Вдову и Горбуна»! Коля, я знаю, ты умеешь!

— Ты специально? — перекрикиваю музыку я.

— Песня про то, как мерзкому горбуну нанесли тяжкие телесные — идеальный, в нашем случае, выбор! — смеется Андрей.

Тот, кого Андрей назвал Колей, перебирает струны — голос у него слишком высокий для «Короля и Шута», не такой басовитый, но музыка точно какая надо.

«В истерике горбун ревел, как граммофон, вертелся как волчок, как мячик прыгал он…»

— Бежал из дома прочь с отрубленным горбом! — вторю я толпе, голос у меня сиплый, но кто же услышит.

Андрей наклоняется:

— Я первый раз на концерте в жизни был именно на «Короле и Шуте», еще в седьмом году. С кем-то там подрался, от родителей влетело, а потом еще и в школе досталось, что с синяком пришел.

— Ну без этого, считай, не ходил, — говорю я. — Я в двадцать пять первый раз на концерт пошла!

Жду, когда Андрей скажет, мол, как так вышло-то, — люди так часто реагируют, когда говоришь, что упустил какой-то важный пункт во взрослении: концерт, клуб, напиться в баре, переспать.

Но он не говорит.

— И на кого ходила?

— На «Эпидемию», «Эльфийскую рукопись», — говорю я, — ну там без драк обошлось. Вроде.

— Возможно, твоя краткосрочная память не записала, как тебе врезали рукояткой меча по голове.

— Или как я кого-то ударила головой в солнечное сплетение, я же ростом метр с кепкой, — чуть привстаю на цыпочки. Андрею я едва дохожу до плеча. — Как раз зона поражения.

— Не стоит недооценивать хоббитов и гномов в боевой обстановке.

— А еще дворфов и кендеров^[3]. Погоди, это ты меня хоббитом назвал? — тыкаю Андрея локтем в грудь, так, словно мы знаем друг друга лет десять, из которых пять вместе играем в D&D^[4].

— Возможно, ты просто эльф из старых редакций^[5], — отвечает он. — Сколько в тебе, метр пятьдесят?

— Метр пятьдесят девять, попрошу.

Оба смеемся. Пока доходим до Ленинки, успеваем чуть не поругаться: Андрей не любит «Сагу о Копье^[6]», зато очень любит бесконечные приключения темного эльфа Дриззта^[7]. Пытаюсь убедить, что «Сагу» надо читать в оригинале, а не в переводе из девяностых. Но сходимся на том, что Baldur’s Gate III^[8] — игра десятилетия, а сценаристов «Колец власти^[9]» надо приговорить к заточению в Андердарке^[10] без права переписки.

Мы идем мимо Ленинки, сворачиваем на Моховую. Идем рядом с памятником Владимиру Святому, затем на Каменный Мост. Потом тащу Андрея обратно к Кремлю — мне хочется увидеть Красную Площадь ночью — и мы приходим туда ровно в полночь, когда Спасская башня бьет двенадцать раз.

На площади Андрей начинает рассказывать о мире «Древних свитков^[11]». Потом переходим на «Песню льда и пламени^[12]» — здесь уже я начинаю щеголять познаниями истории и географии.

— Все говорят, что сериал скатился на пятом сезоне, когда кончился Мартин, но на самом деле там уже во втором фигня началась, — заявляю я.

Видим Георгия Победоносца на здании Сената. Рыцарь сражает дракона копьем. Приходим к выводу, который мог прийти только двум не очень трезвым самозанятым нердам: символ Москвы — персонаж эпического фэнтези, возможно, класса Паладин.

— Говорят, он не убил дракона, а подчинил его, — говорю я.

— Я тоже так думал, но давай по-честному: если бы я случайно приручил дракона, я бы не повелся на его клятвы больше никому не вредить.

Соглашаюсь, но не до конца.

Идем по Никольской, и мне почему-то кажется, что Андрей вот-вот заденет головой низко висящие лампочки, однажды повешенные там на Новый год, но так и не убранные. Проходим мимо Лубянки^[13], идем к Кузнецкому мосту.

Там шумит улица, а между посольством Андорры и ирландским пабом выступает огненное шоу.

Интересно, что бы сказала мама, узнай, что я таскаюсь с человеком, которого встретила пару часов назад, да еще и выпившая? Что бы сказал отчим? Что бы сказал Миша — последние двое, конечно, если бы были живы.

Шалава, шлюха, слово на букву б — вот что бы они сказали.

Тем более что утром я увидела, как переехало бывшего мужа.

Ну и пусть. Мне какое дело?

В час ночи мы идем в еще один бар, и там я снова пью — Андрей пьет вместе со мной. В нем чувствуется какое-то потаенное горе, надрыв — но вряд ли он расскажет об этом первой встречной.

В два он достает гитару и вскоре собирает толпу — я не знаю песен, которые он поет, но точно никогда не забуду. Они лезут в душу, прямо под кожу, и то ли дело в тексте, то ли в низком голосе Андрея, но тьму, поселившуюся в моем мозгу, они гонят куда лучше выпивки.

Половина третьей ночи — я танцую. Я не знаю, как выгляжу со стороны, возможно, я просто раскачиваюсь из стороны в сторону, мотая головой, будто металлист на сцене.

Я расставляю руки в стороны, позволяя телу двигаться, как мне хочется. На моих руках и ногах невидимые кандалы — мне кажется, еще немного, и я услышу, как они звенят.

— Твои стихи? — спрашиваю я, когда Андрей убирает гитару. Время — половина четвертого, но город так и не ложится — мимо нас несутся машины и мотоциклы курьеров.

Москва не спит. Москва всегда живет. И ночью она становится подлинной собой.

— Моей жены.

Отшатываюсь, как от пощечины.

— Знаю, как звучит, — быстро говорит Андрей, — Она умерла год назад.

Корю себя за вопрос. А еще больше — за эмоции, которые почему-то испытываю.

— Извини.

— За что? — Андрей усмехается. — Это же не ты ее…

Сажусь на скамейку, складываю руки. Андрей садится рядом.

Мы молчим. Долго. А потом я слушаю.

Ее звали Кира. Играла в том же театре, что и Андрей. Там и познакомились — на репетиции. Приходилось изображать двух влюбленных, а получилось так натурально, что к моменту премьеры уже были в отношениях.

Кира писала стихи — писала так, что они сразу ложились на музыку.

Внезапно рядом с ней Андрею захотелось чего-то большего, чем странные перспективы быть вечно на вторых ролях. Он научился играть на гитаре, поставил голос, только чтобы дать стихам девушки жизнь, которую они заслуживали. Разучивал роли, планировал будущее.

Пока однажды все не закончилось.

Глупо и внезапно. Как там говорил Мессир? Человек внезапно смертен^[14]? И понял бы еще Андрей, если бы за Кирой пришли адресно — враг, личная немезида. Что-то, к чему она имела отношение.

… Кира хорошо умела плавать. В школе даже на областных соревнованиях выступала, а дома висели забавные маленькие медальки, такие важные и такие серьезные. Она не забросила походы в бассейн, даже не имея толком свободного времени из-за репетиций и выступлений, и часто Андрей встречал жену ночью, когда ее наконец-то выгоняли из пустого фитнес-клуба.

А еще Кира никогда не была на море.

Да как-то так вышло, что за всю свою жизнь ни разу не была, и Андрею, имевшему полный набор родни из Краснодара и Туапсе, это казалось столь же нелепым, как человек, с которым нельзя связаться в ТГ, или который не понимает, что такое лавкрафтианский хоррор.

И на третий год совместной жизни они, наконец, смогли состыковать отпуска и наличие денег — Черное море, восточный край греческой ойкумены. Туда, куда плыли Аргонавты за золотым руном и куда на заре времен приковали Прометея.

Андрей не особо любил плавать, но Кира сразу сообщила: «Из моря можете меня даже не вытаскивать, я собираюсь лечь на пляж и помереть».

Что же, не зря в детстве нас пугают материализацией отдельно взятых пожеланий.

Надо было с ней остаться, — вот решил Андрей, — слишком жарко; прогуляется по окрестностям.

А смог бы вытащить?

Может, Кира слишком устала, может, не заметила усиливающихся волн. А может, у нее тоже был свой Черный человек, и он забрал ее на дно морское.

Тело нашли через три дня, течением унесло чуть южнее. Андрей ждал ядовитых слов, проклятий, да и сам бы сказал себе в десять раз больше и куда более жестоких вещей: но никто его не обвинял.

Бывает. Морю все равно. Хтоническая первородная сила, ужасная и неотвратимая, как дракониха Тиамат^[15] и заточенный в Тартаре Тифон — соленая вода не знает жалости. Из пены морской мы родились, туда же и уйдем.

… Андрею хотелось, чтобы его ненавидели. Чтобы его распинали. Но даже мудак-худрук, у которого, будто главы казанской шайки, аргумент только «полиция и похороны», и тот весь был полон понимания и сочувствия.

Окружающий мир не пытался посадить вдовца на скамью подсудимых.

— Ты же не виноват, — говорю я. — Несчастный случай.

— Это я ее туда повез, — он пожимает плечами. — Могли бы и не ехать.

— Можно и в пруду утонуть.

— А можно не утонуть. Или уходить было не надо.

— Думаешь, вытащил бы?

— Кто знает.

Молчим. Время движется к пяти утра. Мне хочется спать, но сейчас я готова ночевать под мостом, лишь бы не возвращаться.

— Боишься домой идти? — вдруг спрашивает Андрей.

— А по мне так видно? — отвечаю я.

— Есть такое. Но вряд ли призрак твоего бывшего тебя там ждет.

— Там кое-что похуже, — признаюсь я.

— Предложил бы переночевать в моей квартире, но боюсь, что это точно будет подозрительно.

— А ты что, серийный убийца? — смеюсь я.

— Бросай д20 на проницательность^[16].

— Я не ношу с собой кубики, не настолько я нерд.

— Я тоже, — он достает телефон и дает мне записать логин в Телеграме. — Приходи завтра на Арбат, я снова буду выступать.

В шесть иду к себе по тихому микрорайону. Останавливаюсь у окон и вглядываюсь во тьму.

Поднимаюсь по ступенькам, открываю дверь.

Квартира меня встречает привычной тишиной.

Глава 3

Самое страшное место было — подвал. В подвале никто не слышал криков. Хотя, став старше, Варя стала понимать, что мама все видела и слышала. Но позволяла мужу делать то, что он хотел.

Варя была его собственностью. Его вещью. Хоть дом, унаследованный от прабабушки, и принадлежал маме, отчим чувствовал себя в нем хозяином. Ведь кто бы еще взял замуж разведенку с прицепом?

Варе было уже четырнадцать — ни друзей, ни первой любви. Сама мысль, чтобы держаться с кем-то за руку, приводила в ужас. То ли факт прикосновения был слишком отвратителен, то ли назрело понимание, страшное, как и все бессознательное, что отчим конкуренции не потерпит.

И Варя вспомнила о Черном человеке. Воображаемый друг, который приходил из леса, играл и даже защищал.

Однажды посреди ночи, когда крепкая рука хозяина потащила девочку в подвал, Варя позвала на помощь не мать, а его — черную тень.

И защитник явился.

До недавнего времени думала, что опыт в отношениях у меня есть. В конце концов, я даже замужем была. Только вот никогда я не понимала, как можно часами болтать в личных сообщениях с человеком, которого только встретила. Что можно не бояться ни резких слов, ни оскорблений, ни унижений.

Если родственные души существуют, я только что встретила свою.

По вечерам я прихожу в центр города и ищу Андрея. Он запинается, завидев меня, и я знаю, что он откладывает все самое интересное до моего прихода. Иногда я танцую, и внезапно мои движения не вызывают у людей приступа смеха.

Иногда мы танцуем вместе — Андрей учит меня двигаться, ему это дается легко, а вот я чувствую себя шарнирной куклой.

Я рассказываю ему свою тайну через неделю. Каждое слово дается с болью, а главное, со стыдом. Во мне гниль, черное болото, оно было со мной все эти годы, отравляя жизнь, будто скверна, и я ничего не могу с этим поделать.

— Мне очень жаль, — сказал Андрей, — мне жаль, что у тебя такая мать.

Замираю. Смотрю на Андрея — я ожидала любых слов, но не таких

 — Она должна была тебя защищать.

— Она не знала.

— Уверен, что знала. К тому же, если бы она свою работу родителя выполняла, разве ты бы побоялась ей рассказать?

Смотрю на свои кроссовки. Я даже к гинекологу впервые пошла уже в институте — боялась слов матери насчет моей распущенности.

— Ты не виновата, слышишь? — Андрей касается моей щеки. Мне должно быть неприятно, я должна отпрянуть, дернуться.

Но вместо этого наклоняюсь вперед так, чтобы Андрею было проще до меня дотянуться.

— Все время кажется по-другому.

— Когда я рассказал о Кире, у нас был такой же диалог.

В ту ночь я не возвращаюсь домой.

И в следующую тоже.

Андрей живет на метро «Пятницком шоссе» — на самом верхнем этаже. Из окон я вижу Митинское кладбище, то самое, где в свинцовых гробах хоронили первых жертв Чернобыля.

Никто не знает, что я здесь. Никто не знает про Андрея. У меня никогда не было ничего своего: все принадлежало кому-то еще, даже собственное тело.

А Андрей мой. Я ни с кем его не делю. И упади я сегодня из окна, никто не узнает, где меня искать.

Он делает для меня ключи. Шутит, что если ничего не выгорит, то сменить замки совсем недорого.

В новом своем пристанище я навожу порядок. Готовлю еду — почему-то на кухне Андрея мне это делать проще, чем у себя. Может, просто есть повод постараться. Когда завариваю чай, Андрей смотрит на меня как на полоумную, и потом я слушаю лекцию про дубильные вещества и что нельзя пить заварку с запахом земли и смерти.

Принудительно ведет меня в чайный магазин — я возмущаюсь (ценами, запахами, вежливостью продавщицы, тем, что мне не дали спокойно посидеть на кухне), но, когда вижу смесь с названием “Золотой дракон”, тут же забываю все свои пролетарские принципы.

Андрей же решает докопаться до картинки.

— У него четыре лапы. Это виверна, а не дракон! — возмущается на обратном пути.

Чай мне внезапно нравится — принципиально не читаю состав, чтобы не рушить магию.

— Пора искать нормальную работу, раз я теперь не один, — смеется Андрей.

— Мы можем стать трэш-блогерами, — предлагаю я.

— Или вместе побираться в переходах. Вообще, я подумал… может, вернусь в театр, — он проводит пальцами по волосам, — в конце концов, не думаю, что я еще чем-то хотел бы заниматься. Это тебе хорошо — ты язык знаешь, преподавать можешь.

— Это мое проклятие, — наливаю чай, — я хочу научиться танцевать. Хотя, наверное, поздно уже.

— Тебе тридцать два, а не семьдесят два. И даже в таком случае вряд ли было бы поздно.

Улыбаюсь. Потом смеюсь. Андрей подхватывает меня на руки, чтобы отнести в спальню. Я не чувствую ни страха, ни стыда — мне хорошо, быть может, впервые в жизни.

Андрей выше меня ростом шире в плечах. Я вообще рядом с ним ощущаю себя маленькой. Но не в плохом смысле.

Он меня любит.

Я чувствую это, когда он держит меня за руку, когда слушает, когда читает мне. Когда мы вместе лежим в кровати. Когда его тело полностью накрывает мое. Когда после я сижу на матрасе, а его голова покоится на моих коленках.

В нем странная спокойная сила, которую я никогда раньше не чувствовала ни в ком.

Вся моя жизнь — это Андрей и его знакомые, которые, услышав, что он хочет вернуться на сцену, сказали, что будут меня бесплатно угощать пивом по первому запросу, если это произойдет.

— Я сопьюсь, — говорю я, — лучше едой.

Неделя превратилась в месяц. Месяц — в два, затем и в три. Я ношу дома его футболки — у Андрея собрание маек с логотипами «Арии», «Короля и Шута», «Эпидемии» и «Iron Maiden». Половина выцвела от времени и стирок, а из-за размера сидят они на мне как короткие платья.

Днем (вечером у меня ученики) — учусь танцевать по видеогайдам. В первый же день собираю все углы, а потом сижу с разбитым лбом, пока Андрей обрабатывает ссадину.

— И что мне с тобой делать?

— Понять и простить, — предлагаю я.

В конце ноября, наконец, решаюсь забрать все свои вещи и отвезти в новый дом. Отказываюсь от очных учеников — найду в Митино новых. Квартире быстро нахожу жильцов: пара подруг из Дмитрова, решивших перебраться в столицу.

По дороге домой мама звонит впервые за три месяца. От крика сразу начинает болеть голова.

 — Ты почему дома не живешь?! Анна Петровна тебя найти не может!

— А зачем я ей?

 — Она твоя свекровь!

— Дважды бывшая — по разводу и по смерти.

— Ты ни на похороны не пришла, ни на сорок дней с ней не связалась! Ты вообще где шляешься?! Ни разу не пришла, не позвонила, я, может, уже в реанимации с инфарктом лежу?!

Решаю не юлить.

— Я у мужчины теперь живу. Переехала.

В трубке воцарилась тишина.

— Он очень хороший, — зачем-то говорю я.

И снова в ответ — тишина.

— Ладно, мам, я пойду. Если что, в моей квартире сейчас арендаторы живут.

— Ну ты и шалава, Варь. Гнилая, как и твой папаша.

Не успеваю ничего сказать. Говорят, материнское проклятие самое страшное — и хоть я уже давно решила, что мне все равно, нынешние слова бьют по самому больному.

Поднимаюсь в квартиру, открываю своим ключом. Андрей сидит на кухне и с кем-то разговаривает по телефону.

По обрывкам понимаю — с худруком. Слышу голос — какой-то приятный, интеллигентный, но Андрей кривится на каждом втором слове.

— Все успею выучить, как штык буду на репетициях.

— Взяли обратно? — спрашиваю я. Свет приглушен, что дает мне фору избавиться от последствий общения с матерью.

— Да, придется теперь становиться приличным человеком и переставать играть в переходах. А я так привык к легким деньгам и маргинальному образу жизни. Эй, что случилось?

— Со мной все нормально.

— Ага, прямо на лице написано, как у тебя все нормально. Рассказывай.

Жалоба превращается в гнев, затем в ярость. Андрей поддерживает каждое мое злое слово.

А когда я успокаиваюсь, вдруг понимаю, что он что-то давно хочет мне сказать.

— А у тебя что?

— У меня… ну… как бы сформулировать, — он непривычно для себя запинается, обычно Андрей изъясняется так, словно каждое предложение десять раз репетировал, — в общем… здесь такое дело… Выходи за меня.

Обалдело смотрю на Андрея.

— Мы знаем друг друга три месяца.

— Три месяца и одну неделю.

— Я встретила тебя по пьяной лавочке на Арбате.

 — Ну я-то трезвый был, боялся, что уведут.

Сжимаю руки. Вспоминаю покойного бывшего — тот года два никаких телодвижений делать не хотел, пока все-таки мы с ним не расписались, и то мне казалось, что он это делает из каких-то эгоистических соображений. Детей тоже не хотел, говорил — подождем, куда торопиться.

— Слушай, Варь, знаю, как это выглядит и звучит, и если не хочешь — то ладно. Но я думаю, что… ну… хорошо у нас все будет. Правда. Чего ждать, нам не по восемнадцать лет.

— А ты детей хочешь? — вдруг спрашиваю я. — Ну вот мы поженимся, например, и решим вообще не ждать никакого светлого будущего.

Андрей молчит. Потом встает и открывает окно:

— Смотри, вот там школа, вот там еще одна. И еще. Есть чуть дальше неплохая, ближе к метро «Митино». Здесь детский сад, там поликлиника. Мои родители живут в Аристово, и, если я ближайшее время не притащу им внуков — они меня проклянут,— берет за руку, тащит в залу, — раз комната, одна комната, и вот сюрприз — три комнаты.

— Так, это я все поняла. А ответ-то какой?

 — Я первый спросил.

— Нечестно.

— Да, хочу, — вздыхает Андрей, — правда.

— Ты меня знаешь три месяца.

 — А, по-моему, всю жизнь.

— Ну и приторно прозвучало.

— Профессиональная деформация.

Вздыхаю. Потом обнимаю Андрея и утыкаюсь лицом ему в грудь. Он гладит меня по спине, а я бормочу: да, согласна.

Решаем не сидеть дома — уходим гулять. Мы бродим по микрорайону, заявляя всем, кто обращает на нас внимание, что мы женимся, таскаемся по лесу, поем песни, планируем дальнейшую жизнь.

 — А знаешь, мне все время казалось, что за мной ходит какая-то злая тень, — бормочу я.

 — Это тебе надо было психоаналитика захомутать, только они на Арбате не водятся.

— Очень смешно. Если бы хотела выйти замуж за мозгоправа, то сделала бы все, чтобы попасть в дурку.

Подмораживает — уже почти декабрь, и я мерзну даже в теплой куртке. Андрей замечает это и пытается увести меня домой, ну или хотя бы в какое-то плюс-минус адекватное теплое заведение. Но я отказываюсь.

Хочу встретить рассвет здесь.

— Как называется невеста, которая умерла до свадьбы? — шутит он.

— Андрей, смею вам напомнить, что уже была замужем.

 — Слово «невеста» к половой неприкосновенности отношения не имеет.

Удивленно смотрю на жениха.

— Разве? Подожди, ну вроде «невеста» — невинная, нет?

Андрей качает головой.

— Невеста — неведомая. Она приходит в дом мужа мертвой. Ей даже делать ничего нельзя первое время, потому что она еще не ожила в новой своей роли.

— О как, — говорю я, — а почему мертвая?

— Свадьба — это инициация. Человек умирает в прежнем статусе и воскресает в новом. Поэтому свадьба похожа на похороны. И невеста умирает, как девушка, чтобы потом ожить на брачном ложе. Хотя, судя по тому, что ты отказываешь идти домой, ты максимально стремишься к тому, чтобы все-таки помереть.

Задираю голову, и на лицо мне падают первые снежинки.

Неведомая. Мертвая. Может, я так и не ожила с тех пор, как меня затащили в погреб.

А теперь я оживу.

Я буду живой. Я буду такой живой, какой никогда раньше.

В темноте едва различаю лицо Андрея, он наклоняется и целует меня.

Вдруг ловлю себя на мысли, что если все сложится, то именно в этом парке я буду гулять с ребенком и именно в этом парке искать подростка, который попал в плохую компанию и с непривычки перебрал выпивки.

Возвращаемся уже когда светает.

Андрей, не раздеваясь, заваливается спать. Он как-то говорил, что это еще с гастролей привычка — отключаться в полном облачении и с гримом, как только появилась минутка.

Все-таки у меня получается снять с него теплую кофту, после чего я поплотнее закрываю окна занавесками. В отличие от жениха, я не могу уснуть, если не помылась и не переоделась.

Оборачиваюсь и замираю.

Я надеюсь, что это игра света, что это моя собственная усталость. Но в том, что я вижу, я уверена так же, как в том, что мой отчим был законченным педофилом.

Черный человек тянет пальцы к шее Андрея, а бесформенное лицо чудовища смотрит на меня с первобытной ненавистью.

«Когда я вырасту, мы поженимся», — в голове моей шепчет собственный детский голос.

Глава 4

Голое тело мужчины болталось в воздухе. Веревка уже стянула горло, но тот был еще жив. Черная тень играла с ним, насмехалась, пугала.

Потом раздался хруст сломанной кости, и четырнадцатилетняя Варя впервые увидела смерть.

Черный человек наклонился и зашептал ей на ухо. Свое истинное имя, запретное, богомерзкое. Оно прилипло к Варе грязной соплей, которую никак нельзя было смыть и забыть.

Раздались шаги. Мама. Она в ярости взглянула налево, в темный угол, где только что стояла тень:

— Что тебе от меня надо?! Я все сделала! Я родила тебе ее, над ней и издевайся, ее очередь! Отстань от меня!

Долго еще убивалась мать над телом мертвого мужа; долго шли расспросы самой Вари — но та молчала. Уже давно поняла, что лучший ответ — это тишина. Не отвечай на обвинения, не отвечай на вопросы. Не отвечай на сочувствие. Молчи и смотри в пол.

Так научил Варю Черный человек.

Незримой тенью он шел за ней, пока не растворился в пространстве — как растворяется порошковое лекарство в теплой воде.

И всегда оставался рядом.

…Пальцы Черного человека проникают в самую плоть Андрея, единственного, кто меня любит по-настоящему и которого по правде люблю я.

Черный человек меня защищает, Черный человек меня бережет.

Сбережет и сейчас.

Одними губами шепчу: — Не тронь его. Не тронь.

Андрей начинает задыхаться. Из его горла вырывается звук так похожий на хрип из воспоминания о смерти отчима.

И тогда я открываю окно. Встаю на подоконник, широко расставляю руки.

Ну что, Черный человек…

Лови меня!

Черная тень отходит в сторону. Андрей перестает задыхаться.

— Я спрыгну, — говорю я, — Тронешь его, и я спрыгну.

Тень принимает условие. Качает головой. И исчезает.

В следующий раз тень не поведется на манипуляции. Она умнее, древнее, хитрее, чем я.

И тогда исчезаю я.

Убеждаюсь, что врачи доехали. Вспоминаю контакт матери Андрея и оставляю его им. Блокирую все номера — не надо меня искать. Во мне потусторонние гной и гниль. Я отравлю ими тебя, Андрей. Ты сам станешь черной тенью — наружу вылезут все самые неприглядные черты, о которых ты даже не подозревал.

Быть может, эгоизм? Или театральный нарциссизм? Кто знает, какая тьма в тебе сокрыта.

Со мной могут жить только монстры, потому что я сама — первородное зло.

…И снова я в квартире мамы. Снова рычит на меня кот по имени Васисуалий. Мать смотрит зло, будто я воплощение всех ее самых потаенных грехов.

— Что, напрыгалась по койкам? Приползла? Жить негде теперь? А я не пущу, головой было думать надо.

— Кто такой Черный человек? — спрашиваю я.

Мама смотрит на меня исподлобья.

— Мама, кто такой Черный человек? Ты знаешь, не молчи, ты должна знать! Когда отчиму сломало его тупую шею, ты разговаривала с кем-то. Ты сказала, что родила меня, чтобы от тебя отстали.

Молчит.

Когда учителя, отчим и соседи говорили, что я слишком взрослая, чтобы иметь воображаемого друга, ты говорила, что у тебя тоже такой был. Так расскажи мне, мама, кто он такой и откуда взялся!

Ведь мы лишь порождение прежних поколений: от дочери к матери, от матери к бабке, и так в огромной материальной цепочке доходим до той бездны бессознательного, где становится бессмысленным само понятие — человек.

Мама отворачивается.  Ее обучили мастерству утаивания лучше, чем меня.

— Мама, а что случилось с моим отцом? С настоящим? Он еще жив? Или его тоже помножили на ноль?

При упоминании отца мама ломается. Через злую маску проступает живой человек.

И начинает свой рассказ.

… Конец восьмидесятых, начало девяностых: то самое, чему до сих пор нет слова в нашем языке. Тот жуткий, чернушный и безрадостный период, когда старое сломалось, а новому не нашлось места на руинах.

Юная Света жила со своей матерью, бабушкой и прабабушкой. Ее гоняли тряпкой за слишком короткие юбки и слишком высокие каблуки. Не давали поздно возвращаться с дискотек. Ругали за яркий макияж.

По улицам ходить было уже давно небезопасно, но юной Свете везло — пока однажды она не приглянулась слишком много о себе думающему парню на девятке. Тот преследовал ее, угрожал, хватал за руки, и когда Света поняла, что спасения не будет, то вспомнила о друге, что был у нее в раннем детстве. Он приходил спасать от пьяного отца — и Черный человек явился, чтобы от бандита на девятке осталась только голова.

Но Черный человек не ушел. Он не был спасителем или охранником. И когда Света познакомилась с отцом Вари, то тень пришла в бешенство.

— Он довела его прыжка из окна. Вытащил на поверхность все самые гнилые черты. И он сломался. Взял вот этот самый стул, на котором ты сидишь, и прыгнул.

Хочу спросить — был ли мой отец таким же, как отчим или пьяница-дед. Но знаю ответ и так: вероятнее всего, не был. Так же, как и Андрей не такой, как Михаил.

Встаю, выглядываю в окно. Мне кажется, где-то на краю сознания я помню, как это случилось. Как открылось окно и как тело ударилось об асфальт. Сколько мне тогда было? Год? Два?

— Я хочу съездить в Волоколамск, дай мне ключи от дома.

— Что, совесть проснулась, решила на семейное гнездо посмотреть? — зло цедит мать.

Можно огрызнуться в ответ. Начать спорить. Давить на жалость. Не делаю ни того, ни другого, ни третьего.

— Хочу съездить, проветриться.

— У зеркала возьми.

Беру тяжелую связку ключей и ухожу в ночь.

Глава 5

В маленькой двушке, где однажды устроил свой последний дебош человек по имени Михаил, когда-то жили другие женщины.  Бывшая председательница колхоза, без двух пальцев — их она случайно отсекла топором в холодные сороковые годы. Ее дочь-повариха, внучка — водитель трамвая. Затем — следующее поколение, из тех, кто увидел крах великого Союза, — учительница младших классов по имени Светлана. У той тоже родится дочь, которую она назовет Варя. Правда, Варя будет расти в другом месте, но это и неважно.

Был у семьи женщин настоящий дом, вдали от Москвы, на границе двух старинных княжеств.

И у каждой женщины в этой бесконечной долгой цепочке был свой Черный человек.

Черный человек защищал. Черный человек оберегал. Не подпускал к девочкам чудовищ, не давал им обольститься новыми и сам становился то ли богом, то ли тотемом.

Он таился в кладовках и антресолях, и переходил по наследству, как старый сервиз и долги.

Водитель трамвая Екатерина гордилась, что выгнала из дома мужа-пропойцу — но выслушивала проклятия от матери-поварихи, что создала бабью яму. Уже прикованная к постели председательница колхоза не могла спать от криков дочери и внучки, но больше всего думала о том, как ее раздражает вонь столовки. Света, еще подросток, заботилась только о том, чтобы сбежать на дискотеку из этой проклятой родоплеменной дыры.

Черный человек уже вернулся, и старушка узнала его очертания в дверях. И почему председательнице, на глазах которой прошел весь двадцатый век от революции до перестройки, казалось, что тень не сможет покинуть родную землю и никогда не явится в столицу?

Старушка покачала головой и закрыла глаза.

Станция МЦД-2 Волоколамская встречает меня радостными огнями — современная платформа, лощеная и комфортная, вводит в заблуждение любого гостя столицы, ведь давший ей название город находится в двух часах езды.

Прохожу через турникеты. Останавливаюсь перед лавкой с кофе. Бариста устало улыбается. Кофейни в переходах на станциях — дорогие и нагло пользуются безысходностью пассажиров. Все-таки беру большой кофе, выпиваю его весь, пока жду дальнюю электричку.

Она подъезжает через десять минут — белая, с цветными сиденьями, и будто уставшая от долгого пути.

В вагоны набиваются жители дальних пригородов, но я нахожу место у окна.

Вскоре позади остаются и Красногорск, и Дедовск, и Истра. Я еду через густой подмосковный лес, такой же дремучий и непролазный, каким он был тысячу лет назад, когда сюда с юга пришли первые люди.

Испугались ли они теней, что жили здесь? Не боялись ли выходить за порог своих поселений? Или начали жечь деревья, стараясь прогнать темноту? Что ж, учитывая ландшафт, природа не сдалась даже мегаполису.

Когда машинист объявляет станцию Волоколамск и что поезд никуда, слава богу, дальше не поедет, я выхожу. Кто-то шипит мне, что я будто пьяная, — не объяснишь, что на меня так действует кофеин.

В городке царит темнота — может, мне так кажется, привыкшей к яркому освещению. Мнусь. Вижу башни Волоколамского Кремля. Раздумываю.

А потом иду сразу в частный сектор.

Я знаю, где этот дом. Я помню, где этот дом.

Быть может, мама сама однажды так шла, чтобы защитить кого-то дорогого себе. Правда, кого? Мне кажется, моя мать не любит даже своего кота.

С трудом открываю тяжелый ржавый замок. Тот падает в снег, и я решаю не доставать. Захожу во двор. Здесь все завалено мусором — ржавая машина, какие-то мешки, прохудившиеся бочки, мертвые деревья.

— Ну что, я здесь, — громко говорю я тьме, отпирая сырой и холодный дом, — я здесь.

Мои глаза долго привыкают к темноте. Я слышу шаги. Я здесь не одна.

Захожу в кухню. За столом покрытым клеенкой сидит похожее на мумию существо.

Голова резко поворачивается. На меня смотрит безглазое лицо.

Дверь за моей спиной захлопывается.

Существо встает. Оно оставляет за собой след из грязной земли. В его потустороннем теле копошатся черви. Руки и ноги дергаются, а глотка издает свисты и хрипы.

Хочу закрыть глаза, но не могу. Хочу бежать, но ноги меня не слушаются.

Пальцы касаются щеки. Трогают косы. Подбородок. Руки.

И я слышу голос в голове.

Ты теперь моя.

Глава 6

Шла зима. Мерзкая, темная, сырая, сама не понимающая, должна ли она быть холодной или нет. Андрею Маркову последние три месяца стали казаться наваждением — Варя исчезла в один момент, будто ее и не было. Никто ее не знал, никто ее не видел. Везде, где он мог бы с ней связаться, он был добавлен в черный список. А он даже не знал, где она жила. Не знал номеров ее родни и друзей, хотя в наличии последних сомневался.

Иногда в толпе казалось, что он ее видит — но каждый раз это оказывался кто-то другой, такой же комплекции и с такими же косами.

— Не пойму, ты дурак или романтик? — сказал Коля, коллега по театру, играющий «Короля и шута»  на Арбате. — Что ты вообще про нее знал?

Андрей не стал говорить, что знал о ней гораздо больше, чем адрес или номера родственников. И, возможно, знал то, чего не знал никто.

А еще он видел тень.

В тот момент он подумал, что с ним случился сонный паралич. Существо сотканное из черной земли и праха схватило костяными пальцами его сердце и наполнило могильным холодом.

А потом Варя приказала тени остановиться. Раскрыла окно, сказала, что иначе спрыгнет. И чудовище подчинилось.

Сама же девушка исчезла, оставив Андрея на попечении медбрата, который настаивал на госпитализации так, будто от этого зависело, не придет ли за ним его собственная тень.

Другой бы сказал, что все это помрачение рассудка. Горе, депрессия, усталость. Да и в конце концов, Андрей к тридцати пяти годам перестал спорить с тем простым фактом, что психика у него достаточно подвижная — иначе не смог бы стать актером и надевать по десятку личин на потеху публики.

Нет, все это было на самом деле. Была тень. Было чудовище. Была Варя, командующая этим монстром, будто чародейка или колдунья.

Когда-то Андрей подвел другую девушку. Не спас. Дал морю ее забрать.

И второй раз он этого не допустит.

Он не даст подземной хтони забрать Варю.

Я хожу по холодному дому, сама готовлю на старой электрической плитке. Здесь сыро и мерзко, но мне некуда больше идти.

Не работаю. Нет интернета, да и были бы деньги, их не на что тратить. Изредка хожу в сельпо, беру буханку хлеба и дешманский йогурт. Здесь никого нет, кроме меня — сектор частично заброшен, а частично низведен до места летнего отдыха. Я здесь одна.

Продавщица однажды спросила, где я живу, и я легко соврала, что осталась без работы и жилья, поэтому перебралась в домик прабабушки на окраине Волоколамска. Похоже на правду.

Давно не видела себя в зеркало — да и не хочу смотреть.

Черный человек не дает мне далеко уйти. Он вечно рядом со мной. Я его собственность, его друг. Он говорит идти в погреб — и я иду. Говорит ложиться — и я ложусь.

Он нуждается в еде — и я готовлю ему как верная спутница. Отдаю ему будто древнему богу первую ложку и первый глоток. Все, к чему Черный человек прикасается, моментально обращается в прах.

Я наказана. Знаю за что. У меня нет детей, нет дочери, которая бы обеспечила следующее звено в бесконечной долгой цепи. Черный человек не может довольствоваться одной подругой — он меняет нас, когда мы становимся старше и не можем отдавать ему жизненную силу. А я призвала его на помощь, не подумав, что мне нечего ему отдать.

Ведь в моем поколении мало у кого есть дети в тридцать два.

Он показывает мне дальний участок — там видны остовы старого дома. Он будто парит, растет на останках своего предшественника, и так слой за слоем, век за веком.

Материнская община.

Черный человек приказывает мне сесть — я сажусь на мерзлую землю. Чувствую силу, что исходит из глубины веков. Хтонические силы, древние, страшные, бессознательные.

Растворяющие.

Вижу поселение на холме. Ощущаю глубокую, невероятную древность. Вижу существо, вылезающее из земли. Пальцы загребают грязь, по голове ползают черви. Хранитель. Хозяин. Тотем.

Идолище.

Вижу женщину, взывающую к небу. Моя праматерь, начало той самой долгой цепи. Кто она? Жрица? Ведьма? Шаманка? Просто маленькая древняя женщина, нуждающаяся в помощи?

Имя тени ползет туманом по земле и касается меня как змейка в траве.

Черный человек смотрит на меня, и я видна ему вся: все мои мысли, все мои страхи, все мои планы. Неужели я думала, что смогу ему противостоять — ему, сотканному из первобытной тьмы? Неужели я думала, что я первая такая умная, кто решил, что с чудовищем надо встретиться на его земле?

Я принадлежу ему. Я должна ему. Он выполнил свою часть наперед — теперь же моя очередь.

Черный человек не убил Андрея лишь потому, что я бросила его. Но он умрет. Умрет, как мой отчим, умрет, как мой первый муж, умрет, как мой биологический отец, и кто знает, сколько еще людей. Если я посмею вернуться.

А так он выживет. У него все будет хорошо. Потому что я не вернусь. Я останусь здесь, в этом доме, вдали от города. Я стану сумасшедшей одинокой старухой, у которой нет даже кошек, ибо нечистая сила не пустит их в дом. Я стану единым целым с этими стенами, стану прахом и уйду в землю.

Меня никто не вспомнит. Никто обо мне не заплачет. Я ничего не достигла и ничего не достигну.

Смотрю на тень с вызовом, и та будто отшатывается — у меня здесь есть власть. Слабая, жалкая, власть женщины в патриархальном обществе: финальное слово, право вето, неожиданное и жестокое.

Я могу закончить историю на себе. Черный человек останется со мной до конца моих дней, но некому будет его унаследовать.

Я не рожу дочерей и не отдам их. Я позволю испить себя до дна, как никто до меня не сумел.

И тогда Черный человек приходит в ярость, и призрачные пальцы проходят сквозь мою кожу. Тень копошится в нутре, беспардонно и злобно, как насильник, лапает беззащитное тело.

Я больше не принадлежу себе. Я — кукла на веревочках, безвольная и бесцельная. Встань, иди, сядь, замри. Закрой дверь. Не выходи. Никогда и никуда.

Пытаюсь порвать связывающие нити, но не могу. Я становлюсь безвольным наблюдателем, пока мое тело шагает обратно в дом, идет по скрипучим половицам.

Крышка погреба открывается сама собой, и ноги несут меня вниз.

Глава 7

Андрей никогда не считал себя героем. Он мог играть воинов и рыцарей на сцене, и у него это неплохо выходило с его-то ростом и понимаем темы.

Он никогда не пытался идти напролом — спокойная жизнь и хорошие отношения с окружающими всегда перебивали жажду справедливости.

И теперь хотелось лезть на стенку — от того, что не мог нигде найти пропавшую Варю.

Он достает телефон и начинает слушать голосовые сообщения — Варя была из тех, кто, получив карт-бланш записывать ГС, полностью перешла на них. И единственное, что осталось, — это ее записи, ее голос.

Варя делится всем подряд — куда ходила, что читала, у нее странные, грубоватые формулировки.

— Главное, чтобы не Волоколамск, — говорит Варя на записи. — Я там все детство провела.

Андрей вздрагивает, включает ГС снова:

— Главное, чтобы не Волоколамск.

В детстве Варю растлевал отчим. Долгие годы она была пленницей взрослых матери и ее нового мужа. И именно в этот городок она отказывалась возвращаться.

Могла ли она сунуться в логово монстра, будто архетипический герой-драконоборец? Или же, словно доведшая себя до грани, жертвенная героиня — положить на заклание жизнь, лишь бы он, Андрей, не пострадал?

И Андрей понимает, что да, могла.

А еще понимает, что знает, где искать.

В доме нет центрального отопления, и я вынуждена научиться топить печку. В неверном свете пламени по стенам прыгают тени. Встаю, чтобы размять ноги, но хозяин хватает меня за сердце и усаживает обратно.

Снова хочу встать, и снова тело перестает слушаться.

— Дай мне воды налить! — кричу я в темный угол и тут же чувствую, как хватка тени ослабевает.

Включаю чайник. Вода долго закипает. Нервно стучу пальцами по грязной столешнице. Краем глаза вижу, как Черный человек встает посреди комнаты и смотрит на меня своим искаженным лицом.

Наблюдает. Ждет.

Поднимаю чайник, наливаю кипятка в граненый стакан. Ненавижу пакетированный чай, он на вкус как жидкий пластик. Но другого у меня нет.

Рука вздрагивает от холода, и я проливаю кипяток на пол. Быстро беру чайник заново, хочу налить еще, но мой хозяин злится, и я знаю, что если сейчас же не вернусь, то будут боль и холод. Он снова запрет меня в погребе, снова будет копаться в моем нутре.

— Дай мне чаю заварить, сволочь, — ругаюсь я.

За окном падает снег. Время еще раннее, но скоро настанет долгая ночь — самая долгая в году. А сейчас снаружи одна только серость.

Соседние дома смотрят на меня пустыми глазницами окон. Я здесь совсем одна. 

— Дай мне налить воды! — в отчаянии кричу я, когда Черный человек теряет свои очертания и окутывает все пространство дома тьмой.

Чайник выпадает из моих рук, и кипяток разливается по линолеуму.

Но силуэт проносится мимо меня и занимает место в углу у порога, как хищник, поджидающий добычу.

Не смею пошевелиться. Лишь чуть поворачиваю голову.

И вижу силуэт у забора. Снег уже навалил с горкой на его зимнюю шапку и плечи, а внимательный взгляд изучает деревянный дом в попытке понять, есть тут кто или нет.

— Варя! Варя, я знаю, что ты там! — раздается голос Андрея.

Пячусь назад. Сердце заходится в панике — не надо было вставать, не надо выходить на кухню. Теперь он не уйдет — а Черный человек просто его убьет, как убивал всех тех, кого просили и не просили.

Замираю. Стараюсь не шевелиться.

— Варя!

Дверь приоткрывается, пуская внутрь морозный воздух.

Андрей не заходит. Чего-то ждет. Он всматривается внутрь, вряд ли в состоянии хоть что-то разглядеть.

Тьма шевелится. Готова напасть.

— Варя, я знаю, что ты здесь! Дай мне тебе помочь!

Черный человек качает головой. Если Андрей зайдет внутрь — ему конец.

— Варя, пожалуйста, я без тебя не уйду! — умоляет Андрей. Его голос чуть дрожит. И не от холода.

Черный человек толкает дверь, приглашая внутрь. Что ж, иногда жертве надо помочь взойти на алтарь.

Я срываюсь с места, в миг преодолеваю пространство между собой и лесенкой во двор, спотыкаюсь на обледеневших ступеньках, падаю в снег. Кричу:

— Уходи! Уходи отсюда!

Андрей меня не слышит, он подбегает ко мне, хватает за руки, что-то говорит, пытается отряхнуть от снега.

— Он тебя убьет!

— Пойдем, — Андрей буквально тащит меня по снегу.

— Он убьет тебя, — упираюсь я. — Отпусти! — Снова падаю в снег. — Я принадлежу ему, как ты не понимаешь, он никогда не уйдет, никогда, слышишь меня?

— Да кто он-то? — спрашивает Андрей. — Кто?

Слова застревают в горле, но я не даю Андрею мне помочь.

И тогда он снова его видит.

Черный человек занимает собой все пространство позади меня. Он возвышается надо мной как поганый идол посреди капища.

— Оставь ее в покое! — кричит Андрей.

А дальше — темнота.

Глава 8

Я осталась одна.

Дом молчит. Дует резкий зимний ветер.

Нет ни Андрея, ни Черного человека.

Встаю. Оглядываюсь по сторонам. Пустой двор, полный брошенных и ненужных вещей — почему никто никогда не выкидывал их? Никогда не пытался избавиться от груза прошлых лет? Почему позволяли тьме расти, как плесени?

Хочу бежать. Ехать прочь отсюда, на станцию и уезжать.

Делаю шаг в сторону дома. Каждое движение дается с трудом, будто притяжение внезапно стало в три раза сильнее. Раз, два, три.

Я не могу уйти без Андрея. Он дурак, пришел за мной — единственный во всем этом гребаном мире — пришел, чтобы спасти и забрать туда, в нормальную жизнь. Где вечером мы бы слушали хэви-метал и каждый вечер пили новый чай, где мы планировали пожениться и родить ребенка, которому бы читали на ночь «Хоббита».

Но этого не будет — я принадлежу иному миру. Я умерла много лет назад, в этом самом погребе. Но Андрей должен выжить, я не могу забрать его с собой в мрачные подземные глубины.

Захожу внутрь. Иду к погребу. Он призывно открыт, и на меня смотрит живая тьма. Знаю, что Андрей там, без сознания.

Нагибаюсь, смотрю вниз.

Темнота приобретает очертания, и руки, больше похожие на щупальца, хватают и утаскивают меня вниз.

Бьюсь головой о сырой пол.

Пытаюсь на ощупь отыскать хоть что-то. Шарю пальцами, как слепая. Чувствую теплую руку — живой!

— Ничего не говори, не шевелись, будь как мертвый, — шепчу я, сама встаю на колени.

Нащупываю в кармане спички. Достаю одну. Нет, не могу, не хочу смотреть. Пусть будет темнота.

С грохотом закрывается крышка погреба, запирая нас внутри. Что-то тяжелое спускается по ступенькам вниз.

— Варя, Варя, Варя, — говорит голос моего отчима. — Пошалавилась и вернулась?

Не реагирую. Отчим Дмитрий мертв.

И я тоже.

— А ты всяко получше своей мамаши, та бревно бревном была, а ты молодая, — рука мертвеца касается щеки. Не вздрагиваю, не морщусь. Я мертва, я неведомая. Мертвые не говорят. Мертвые не плачут.

Рука вздрагивает, и я наконец зажигаю спичку.

Но вместо трупа вижу Черного человека в его подлинном обличии.

Немой крик замирает в горле — мертвые девушки не кричат. Чудовище, сотканное из веток, земли и тьмы, лезет мне в горло и в нутро. Оно пожирает меня, не оставляя ничего.

И я умираю по-настоящему.

… Вокруг меня — непролазный лес. Деревья растут сверху вниз, небо окрашено в белый. Половина солнца встает на западе и плывет, сжигая все на своем пути. Сверху падает черный снег, похожий на прах.

Не шевелюсь, и прах укрывает меня с головы до ног.

Вижу женщин — они идут длинной процессией, молодые и старые, одетые и раздетые. Каждая похожа на другую. Идут и идут, на заклание лесному чудовищу. Они плачут, рвут на себе волосы — толпа плакальщиц накануне тризны.

— Это жертвоприношение, — шепчет одна из них. У нее не хватает двух пальцев на правой руке.

Черный человек там стоит по левую сторону. Непознаваемый, неописуемый, чудовищный, как и все порождения земных глубин. Червь и змей, кость и камень, тьма и грязь.

А я его жертва.

Слово звучит как пощечина. Я снова повторяю его: жертва. Жертва. Жертва.

Но я ни в чем не виновата. Это началось не с меня. Это семейное проклятие, родовое, земное. Как же мне с ним бороться? Я всего лишь человек, я Варя, у которой ни котенка, ни ребенка. Меня должны были спасти от чудовища — мать, бабушка, да хоть кто-то. Один только Андрей про меня вспомнил, да и так умрет в этом погребе, и никто его не найдет.

Не шевелись. Молчи. Ты в его власти.

Тело охватывает спазм, как во сне, когда видится, будто падаешь с велосипеда. Рука резко дергается вперед, и я переворачиваюсь, сбрасывая с себя прах. Кашляю, плачу, плююсь.

Процессия замирает, снег перестает идти. Я прервала обряд, нарушила ритуал.

Мертвая захотела стать живой.

Женщины замирают в оцепенении. Черный человек поднимается на исполинские ноги. У него рога, похожие на кроны деревьев, сквозь гнилую плоть я вижу кости. Он — порождение самой земли, мертвая плоть, закопанная за оградой. И это его подземное царство, куда прах к праху уходили мои несчастные бабки.

— Я тебе не жертва, — шепчу я, — Я не жертва!

Мозг словно обливает кипяток. Черный человек в ярости — как смею ослушаться своего хозяина. Своего защитника. Своего друга.

— Я, блядь, тебе не жертва! — ору я во всю глотку. — Ты меня слышишь?!

Ноги подкашиваются. Мне больно, внутренности горят огнем —  выворачивает наизнанку, я рождаюсь заново в боли, муках и грязи.

— Я не жертва! Ни твоя, ни матери, ни этой земли, ни этого леса!

Труп отчима тянет руки к моей шее. Его собственная сломана и неестественно лежит на боку. Труп моего первого мужа хватает за ноги и пытается заставить встать на колени, но я отбиваюсь от мертвецов будто последний герой перед финальной битвой.

— Я не просила тебя их убивать! Ты выставил мне счет по своему желанию! — я едва не падаю, — Земля и море, первородные стихии — а ты знаешь, что происходит с ними?! Приходит человек и покоряет их! Покоится на дне океана дракониха Тиамат, гниет ужасный Тифон в подземном царстве! Дракон повержен рыцарем и проткнут копьем!

Я смеюсь. От моего хохота все идет рябью. Этот иной мир, хрупкий и зловонный, рушится, и я кричу еще громче.

А потом называю подлинное имя чудовища. Называю снова, снова и снова. Пока оно не перестает нести сакральный смысл, а становится смешным, как становится смешным обряд, утратив свою божественную значимость.

Земля разверзается, и толстые черви тянут вниз. Меня хоронят живьем, а я сопротивляюсь. Кричу благим матом, ору как юродивая. Высвобождаю руки, тянусь к спичкам. Спички рассыпаются, но подбираю одну, другую, третью, пытаюсь зажечь.

Если вода и земля — это бессознательная хтонь, то пламя — это сама жизнь.

Наконец, вспыхивает огонек. Он едва горит, но у меня получается удержать его. Пламя разгорается, и я срываю голос:

— Ты слышишь, Черный человек?! Я тебя больше не боюсь!

Глава 9

Вылезать из погреба наружу больно. Мои пальцы в кровь, в горле застрял кашель. По спине катятся струйки пота. Ботинок на мне нет — ноги мерзнут на зимнем воздухе.

Подо мной обламывается гнилая ступенька, едва не падаю внизу, но внезапно меня хватают крепкие руки и вытаскивают наружу.

У Андрея разбита голова, куртка порвана. Он обнимает меня, гладит по голове и по спине. Его кожа теплая, а дыхание горячее.

И самое главное — он живой.

— Пошли отсюда, — Андрей быстро выводит меня наружу, и я понимаю, что дом тлеет. Он еще не горит, но внутри стелется дым. Как будто древесина начала полыхать из собственной сердцевины.

Черный человек, ослабленный, лишенный власти, осмеянный и преданный, жалкой тенью появляется в проеме. Он рычит, пытается вырваться, но может — деревянный домик, его опустевшее капище, не дает пройти даже во двор.

У Черного человека больше нет власти в мире живых.

Дом охватывает пламя. Внутри раздается искаженный крик — Черный человек заперт внутри. Я знаю, что огонь его уничтожит — может, он и был привязан ко мне, но его источник, его логово все эти годы были именно тут.

В конце концов, что такое дракон без своей пещеры?

От дыма становится тяжело дышать. Рушатся балки, они хоронят под собой мое детство и юность, грехи матерей и вину отцов.

Прощай, Черный человек!

Огонь гаснет так же быстро, как и начался. От дома ничего не остается, только обугленный скелет пожарища.

— Ты же босая, — ругается Андрей и пытается снять с себя свои ботинки, но я иду по снегу к пепелищу.

И начинаю танцевать.

Андрей вздыхает, снимает порванную куртку. Я беру его за руки, и он присоединяется ко мне — мы двигаемся в полной тишине, под ногами хрустят снег и головни.

И нас никто не видит.

Глубокой ночью выбираемся к людям. Андрей все-таки заставляет меня надеть его ботинки и сам идет босой до автостанции.

Ощущаю пустоту в сердце. Тьма была такой органичной моей частью — или же гниль, как в ярости кричала на меня мама — что теперь там пустота, и я не очень понимаю, чем буду ее занимать, да и смогу ли отпустить то, что случилось.

Это большое заблуждение, что, победив монстра, ты идешь дальше — так бывает только в сказке про инициацию, ведь там чудовище не более, чем ритуал. А когда монстр — настоящий, то одна только память о нем может убивать.

Мы приезжаем в Москву рано утром. От нас обоих пахнет копотью, Андрей еле идет, да и я слишком истощена. В молчании добираемся до квартиры.

Так же молча пьем горячий чай, по очереди моемся. Я долго рассматриваю себя в зеркало в спальне. Вижу будто незнакомку — неопрятные черные косы, зеленые глаза. Беру ножницы и отрезаю космы: они падают на пол как две мертвые змеи.

Потом надеваю выцветшую футболку — на ней едва видно принт, но, кажется, раньше это был «Герой Асфальта» и залезаю под толстое зимнее одеяло.

И проваливаюсь в долгий сон.

Мне снится пустое капище, которое покинули старые боги. В руках у меня меч, а над головой жужжат пчелы.

Просыпаюсь под вечер следующего дня. Андрей отошел за продуктами, а я сижу на кровати в полном непонимании, какой сейчас день, месяц и год.

Понимаю, что меня разбудило — смартфон грустно вибрирует звонком.

Мама.

Беру трубку. В динамиках причитание, что сгорел деревенский дом, но я уверена, мама радуется.

В конце концов Черный человек издевался и над ней.

— Мама, — тихо говорю я, — он больше не придет. Его нет. Огонь все пожирает, даже темноту.

— Что ты несешь вообще, — звучит почти беззлобно.

— Знаешь, мама, я никогда тебя не прощу за то, что меня не защитила, но мне очень тебя жаль. Нельзя вырасти нормальным человеком, когда над тобой издеваются монстры.

Мать бросает трубку.

Сажусь на пол, обнимаю руками колени.

И вдруг начинаю плакать.

Я не плакала много лет, с самого раннего детства, разучилась. И вот теперь реву.

В таком состоянии меня находит Андрей. Он не пытается меня утешить, или убедить, что не о чем плакать. Просто сидит рядом.

— У тебя синяк под глазом, — всхлипываю я.

— А ты постриглась так, будто собралась в китайскую армию.

Слезы сменяются смехом.

Неведомая и мертвая — я наконец-то становлюсь окончательно живой.

Эпилог

Маленькая девочка пытается построить замок из свежевыпавшего снега. У нее не получается — руки скованы толстыми перчатками.

Ее отец же, не обращая внимания на покрасневшую от холода кожу, пытается вылепить что-то между башенкой и жертвой современной городской архитектуры.

 — …А в башне живет царевна, и ее охраняет ужасный дракон, — голос Андрея звучит слишком серьезно, он будто читает текст на сцене, — Но прискачет рыцарь и убьет дракона…

Я наблюдаю за ними со скамейки. Наде два года, она уже пытается убежать от меня куда-то в неизвестном направлении, и часто я ловлю ее в последний момент перед исчезновением из виду.

Мы с Андреем поженились той же зимой, в феврале. Свадеб с нас хватило еще в прошлые разы, так что мы просто расписались, пригласив только друзей Андрея с Арбата — из-за чего наш визит в ЗАГС больше походил на сходку бардов в преддверии летних фестивалей. Несмотря на холод и неудобную обувь, я все же дотащила мужа до Площади Трех Вокзалов, где в в самом центре Комсомольской площади стоял Георгий Победоносец: мифический рыцарь и символ Москвы заносил копье над драконом, а змей шипел, но уже ничего не мог поделать — его время кончилось, наступила эпоха героев.

Долго рассматривала статую, пока окончательно не замерзла, и Андрей затащил меня в кофейню.

Чай со вкусом земли я тоже теперь не пью. Всегда завариваю новый.

У нас еще пара часов на прогулку — потом Андрею надо ехать на репетицию. Скорее всего, вернется глубокой ночью с рассказами о том, что худрук как был идиот, так и остался, кто ему вообще театр доверил.

Я же пока не работаю — занимаюсь Надей. Иногда — танцую. Но так, чтобы никто не видел. Если меня Андрей за этим делом застает, то делает вид, что ничего не заметил. Может, через пару лет рискну заняться этим профессионально — у меня еще вся жизнь впереди, в конце-то концов.

Надя падает всем телом на снежный замок, погребая под своей черной курточкой выдуманных принцессу и дракона. Андрей смеется, потом поднимает дочь и отряхивает ее от налипшего снега.

Мама так ни разу и не пришла посмотреть на внучку — зато родители Андрея приезжают по первой просьбе. Отец у него учитель физики и математики в местном колледже, а мать — юрист. При первой встрече думала, что услышу душещипательную историю про сына, который решил вопреки воле родителей пойти в театральный, но вместо этого узнала, что, оказывается, сыном-гуманитарием они всегда гордились и поддерживали все его не слишком-то практичные планы.

Прошлое свое я оставила в старой квартире и не планировала туда возвращаться. Лишь однажды оно о себе напомнило в лице следовательницы, которая хотела услышать мою версию, как погиб Михаил. Рассказала все как есть — о разводе, потасовке, нападении и том, что бывший просто выскочил на дорогу. Дело закрыли: водителя оправдали, Михаила похоронили, а я порвала еще одну нить, связывающую меня с травмой поколений.

Оставалось последнее звено — и, собравшись с духом, я отправилась в ставший чужим микрорайон на окраине Москвы.

Моя бывшая свекровь встретила меня удивительно по-доброму, но было видно, что после смерти единственного сына она не понимает как жить и что делать дальше. Я набрала в грудь воздуха и… рассказала совсем другую версию.

Я врала, что не было никакой ссоры, не было ночного дебоша. Была лишь небольшая потасовка у дороги и что жизнь бывшего унесла чистая случайность: неудачно сошел с тротуара. Я рассказала пенсионерке, что у все у нас было хорошо, не было ни измен, ни оскорблений. Просто так вышло, не сошлись характерами.

Ложь от и до, но кому нужна правда, если от нее хочется выйти из окна?

На прощание старушка обняла меня и попросила иногда заходить. Обещание я дала, но не была уверена, что его сдержу.

Надя начинает капризничать, и я беру ее на руки. Девочка пытается обхватить меня за шею, но не может из-за толстой зимней одежды.

У Андрея щеки красные от мороза. Он улыбается, глядя на меня, будто видит первый раз после долгого отсутствия.

— Чего? — хихикаю я, — Пойдем, а то опоздаешь, и тебя со спектакля снимут.

— Не снимут. Они под меня уже костюм сшили, остальным он велик будет, — Андрей приобнимает меня за талию и мы вместе, не торопясь, идем в наш общий дом.

Мне больше не страшно — все осталось позади.

Но порой я просыпаюсь по ночам и сажусь рядом с кроваткой дочери — мне кажется, что среди теней вот-вот появится едва различимая фигура того, кто охраняет, и того, кто владеет.

В конце концов, кто гарантирует, что чудовище и правда сгорело? Разве не находилось среди моих предшественниц пироманок-любительниц, кто тоже решил, что огонь — ответ на все вопросы? И разве драконы порой не возвращаются к победившим их героям, чтобы отомстить?

Я буду помнить Черного человека и дорожить каждым днем, в котором его нет. И если он вдруг вернется ко мне или к моей ребенку — я его смогу узнать.

И если он вернется…

Я буду готова.

^[1] БКЛ — большая кольцевая линия московского метро

^[2] Припев песни группы КняZZ “Пиво, пиво, пиво!”

^[3]Кендеры — низкорослая раса из сеттинга Dragonlance (Сага о Копье). Соотвествуют полуросликам в сеттинге Forgotten Realms (Забытые Королевства) и хоббитам из Властелина Колец, если бы те предпочли путь грабежей и разбоя.

^[4] D&D —  настольная ролевая игра в жанре фэнтези. Последние редакции чаще всего используют сеттинг Forgotten Realms (Забытые Королевства).

^[5] В старых редакция D&D эльфов описывали как существ ниже людей ростом в противовес концепции рослых эльфов у Толкина. В пятой и шестой редакциях рост эльфа исключительно на усмотрение игрока.

^[6] Сага о Копье — он же DragonLance. Сеттинг и фэнтези вселенная изначально созданная для первых редакций D&D.

^[7] Дриззт До’Урден — темный эльф, герой серии романов Роберта Сальваторе. В русской версии иногда встречается вариант Дзирт До’урден. Действие книг происходит в сеттинге  Forgotten Realms (Забытые Королевства)

^[8] Baldur’s Gate III — третья часть серии РПГ Baldur’s Gate. Тоже в сеттинге Forgotten Realms (Забытые Королевства)

^[9] Сериал от HBO по мотивам Властелина Колец и Сильмариллиона. Известен своей неоднозначной репутацией.

^[10] Андердарк (Underdark), в некоторых переводах Подземье — подземная локация в сеттинге Forgotten Realms (Забытые Королевства).

^[11] The Elder Scrolls — серия РПГ от студии Bethesda

^[12] Песнь Льда и Пламени — незаконченный цикл романов Джорджа Мартина, многим известен по сериалу Игра Престолов. Так как на момент съемок финальных серий цикл не был завершен (как и на момент написания этой повести), то сценаристы сильно отошли от авторской задумки, что вызвало гнев фанатов.

^[13] Название станции метро и иносказательное название для главного здания ФСБ, находящегося там же

^[14] Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! (с) Мастер и Маргарита

^[15] Воплощение первобытного хаоса в Шумеро-аккадской мифологии.

^[16] В D&D игроки бросают кубики на проверку навыков. Бросить д20 (двадцатигранник) на проницательность значит проверить, не врут ли тебе.