Aeterna Arcis

Если бы я знала, что меня ждало в ту ночь, то ни за что не вышла бы из дома. Но мне вдруг страшно захотелось шоколадку. Обычная не подошла, а та, что мне была нужна, продавалась в четырёх кварталах от моего дома.

И вот на часах 23-00, а я бегу в магазин. Запыхавшись, успела почти перед самым закрытием. Чтобы владелец не захлопнул перед моим носом дверь, купила сразу десять плиток. Хозяин магазина, наверное, подумал, что я сумасшедшая, раз заявилась так поздно. Но на что только не пойдёшь ради вкусного шоколада! А всё потому, что у меня стресс: заказчик не отвечает на сообщения, не подтверждает правки, а деньги с предоплаты закончились. Съёмная квартира — недешёвое удовольствие. Директор отдела не хочет слышать «отговорки» и считает, что я плохо стараюсь. Если бы мне не нужна была эта работа, ух, я бы ему высказала всё… Но работа мне нужна позарез. Так что в такой ситуации одно спасение — шоколад. Развернув обёртку, откусила кусочек. То, что надо: сладко, а внутри кислая начинка.

Порыв холодного ветра ударил в спину, заставив поёжиться. Странное чувство беды окатило ледяной водой. Толчок сзади — и по инерции я ещё прошла пару шагов, как вдруг почувствовала дикую боль в шее. Зародившийся крик так и не раздался, только бульканье, словно я захлёбываюсь.

Я не могла пошевелиться, тело онемело, но, несмотря на это, боль не ушла. Наоборот, она всё усиливалась. В ушах возникла гулкая пульсация, накатила слабость, и я рухнула на асфальт. Слева шея горела огнём, но сил не было, чтобы убрать источник боли.

Вдруг всё прекратилось. Я лежала на земле, голова была повёрнута вправо. Я видела, как по главной улице ходили люди, но никто не обращал внимания, что происходит в тёмном переулке. В поле зрения появился незнакомец и наклонился ко мне. Я заметила, что у него светятся глаза. Красным цветом. Линзы, мелькнула мысль. Из-за слабого освещения заметила только, что его рот испачкан в чём-то, а нос уловил запах крови. Но оружия в руках я не увидела.

— С-с-сладкая… вкус-с-ная…

Незнакомец поднял одну из шоколадок и откусил, сразу же выплюнув, будто какую-то гадость.

— Фу… дрянь!

Да как он смеет так отзываться о моём шоколаде! Вот встану и…

Закончить мысль я не смогла, так как увиденное повергло в шок: он выкинул плитку и растоптал её! Внезапно он замер, оглядевшись, понюхал воздух, словно собака, и, зашипев, убежал. Мои веки стали тяжелыми, будто я не спала несколько дней, стало клонить в сон. Попыталась поморгать, чтобы согнать дрёму. Перед моим лицом лежал растоптанный шоколад.

Шоколад, ради которого я вышла на улицу. Тот, что дарил мне радость в трудные дни. На смену слабости пришла злость. Я даже смогла пошевелить рукой. Дотронувшись до шеи, посмотрела, чем таким липким измазаны пальцы. Не сразу смогла понять, что это кровь. Моя кровь.

Этот полоумный возомнил себя вампиром, напал на меня и укусил. Скорее всего, задел сосуд, так как толстовка на плече сильно намокла. Гнев на этого подражателя придал мне сил. Дыша сквозь зубы, смогла перевернуться на бок. А дальше всё пошло легче. Уже стоя на ногах, покачнулась, чуть не упав, но сделав шаг, поняла, что почему-то не чувствую боли и слабости.

«Ну, погоди у меня, кусака!»

Побежала в том направлении, где скрылся нападавший. Не знаю как, но я точно знала, куда сворачивать, будто что-то вело меня. Ну и путь выбрал он! В этой части города я никогда не была, но слухов о ней ходило много. Впереди показался большой ангар, ворота которого были открыты.

— Вот я тебя и догнала, Кровосися! Ты сейчас за всё ответишь! Упырь!

Мой обидчик лежал на земле, цепляясь за штанину незнакомца. Его лицо было в ссадинах и кровоподтеках.

— Ты мне толстовку испортил! Я тебя серебряной цепочкой оберну и мигать заставлю!

При моём появлении на лице маньяка отразился весь спектр эмоций: шок, непонимание, ужас и страх. Его, и так бледное, лицо стало совсем белым, словно молоко.

— Ты… ты почему жива?!

— А ты думал, что укусил меня и я помру там? Зубчики чеснока тебе вместо зубов! Да ты у меня есть будешь через трубочку, и ни один дантист тебе не поможет!

Моей целью был только он, все, что происходило вокруг, меня не волновало. Подражатель отпустил штанину и начал отползать. А дальше начались догонялки. Возможно, из-за побоев он стал медленнее, или злость и адреналин во мне бурлили и придавали сил. В какой-то момент, схватив неизвестно откуда взявшееся пустое ведро, я метко швырнула его в спину убегающего, отчего он упал. Это мне и было нужно. Плюхнувшись сверху, схватила его за руки и стала выкручивать.

— Слезь с меня, ненормальная! Ты должна была умереть там! Отпус-с-ти!

Пытаясь подражать известному клоуну, я нежно улыбнулась. Подо мной сначала замерли, а потом его затрясло.

— Помогите мне! С-спасите!

Вдруг со спины меня подхватили под мышки и подняли. Этот кто-то должен быть очень сильным, раз был в состоянии удерживать мою тушку на весу. Повернув голову, я увидела широкоплечего мужчину с белоснежными волосами и удивительно яркими голубыми глазами. В углу рта небрежно была зажата незажженная сигарета.

— Вы кто?

— Это я хотел спросить у тебя. Кто ты такая? — прищурился голубоглазка.

— Господин! Благодарю, что спасли меня… Она мне зуб выбила…

— Молчи! Сейчас я тебе все остальные выбью, будущая мечта стоматологов!

Я дёрнулась было в сторону лежащего, но меня всё ещё крепко держали. Блондин будто не замечал моих попыток освободиться, продолжая изучать меня. Я же в ответ разглядывала его. А посмотреть было на что. Незнакомец прямо-таки излучал самоуверенность, этакий ходячий тестостерон. У него было всё то, что так любят женщины. А если такой экземпляр обратит на них свой взор, то готовы выпрыгнуть из одежды и немедленно отдаться ему. Синяя рубашка обтягивала тело, словно вторая кожа, вызывая усиленное слюноотделение. А расстегнутые верхние пуговицы притягивали взгляд. Необычный кулон в виде голубого камня на тонкой золотой цепочке манил, загадочно мерцая.

— Рей, кто это у тебя?

Голос, прозвучавший справа, был женским, но страшно холодным и до ужаса надменным. Мои попытки вырваться окончательно иссякли, когда я увидела, кто задал вопрос.

Из тени, отбрасываемой какими-то ящиками, вышла женщина. Хотя нет, не вышла, это слово не подходило. Она появилась, словно сошла с подиума или с обложки глянца. Идеальное черное платье с вырезом до бедра и глубоким декольте, безупречные шелковистые волосы, спадающие волной, губы, от которых не оторвать глаз, и взгляд, от которого кровь стынет в жилах. Она смотрела на меня так, будто я была прилипшим к её идеальной подошве куском той самой растоптанной шоколадки.

Силач по имени Рей наконец-то отреагировал. Он не отпустил меня, но слегка развернул, чтобы держать лицом к незнакомке. Его гримаса выражала лёгкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела.

— Хороший вопрос, Иветта, — произнёс он, не выпуская сигареты изо рта, и его голос, низкий и бархатный, заставил меня непроизвольно вздрогнуть. Он притянул меня чуть ближе, и его нос почти коснулся моей шеи. Я замерла. Он вдыхал запах моей крови с тем же видом знатока, как сомелье дегустирует вино.

— Пахнет… интересно, — задумчиво протянул он. — Страх есть. Но его почти перекрывает чистая, ничем не разбавленная ярость. И… какао.

— Отпусти меня, душила куриц! — выдавила я, пытаясь оттолкнуть его грудь. Это было примерно то же, что пытаться сдвинуть бетонную стену. — Я не ваш парфюм, чтобы меня нюхать!

Иветта издала короткий, пренебрежительный смешок.

— Нашёл время для закуски, Рей. Разбирайся со своим мусором побыстрее. У нас дела.

В этот момент «вампир-неудачник», воспользовавшись моментом, рванулся к выходу. Но он не успел сделать и двух шагов, как «ходячий тестостерон», не выпуская меня из рук, ловким движением ноги подставил ему подножку. Тот с грохотом шлёпнулся на бетонный пол.

— Сиди, — бросил ему Рей, даже не глядя. Его внимание снова было приковано ко мне. Голубые глаза сузились. — Так. Теперь ты. Мой подчинённый, — он кивнул на лежащего тряпкой «недовампира», — утверждает, что нанёс тебе смертельный укус. Судя по залитым кровью вороту и капюшону толстовки на тебе, он не врёт. Объясни, почему ты, во-первых, жива, во-вторых, полна энергии, а в-третьих, — он снова понюхал воздух, — от тебя пахнет не смертью, а… жизнью. Очень навязчиво и раздражающе.

Я перевела дух, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Адреналин понемногу отступал, сменяясь осознанием полнейшего абсурда.

— Ясно. Клуб вампиров-неудачников, — выдохнула я. — Слушайте, мне всё равно, в какие игры вы тут играете. Этот придурок испортил мою любимую толстовку! И мой шоколад растоптал! Вы сейчас за всё ответите! Я полицию вызову! Участковому пожалуюсь! В жилинспекцию на вас напишу!

Рей поднял одну бровь. В его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее насмешку.

— Полицию? — он рассмеялся. — Милая моя, полиция сюда уже лет двадцать не суётся. И от твоих жалоб станет плохо только твоему участковому. Очень, очень плохо.

Он наконец-то разжал руки, и я, не ожидавшая этого, едва удержалась на ногах. Отступила на шаг, потирая заломленные руки.

— Значит, так, — Рей наконец-то вынул сигарету изо рта, достал откуда-то золотую зажигалку и небрежно закурил, сделав глубокую затяжку. Дым он выдохнул мне почти в лицо. Я скривилась. — Ты сейчас спокойно, без истерик, объяснишь, что ты такое и как сделала то, что сделала. Потом мы решим, что с тобой делать.

Иветта, скрестив руки на груди, нетерпеливо постучала каблуком.

— Или, — продолжил Рей, его взгляд стал тяжёлым, пронзительным, — мы пойдём более… традиционным для таких случаев путём. Выбор за тобой.

Лежащий на полу «кровосися» тихо застонал. Я посмотрела на него, на эту парочку сверхъестественных красавцев, на огромный тёмный ангар, пахнущий пылью и кровью. А потом вспомнила о своём неоплаченном счете за интернет, о заказчике и о директоре-тиране.

Чёрт. Даже вампиры, похоже, были организованнее, чем мой отдел маркетинга.

— Ладно, — сдалась я, доставая из кармана смятую, но уцелевшую плитку шоколада. — Но сначала я доем это. А то вы тут все такие нервные, мне глюкоза нужна. И учтите, если он, — я ткнула пальцем в свою жертву, — снова посмеет тронуть мой шоколад, я вам устрою тут такое… что вампирами перестанете быть. Станете летучими мышами. Понятно?

Рей смотрел на меня с неподдельным интересом. Кажется, за долгие годы своего существования ему не попадались люди, посмевшие дерзить.

— Понятно, — медленно сказал он.

Рей продолжал смотреть на меня все с той же смесью любопытства и раздражения, пока я доедала свой шоколад. Чувствовала я себя по-идиотски: вся в крови, с дрожащими руками, жующая сладкую плитку перед парой сверхъестественных существ. Но глюкоза и правда помогла прояснить мысли. Я коротко, без лишних эмоций, рассказала обо всём, в том числе и о непреодолимой тяге к кисло-сладкому шоколаду, которая и выманила меня из дома.

— Ладно, — выдохнула я, смирившись с сюрреалистичностью ситуации. — Меня зовут Алиса. Я…. Художник. Иллюстрации, обложки, иногда портреты на заказ.

 Мой взгляд непроизвольно выхватил в полумраке ангара игру света на металлической балке, и часть мозга, не занятая выживанием, тут же отметила: «Охра с умброй, интересный контраст».

— Заказчик пропал с предоплатой, аренда дорожает… Живу одна, в съёмной квартире в паре километров отсюда. И да, я знаю, что сейчас полночь, а это не самое подходящее время для прогулок. Но мне нужен был шоколад, чтобы не сойти с ума.

Лежащий недовампир притворился ковриком.

— В общем, купила я своё счастье, вышла, а этот… — я снова ткнула пальцем в сторону своего обидчика, — решил, что я его личный донор. Напал сзади, укусил. Я думала, всё, конец. А он… он мой шоколад растоптал! Я тут, понимаешь, лежу, кровью истекаю, а он мой шоколад топчет! — Голос снова начал дрожать от возмущения. — И знаете, это было даже не так страшно, как ОБИДНО. Такой дикой, животной злости я ещё не испытывала. Потом… потом всё потемнело, а когда я смогла снова что-то понять, я уже бежала за ним. Будто компас в голове. Привел меня прямиком сюда.

Иветта, та самая холодная красавица, вдруг издала короткий, похожий на кошачье мурлыканье, звук. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Забавно, — произнесла она, и её ледяной взгляд скользнул по мне с новым интересом. — Её едва не убили, а она переживает из-за какао-бобов и дешёвой шмотки. Какое трогательное упрямство. Почти… мило.

В этот момент воздух в ангаре сгустился и заколебался. Тени в дальнем углу сгустились, и из них вышел ещё один мужчина. Он был не такого мощного сложения, как Рей, но в его осанке, в каждом движении читалась безраздельная власть. Он был одет в безупречный тёмный костюм, а его лицо, со следами возраста и нечеловеческой мудрости в глазах, было бесстрастным.

Все, включая развязного Рея и высокомерную Иветту, разом вытянулись, их позы демонстрировали почтительное внимание. Даже «кровосися» затих, прижавшись к полу.

— Мастер, — коротко кивнул Рей.

Главный вампир, тот, кого они называли Мастером, обвёл взглядом помещение. Его взгляд скользнул по притихшему новичку, по Рею и Иветте, и наконец, остановился на мне.

— Мне всё известно, — его голос был тихим, но он заполнил собой всё пространство, словно физическая тяжесть. — Я наблюдал.

Он сделал несколько шагов ко мне. Я невольно отступила, но его взгляд, тёмный и всевидящий, удерживал на месте. Он изучал меня так, будто я была редким насекомым.

— Смертельный укус, выпитая кровь… но не смерть. Пробуждённая не страхом, а яростью. Способность выследить своего обидчика через нашу связь… — он медленно покачал головой. — За тысячелетия я многое видел. Но такого… никогда.

Он повернулся к Рею.

— Рейвер. Твоё мнение?

Силач пожал плечами, снова закуривая.

— Аномалия. Непредсказуемая. Но… пахнет жизнью. Настоящей. В наших каменных стенах такое может быть полезно. Или взорвать всё к чертям. В любом случае, скучно не будет.

Мастер снова посмотрел на меня.

— Иветта?

— Она развлекает меня, — холодно ответила та. — Как щенок, который рычит на тигра. Глупо, но забавно. Я не против.

Наконец, взгляд Мастера упал на лежащего в пыли вампира.

— А ты… провалил свою первую серьёзную охоту и привёл к нашему порогу нечто, что мы не в силах понять. Ты будешь наказан. А её… — Он снова повернулся ко мне, и в его глазах загорелся холодный, научный интерес. — Её мы оставим.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Погодите, в каком смысле «оставим»?

— В прямом, милая, — мурлыкнула Иветта, играя своим идеальным маникюром. — Ты стала нашим… питомцем. Поздравляю.

Рейвер усмехнулся, выпустив струйку дыма.

— Расслабься, художник. Условия лучше, чем в твоей съёмной конуре.

Мастер слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Художник, — произнёс он, как будто пробуя слово на вкус. — Тот, кто видит мир в цветах и формах. Возможно, именно это восприятие… эта связь с жизнью… и позволили тебе отвергнуть смерть, выразив её в гневе, а не в страхе. Такого я не видел за все свои века.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты останешься с нами, Алиса. Мы предоставим тебе кров, защиту… и сюжеты для твоих картин, которые тебе и не снились. А мы… мы понаблюдаем. Поймём, что ты за феномен.

— А если я откажусь? — сглотнула я.

Рейвер рассмеялся, низко и гулко.

— Тогда твой бывший заказчик станет последней из твоих проблем, художница.

Иветта улыбнулась, и в её улыбке было что-то хищное.

— Не бойся. Твоя жизнь станет куда интереснее. И, полагаю, ты увидишь такие оттенки красного, какие и не снились твоим акварелям.

— Я не рисую акварелью, — буркнула я. — В специальной программе…

— Как скажешь, щеночек, — перебила меня Иветта и потрепала по волосам.

Я посмотрела на их лица: могущественного Патриарха, циничного воина, холодной аристократки. Потом на свою испачканную кровью толстовку. Вспомнила счёт за аренду и невыполненный дедлайн.

Чёрт. Даже вампиры предлагали более стабильные условия.

— Ладно, — прошептала я. — Но условие: чтобы шоколад был. И чтобы этот больше не подходил ко мне и к моим вещам.

Мастер кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, почти похожее на улыбку.

— Принимается. Добро пожаловать в клан, Алиса. Надеюсь, твоё пребывание с нами будет… плодотворным. И долгим. Пойдём.

— Подождите, — воскликнула я, когда все, кто был в ангаре, направились к выходу.

— Что ещё? — в голосе Рея появилось недовольство.

— Мне нужно забрать вещи из старой квартиры. И планшет… И… там мои работы… Да и хозяйку нужно предупредить.

Иветта в одно мгновение оказалась рядом.

— Я подберу тебе что-нибудь из своих вещей. Рей, отправь кого-нибудь в её конуру и пусть соберут всё. Иначе наша малышка не сможет спокойно есть свой шоколад.

Рейвер кивнул. Лишь тень мелькнула, и раздался шёпот:

— Всё сделаем, господин.

— Пойдём, крошка. У нас вся ночь впереди.

Апартаменты в высотке, куда меня привела Иветта, оказались такими же холодными и безупречными, как и их хозяйка. Всё было выдержано в оттенках серого, хрома и чёрного стекла. Ни пылинки, ни намёка на беспорядок. Словно музей современного искусства, в котором почему-то можно жить.

Иветта, скользнув к огромному гардеробу, выдернула оттуда несколько предметов одежды и бросила их мне на руки.

— Носи это. Своё тряпьё брось в пакет, а потом в мусоропровод, где ему и место.

Я развернула «подарок». В руках оказалось короткое чёрное платье, больше напоминающее тунику, и комплект нижнего белья из каких-то кружев, которые, казалось, состояли из одних дырок.

— Вы шутите? — выдавила я. — В этом даже спать неудобно. И, извините, но это не мой стиль.

— У тебя нет стиля, милая, — парировала Иветта, оценивающе глядя на меня. — У тебя было удобное тряпьё, в котором можно было прозябать в безвестности. Теперь ты с нами. И ты будешь выглядеть соответственно. Или тебе вернуть твою залитую кровью толстовку?

Внутри всё закипело.

— Знаете, а вы не так уж и отличаетесь от моего бывшего директора! Тот тоже считал, что имеет право указывать, что мне носить и как выглядеть! Может, вам тоже принести справку от гинеколога для трудоустройства? Я художник, а не кукла для переодевания! Я выражаю себя через одежду, а не надеваю то, что мне навязывают!

К моему удивлению, губы Иветты дрогнули в слабой, но явной улыбке. В её глазах вспыхнул интерес, словно она увидела, как комнатная канарейка внезапно клюнула за палец сокола.

— О, как забавно. Она кусается. Продолжай, твоё брюзжание даже милее, чем я предполагала.

В этот момент дверь открылась без стука, и на пороге появился Рейвер, который уже успел переодеться в чёрную футболку и домашние штаны. В одной руке он держал мой рюкзак с вещами, который, видимо, забрал из моей квартиры. Его взгляд скользнул по мне, застывшей в центре гостиной с откровенным тряпьём в руках, и по Иветте, наблюдавшей за этим с явным удовольствием.

— Что это? — сипло спросил он, бросив рюкзак на пол. — Новая прислуга? Иветта, ты что, решила завести себе живую куклу? Слишком на тебя не похоже.

Я, недолго думая, швырнула в него подушкой с дивана, той, что была поблизости. Она угодила ему прямо в лицо с глухим «пуф».

Наступила мёртвая тишина. Рейвер замер, медленно опуская руку, смахнувшую подушку. Его брови поползли к волосам. Похоже, никто и никогда не позволял себе подобного в его присутствии. И тем более в отношении его самого. Я сама онемела от своей дерзости, но отступать было уже некуда.

Иветта первая нарушила тишину. Сначала это было лёгкое покашливание, потом сдержанный смешок, который перерос в откровенный, звонкий смех. Она смеялась, откинув голову, и это преображение было почти пугающим.

И самое невероятное, что угрюмый Рейвер тоже фыркнул. Сначала нерешительно, потом его плечи слегка задрожали, и он разразился низким, грудным смехом, который, казалось, гремел в тишине апартаментов.

— Чёрт возьми, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Ладно, заслужил. — Его взгляд упал на рюкзак. — Держи. Твоё старьё. Воняет краской и одиночеством, но, видимо, тебе роднее.

Не говоря ни слова, он снял свою собственную футболку: простую, чёрную, хлопковую и бросил её мне.

— На, спи в этом. Выглядишь жалко в этих кружевах.

Я поймала футболку. Она была мягкой, тёплой и пахла дымом и чем-то ещё, чисто мужским. Без лишних слов я повернулась и зашла в свою новую спальню.

Заперев дверь, я отложила платье Иветты и переоделась в футболку Рея. Она была огромной, доходила почти до колен, и в ней было невероятно, по-домашнему уютно.

Я повалилась на огромную кровать, уткнувшись лицом в подушку. Прошедшая ночь обрушилась на меня всей своей тяжестью: нападение, погоня, вампиры, перебранка с аристократкой, подушкой в упыря… В голове гудело от усталости и нереальности происходящего.

Последнее, о чём я подумала перед тем, как провалиться в беспамятный сон, было: «Чёрт… а футболка-то ему действительно идёт».

Сознание возвращалось медленно, как будто пробираясь сквозь слой ваты. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь сообразить, где нахожусь. Это был не мой знакомый потолок с трещинкой в форме неизвестной страны. Он был идеально гладким, белым, безликим.

Память нахлынула лавиной: вампир, погоня, ангар, Иветта, Рейвер… Его футболка. Я потянула воротник к лицу. Ткань всё ещё пахла дымом. С трудом выбравшись из объятий огромной кровати, я на цыпочках вышла в гостиную. И замерла.

В столовой зоне на столе стоял сервированный завтрак: свежевыжатый апельсиновый сок, кофе, круассан, йогурт с ягодами. А на диване аккуратной стопкой лежала новая одежда. Я с опаской подошла ближе. Никаких кружев и кожи. Просто хорошие джинсы, мягкая тёмно-синяя водолазка и удобные кеды моего размера.

Моё изумление достигло апогея, когда я увидела Иветту. Она сидела за своим ультратонким ноутбуком у панорамного окна, залитая потоками утреннего солнца. На её носу красовались стильные очки в тонкой металлической оправе, придававшие её хищной красоте профессорский шарм.

Я не сдержалась и ахнула.

— Вы… на солнце? Но вы же… вампир? Вам не должно быть… больно? Или вы не воспламеняетесь? — я почувствовала себя полной идиоткой, но стереотипы из фильмов были сильнее.

Иветта медленно подняла на меня взгляд поверх очков. Уголки её губ дрогнули в том самом выражении снисходительной умилённости, с которым смотрят на щенка, пытающегося поймать свой хвост.

— Милая Алиса, — начала она, отложив компьютер. — Если бы мы загорались, как спички, от первого же луча, наша раса не пережила бы и одного тысячелетия. Мы старше твоего железа и бетона. Неужели ты думаешь, мы не нашли бы способа существовать в этом мире, не прячась в гробах при свете дня?

Она сделала элегантный глоток из фарфоровой чашки с чем-то тёмно-красным. Чай? Вряд ли.

— Солнце нам неприятно. Оно… раздражает. Как тебя, например, громкий шум или яркий мигающий свет. Оно отнимает силы, притупляет чувства. Но не убивает. По крайней мере, не сразу и не всех. — Она сняла очки и посмотрела на меня своими пронзительными глазами. — А эти… милые суеверия очень удобны. Они заставляют людей чувствовать себя в безопасности днём и не искать нас там, где мы не хотим, чтобы нас находили.

Я подошла к столу, всё ещё не веря своим глазам. Солнечный свет ласкал её кожу, и она выглядела… абсолютно нормально. Ну, если не считать того, что «нормально» для женщины с внешностью топ-модели, просматривающей документы в восемь утра.

— А это… от Рейвера? — кивнула я на стопку одежды.

— Нет, — Иветта снова надела очки, возвращаясь к ноутбуку. — Это от меня. Просто я наконец-то поняла, что переделывать дикую птичку в ручную канарейку — занятие скучное и бессмысленное. Гораздо интереснее наблюдать, что ты сделаешь со своей свободой. И в чём тебе будет удобнее всего это делать. Ешь. Тебе предстоит познакомиться с остальными. — Она бросила на меня насмешливый взгляд. — Надеюсь, твои возмутительные манеры произведут на них такое же освежающее впечатление, как и на нас.

Я села за стол, сжимая в руках тёплую чашку с кофе. За окном кипел обычный город, живущий в полном неведении о том, что в одной из высоток завтракает художница, которую чуть не убили, а теперь опекают вампиры. Мир перевернулся с ног на голову, но кофе пах… как кофе. И в этой простой вещи была какая-то надежда.

Машина остановилось у подножия стеклянного небоскрёба, стрелой взмывавшего в небо. Его фасад был шедевром современной архитектуры: асимметричные балконы, панели из умного стекла, меняющие прозрачность, и где-то на высоте даже висели настоящие зелёные террасы.

Я запрокинула голову, читая вывеску со стилизованным названием: «Aeterna Arcis».

— «Вечная крепость»? — перевела я про себя. — Знаю эту компанию! О них все в моих кругах говорят. Они выигрывают все международные конкурсы на самые амбициозные проекты. Говорят, у них безумные гонорары и попасть туда на работу невозможно даже блестящим выпускникам. И это… ваше?

Иветта, в тёмном деловом платье и солнцезащитных очках, которые скрывали её чувствительные глаза, лишь коротко улыбнулась.

— Инвестиции должны быть диверсифицированы, дорогая. Искусство — это прекрасно, но недвижимость и архитектура — это вечно. И да, — её взгляд скользнул по моему лицу, — это наше. Один из наших «дневных» фасадов.

Мы подошли ко входу. Прозрачные двери раздвинулись, открыв просторный, холодный атриум[1] с полированным гранитом под ногами и инсталляцией из хромированного металла в центре. И первое, что я увидела — это турникеты. Высокие, блестящие, с сенсорами для карт. И за ними… Он.

Охранник.

Он был настолько высок, что, казалось, голова почти касалась потолка. Его плечи были настолько широки, что он едва ли проходил в стандартную дверь. Бритый череп, массивная челюсть и маленькие, словно бусинки, глаза, которые смотрели на входящих с таким ледяным безразличием, что по спине пробежали мурашки. На нём был идеально отглаженный тёмный костюм, но сквозь ткань угадывалась мощь тела, привыкшего к насилию. Он был похож на гору из плоти и костей, и его присутствие одним своим видом кричало: «Посторонним вход воспрещён».

Я невольно притормозила, инстинктивно ища укрытие за спиной Иветты. Она же, напротив, двинулась вперёд с той же небрежной грацией, словно подходила к своему холодильнику.

— Григорий, — кивнула она ему, подходя к турникету.

Бусинки-глаза скользнули по ней, и в них на секунду мелькнуло что-то… знакомое. Почтительное. Он молча отступил на шаг, пропуская её. Она провела картой, и турникет щёлкнул.

— А это наша новая… стажёр, Алиса, — сказала Иветта, оборачиваясь ко мне. — Оформи ей пропуск. С максимальным доступом.

Григорий медленно, будто башня крана, повернул ко мне голову. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым. Он изучал меня с ног до головы, и я почувствовала себя мухой под лупой.

— Пропуск, — его голос был низким, как скрежет камней под землёй. — Будет готов к вечеру.

— Спасибо, Григорий, — сказала Иветта и жестом подозвала меня. — Идём, Алиса. Не бойся, он не кусается. По крайней мере, не своих.

Я, стараясь не смотреть на этого колосса, робко пролезла в турникет вслед за Иветтой. Проходя мимо, я уловила его запах: холодный металл, дорогой одеколон и что-то ещё… древнее, как пыль в склепе.

Когда мы отошли на достаточное расстояние к лифтам, я прошептала:

— И он тоже… один из вас?

Иветта нажала кнопку вызова.

— Григорий? Нет. Он… нечто другое. Старше и, пожалуй, даже неприятнее. Но чрезвычайно полезен для поддержания порядка. — Она бросила на меня насмешливый взгляд. — Нравится наша «перспективная компания»? Добро пожаловать в отдел кадров, милая.

День промчался как один миг. Меня представили команде дизайнеров и художников «Aeterna Arcis» — талантливым, стильным и на удивление… обычным людям. Никто не сверкал клыками и не пил кровь из кофейных чашек. По крайней мере, на виду.

Иветта, представляя меня, сказала расплывчато: «Алиса, наш новый спец-художник. У неё будет особый тип задач, не входящий в общий проектный поток. Просьба не отвлекать её по пустякам». В глазах коллег я прочитала любопытство и лёгкую зависть. Они, должно быть, решили, что я чья-то протеже.

Перед самым концом рабочего дня на телефон пришло сообщение: «Мастер ждёт вас в своём кабинете. 200-й этаж». Сердце ёкнуло. 200-й этаж был не обозначен ни на одной табличке. Лифт, в который меня проводил всё тот же Григорий, умчался вверх с такой скоростью, что заложило уши.

Кабинет Мастера оказался просторным, но простым. Никаких лишних деталей. Сам Мастер сидел за массивным столом из тёмного дерева, а за его спиной открывалась панорама всего города, утопающего в закатных огнях.

— Алиса, — его голос был тише шума города за стеклом, но я услышала каждый слог. — Ты привыкаешь к нашему миру.

Это был не вопрос, а констатация.

— Пытаюсь, — честно ответила я.

— Рейвер обустроил для тебя апартаменты и мастерскую. Надеюсь, тебе там будет комфортно творить. Потому что твоё первое задание от меня — именно творческое.

Он отодвинул от себя лист бумаги.

— Я хочу, чтобы ты нарисовала нам портрет. Не физический облик. Я могу заказать его у любого художника мира. Я хочу увидеть на холсте нашу… суть. Нашу душу, если угодно. То, что мы сами разучились видеть за веками жизни. Ты, с твоей яростью, твоей неукротимой жизненной силой, пережившая укус… лишь ты можешь это сделать. Покажи мне, кем мы стали.

Задание повисло в воздухе, огромное и невыполнимое. Как изобразить то, что не имеет формы?

Когда мы вернулись в пентхаус Иветты, вампирша устроила мне экскурсию в моих новых покоях, которые располагались рядом с её жильём. Студия была просторной, с северным освещением, мольбертами, коробами с качественными красками и… моим собственным, немного потрёпанным рюкзаком с кистями, аккуратно разложенным на полке, также оборудованный новейший компьютер и графический планшет.

— Чтобы не ныла, что всё чужое, — раздался у двери его сиплый голос.

Я обернулась. Он стоял в дверном проёме, засунув руки в карманы.

— Спасибо, — сказала я, и это прозвучало искренне.

— Не за что. Смотри только, не разведи тут творческий бардак. Иветта терпеть не может беспорядок.

Ужин в тот вечер был самым странным в моей жизни. Мы сидели в столовой моих новых апартаментов — я, Иветта с её чашкой «чая», и Рейвер, который заказал стейк с кровью, намеренно поймав мой взгляд и усмехнувшись. Разговор был колючим, полным саркастических шпилек с обеих сторон, но без настоящей злобы. Словно они оба, каждый по-своему, проверяли меня на прочность и в то же время… привыкали к моему присутствию.

— Итак, — сказала Иветта, поднимаясь. — Оставлю вас вашим… творческим мукам. Не вздумай размалевать стены в гостиной.

Рейвер ушёл вскоре после неё, бросив на прощание: «Не перегружай мозги. Сначала поешь нормально». Когда дверь закрылась, я осталась одна в тишине своей новой, роскошной клетки. Подошла к окну. Город сиял внизу, живой, яркий, полный скоротечных человеческих жизней. А я стояла над ним, в мире вечной тьмы, и думала о задании Мастера.

Что он хотел увидеть? Тень векового одиночества? Холодную мощь? Изощрённую жестокость? Я закрыла глаза, вспоминая его взгляд, полный знания и пустоты. Вспоминала ярость Иветты, скрытую под маской аристократизма. Грубую силу Рея, в которой сквозила какая-то своя, тёмная честность.

Они не были монстрами. Они были… другими. Застывшими во времени. И он, их лидер, хотел, чтобы я, живая, временная, увидела и показала им их вечную суть.

Я взяла угольный карандаш и чистый лист. Уже давно не держала в руках ничего, кроме стилуса. Давно забытое приятное чувство. Первое, что нужно было решить — это с чего начать. И ответ пришёл сам собой. Не с портрета. Не с абстракции. Начать нужно было с того единственного, что связывало меня с их миром: с укуса. С боли, ярости и той странной, необъяснимой жизни, что вспыхнула во мне после него.

Я провела первую линию. Робкую, нетвёрдую. А потом ещё одну. Это был не рисунок. Это был вопрос, обращённый к самой себе и ко всей этой новой, пугающей реальности. Вопрос, на который мне предстояло найти ответ красками.

Утро застало меня снова в том же кабинете на 200-м этаже. В кармане джинсов приятно шуршала заветная обёртка, а во рту таял кисло-сладкий шоколад — мой тайный якорь в этом море абсурда и необычности. Я стояла, погружённая в свои мысли, перебирая в памяти вчерашний вечер, мучительные поиски формы для бесформенного.

Мастер сидел за своим столом. Перед ним лежал тот самый рисунок, сделанный углём на плотной бумаге. Я принесла его с утра, молча положила перед ним и отошла к окну, давясь шоколадом и тревогой.

Он смотрел на лист. Не просто разглядывал, впитывал. Его обычно бесстрастное лицо было каменной маской, но в глазах, этих бездонных колодцах памяти, бушевала буря. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно подрагивали. Прошла минута. Другая. Тишина в кабинете была оглушительной, её нарушал лишь отдалённый гул города за стеклом.

Он не сказал ни слова. Ни похвалы, ни критики. Он просто поднял на меня взгляд, и в нём было нечто такое сложное и древнее, что я инстинктивно отвела глаза.

— Иди на своё рабочее место, Алиса, — его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но с непререкаемой интонацией. — Тебя ждут задачи от Иветты.

Я кивнула и, не в силах больше выносить эту напряжённую тишину, почти бегом ретировалась из кабинета. Как только дверь закрылась за мной, Мастер медленно поднялся и подошёл к панорамному окну. Он стоял, вглядываясь в утренний город, но видел не его. Его взгляд был обращён внутрь себя. Внутрь тех веков, что он носил в своей памяти.

Через некоторое время дверь снова открылась. Вошли Иветта и Рейвер. Они молча подошли к столу, их взгляды притянул лежащий рисунок. На бумаге не было ни одного вампира. Не было ни клыков, ни плащей, ни готических замков, ничего из того, что обычно рисовали другие люди. Угольный штрих был яростным, почти хаотичным, но из этого хаоса рождался образ.

Это была одинокая, высохшая скала, стоящая посреди бескрайнего, бурного океана. Волны бились о её каменные бока, вздымаясь ввысь брызгами, похожими на застывшие слёзы или капли крови. Небо над ней было затянуто тяжёлыми, вечными тучами, но сквозь них пробивался один-единственный луч холодного, призрачного лунного света. Он освещал вершину скалы, на которой лежал разбитый, но всё ещё прекрасный хрустальный кубок. И из трещины в этом кубке медленно сочилась и стекала по камню одна-единственная алая капля. Капля жизни в мире окаменевшей вечности.

— Чёрт… — сдавленно выдохнул Рейвер, обычно такой циничный. Он склонился ближе, вглядываясь в каждый штрих. — Она… она нас видит. По-настоящему видит.

Иветта не произнесла ни слова. Она стояла неподвижно, её острый, насмешливый ум был на мгновение побеждён. Её алые губы приоткрылись от изумления. Она смотрела на этот рисунок не как на произведение искусства, а как на откровение.

— Она не стала рисовать монстров, — наконец прошептала она, и в её голосе звучало нечто, похожее на благоговение. — Она нарисовала… одиночество. Вечность, которая стала проклятием. И эту… чёртову каплю. Нашу утраченную человечность. Ту, что мы всё ещё носим в себе, как занозу.

Рейвер медленно выпрямился, его взгляд был полон редкой для него серьёзности.

— Талант? — он хрипло рассмеялся. — Это не талант, Иветта. Это дар. Или проклятие. Смотреть так глубоко опасно.

Мастер, не поворачиваясь к ним, продолжал смотреть в окно.

— Да, — тихо произнёс он. — Она видит суть. Ту, что мы сами боялись увидеть. — Он, наконец, обернулся, и его лицо было усталым и просветлённым одновременно. — Мы нашли не просто художника. Мы нашли зеркало. И теперь нам придётся смотреть в него, нравится нам то, что мы там увидим, или нет.

Прошёл уже месяц с того дня, как моя жизнь перевернулась с ног на голову. «Aeterna Arcis» стала моей новой реальностью. Я освоилась, влилась в рабочий ритм и даже кое с кем из коллег-дизайнеров перешла на «ты». С Катей из отдела визуализации мы иногда ходили пить кофе, а Сергей, старший архитектор, с удовольствием обсуждал со мной композицию и перспективу в моих эскизах.

Но были и те, кто смотрел на меня с нескрываемым подозрением. Шептались за спиной, задавались вопросом, какую протекцию я нашла, чтобы получить «особые задания» и личный доступ к самому Мастеру. Я делала вид, что не замечаю, погружаясь в работу. Рисовала скетчи, эскизы интерьеров, и в перерывах… наблюдала.

Каждое утро, подходя к стеклянным дверям небоскрёба, я делала небольшую паузу. Я смотрела, как сотрудники проходят через турникеты. И главным объектом моего внимания был, конечно же, Григорий. Гора в костюме. Несокрушимая скала на пути всего живого. Всё так же каждое утро я проскальзывала мимо, но всегда желала ему «доброго утра и хорошего дня».

Реакция людей на него была разной, но всегда предсказуемой. Кто-то бледнел и старался проскользнуть как можно быстрее и незаметнее. Кто-то, наоборот, пытался подольститься, бросая подобострастное «Доброе утро, Григорий Иваныч!» и получая в ответ лишь ледяной, ничего не выражающий взгляд. Молодые стажёрки краснели и хихикали, проходя мимо, пленённые его первобытной, опасной мужественностью. Но под всеми этими реакциями сквозило одно — неподдельный, животный страх.

И я их понимала. Каждое утро, проходя мимо, я сама чувствовала, как по спине бегут мурашки, а сердце начинает стучать чуть быстрее. Его присутствие было физическим давлением, напоминанием, что за блестящим фасадом корпорации скрывается нечто древнее и пугающее.

И вот в одно совершенно обычное утро случилось нечто. Я, как обычно, погружённая в мысли о новом проекте, не заметила неровность на полированном полу атриума. Нога подвернулась, и я с глухим «Ой!» понеслась вперёд, прямо в сторону каменной спины Григория.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Мои руки вцепились во что-то твёрдое и шершавое. Я повисла на нём на несколько секунд, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Только когда мир перестал плыть перед глазами, я осознала, во что вцепилась. В полы его идеально отглаженного пиджака.

Медленно, очень медленно, я подняла голову.

Его массивная голова повернулась. Те самые бусинки-глаза уставились на меня сверху вниз. В них не было ни гнева, ни раздражения. Был лишь вселенский, бездонный вопрос, словно он наблюдал за падением странного и шумного насекомого.

В голове у меня пронеслись все слухи, все страхи, все леденящие душу истории, которые я о нём слышала. Я отшатнулась так резко, будто обожглась о раскалённый металл.

— Простите! — выпалила я, чувствуя, как горит всё лицо. — Я… я споткнулась! Спасибо, что… не дали мне упасть!

Я не стала дожидаться ответа. Развернулась и почти бегом ринулась к заветному турникету, пробила карту и скрылась в лифте, чувствуя его тяжёлый взгляд на своей спине до самого последнего момента.

Всё утро я не могла сосредоточиться, снова и снова переживая этот жуткий и нелепый момент. Я вцепилась в Григория. В того, кого все боялись до дрожи. И осталась жива. Более того, он даже слова не сказал.

Это было почти так же странно, как и всё остальное в моей новой жизни.

Вернувшись в свои апартаменты, я попыталась забыть об утреннем конфузе, но воспоминание оказалось навязчивым. Я снова и снова переживала тот миг: чувство потери равновесия, шершавая ткань пиджака под пальцами, и главное — его взгляд. Не злой, не раздражённый, а… изучающий. Глубокий, как сам океан веков, в котором он, должно быть, плавал.

И вдруг, как удар тока, по мне пронёсся разряд чистейшего вдохновения. Это было не похоже на обычные творческие позывы. Это было наваждение, жаркая лихорадка, требующая немедленного выхода.

Я схватила блокнот и карандаш. Сначала линии были робкими, намечая лишь общие формы. Но потом что-то щёлкнуло, и я уже не рисовала — я изливала на бумагу саму суть того переживания. Забыв о времени, о еде, обо всём мире. Сумерки за окном сменились ночной чернотой, но я не включала свет, работая в луче единственной настольной лампы.

Я рисовала не его портрет. Рисовала тот самый миг невесомости перед падением. На бумаге возникала не фигура охранника, а сама Тень, огромная, незыблемая, простирающаяся на весь лист. И на её фоне хрупкая, летящая в пустоту фигурка. Но падение это не было страшным. Оно было… доверчивым. А из тени, навстречу падающей, протягивалась не рука, а нечто вроде опоры, молчаливой и надёжной, как скала. Вся композиция дышала не страхом, а странным, трепетным доверием к той бездне, что готова была её принять.

Я не слышала, как открылась дверь. Не почувствовала чужого присутствия, пока прохладные пальцы не легли мне на запястье.

— Алиса.

Голос Иветты прозвучал как удар хлыста, резко возвращая меня в реальность. Наваждение разом спало. Я оторвалась от рисунка и ахнула. Комната плавала перед глазами, в висках стучало. Вся энергия, что горела во мне последние часы, разом испарилась, оставив после себя леденящую пустоту и тошнотворную слабость.

— Я… — мои губы онемели. Мир накренился, и прежде чем я успела что-то понять, пол ушёл из-под ног.

Очнулась я уже на кровати. Надо мной склонились три фигуры: Иветта с её обычной холодной озабоченностью, Рейвер с нахмуренным лбом и незнакомый мужчина с медицинским чемоданчиком. Его кожа была неестественно бледной, а глаза — пронзительно острыми, умными. Он щупал мой пульс, и его прикосновения были ледяными.

— Ну? — сипло спросил Рейвер. — Она что, становится…

— Нет, — отрезал незнакомец. Его голос был ровным и безразличным. — Никаких следов изменений или вампирской инфекции. Обычное человеческое переутомление, усугублённое гипогликемией. Проще говоря, — он отложил мою руку и закрыл чемоданчик, — она не ела, не пила и довела свою хрупкую нервную систему до истощения творческим экстазом. Банально, но от этого не менее опасно.

Иветта скривила губы.

— Значит, наша зеркальная душа чуть не разбилась от голода и собственного рвения. Как поэтично.

Рейвер, не глядя на неё, протянул мне стакан с чем-то сладким.

— Пей. Сейчас же.

Я сделала несколько глотков, и сладкая жидкость немного прояснила сознание.

— Кто вы? — прошептала я, глядя на доктора.

— Доктор Орлов, — представился он, не улыбаясь. — Я наблюдаю за… здоровьем сотрудников компании. Вам прописаны покой и регулярное питание. Иначе в следующий раз я буду капать вам глюкозу внутривенно. — Он кивнул Иветте и Рею и вышел из комнаты так же бесшумно, как и появился.

Иветта вздохнула, глядя на мой забрызганный углём блокнот, лежащий на столе.

— Очевидно, твой «дар» требует более высокой цены, чем мы предполагали. С завтрашнего дня за твоим режимом будет установлен строгий контроль. — В её голосе сквозил не столько упрёк, сколько… досада. Как если бы ценный, но хрупкий инструмент начал давать сбой.

Рейвер молча стоял у кровати, его взгляд был тяжёлым.

— Рисуй меньше, ешь больше, — буркнул он и, развернувшись, вышел.

— Но как же моя работа… и…

Но меня никто не услышал. Я осталась одна, глядя в потолок и чувствуя, как слабость накатывает вновь. Доктор сказал «переутомление». Но я-то знала, что это было не просто истощение. Это было слияние с тем миром, в который я погружалась. И цена за возможность видеть их суть оказалась куда выше, чем я могла представить.

Неделя принудительного отдыха под бдительным надзором Иветты и Рейвера истекла. Я отлежала все бока, наелась до отвала и засыпала Иветту вопросами о вампирской физиологии, истории и мифах, пока она не начала закатывать глаза с таким видом, будто я спрашиваю, почему трава зеленая.

И вот настало утро, когда я почувствовала, что готова. Не просто выйти, а сделать то, что вызревало во мне все эти дни. Я дождалась, пока Иветта уедет по своим делам, и, оставив записку «Вышла на прогулку, не волнуйтесь», совершила побег.

Солнце ласково грело лицо, а ветер трепал волосы. Я шла к «Aeterna Arcis» с непривычным чувством лёгкости. И вот он, знакомый атриум. Люди спешили на работу, сливаясь в безликий поток перед турникетами. И над всем этим, как неприступный утёс, возвышался Григорий.

Но сегодня что-то изменилось. Не в нём. Во мне.

Я не стала сливаться с толпой. Я сделала глубокий вдох и направилась прямо к нему. Прямо к этому каменному исполину, перед которым замирали сердца. Я чувствовала, как на мне застывают десятки глаз. Шёпот стих. Движение замедлилось. Все замерли в ожидании скандала, выговора или чего похуже.

Я остановилась перед ним, запрокинув голову, чтобы встретиться с его взглядом. Его бусинки-глаза были прикованы ко мне, в них читалось привычное безразличие, но теперь я уловила в их глубине искру чего-то ещё — того самого вопроса, что я видела в день своего падения.

Ни слова не говоря, я сняла с плеча холщовую сумку. Сперва я протянула ему большой картонный стакан с дымящимся ароматным кофе — мой любимый, с сиропом и взбитыми сливками. Он медленно, будто механизм, поднял свою руку, и я поставила стакан на его невероятно широкую, исчерченную шрамами ладонь. Контраст хрупкого стакана и могучей руки был поразительным.

Затем я достала свёрнутый в трубку рисунок. Тот самый, что родился в лихорадочном вдохновении. Я аккуратно вложила его ему в другую руку.

— Это вам, — сказала я тихо, но так, чтобы он точно услышал. — За то, что не дали упасть.

Я не стала ждать ответа. Не стала смотреть на его реакцию. Я просто развернулась и пошла прочь. Не к лифтам, не на работу. Я вышла обратно на улицу, в объятия утра.

Я шла по тротуару, вдыхая свежий воздух, глядя на облака и улыбаясь прохожим. Я не боялась. Не трепетала. Я была просто Алисой, художником, который только что подарил часть своей души тому, кого все боятся. И в этом акте не было ни вызова, ни подобострастия. Была лишь благодарность и странное новое чувство, что даже у самой неприступной скалы есть тень, в которой можно найти опору.

А в атриуме «Aeterna Arcis» Григорий всё так же стоял, не двигаясь. В одной руке — нелепый сладкий кофе, согревавший его вечно холодную кожу. В другой — свёрток, хранивший тайну, которую ему только предстояло разгадать. И впервые за многие десятилетия в его каменных чертах проступило нечто, отдалённо напоминающее человеческое недоумение.

Сотрудники, остолбеневшие от произошедшего, робко пробирались мимо, бросая на него украдкой взгляды. Но он уже не замечал их. Он смотрел вслед той странной хрупкой девушке, что подарила ему утро, и в глубине его древней, уставшей души что-то шевельнулось.

Осенний парк был огненным и пронзительно тихим. Воздух, холодный и прозрачный, пах влажной землёй, прелыми листьями и той особой, грустной свежестью, что бывает только в октябре. Я шла по тропинке, вороша носками кед груду пёстрых листьев, и впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему спокойно. Не художником на службе у вампиров, не гостьей в чужом мире, а просто собой. Девушкой в удобной толстовке, гуляющей в парке.

Я присела на скамейку у небольшого, тёмного от отражений неба, пруда. Достала из сумки скетчбук и карандаши. Быстро, несколькими ловкими линиями, я набросала пейзаж: гладь воды, склонившуюся иву, отражение облаков. Потом поймала взглядом алый кленовый лист, кружащийся в медленном, почти церемониальном танце, и успела запечатлеть его на полях — летящий, невесомый символ этого дня.

Я была так поглощена процессом, что не заметила, как поднялся порыв ветра. Он подхватил мой первый рисунок, с прудом и ивой, и понёс его над тропинкой.

— Ах! — вырвалось у меня.

Я вскочила и бросилась вдогонку. Бумага плясала в воздухе, то поднимаясь, то падая, дразняще шурша. Я пробежала несколько метров, протянув руку, чтобы поймать улетевший рисунок, и в этот момент из-за поворота тропинки появилась тень.

Я успела увидеть лишь тёмную куртку и мелькнувшее удивлённое лицо, прежде чем с размаху врезаться в кого-то. Удар был несильным, но неожиданным. Я отшатнулась, потеряв равновесие, но пара сильных рук успела подхватить меня за локти, не давая упасть.

— Ой! Простите! — выдохнула я, ещё не видя лица, глядя на замки на его куртке. — Я за рисунком…

Мои слова застряли в горле, когда я подняла голову.

Передо мной стоял парень. Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные вьющиеся волосы, сбитые на лоб от столкновения, и самые добрые карие глаза, какие я только видела. В них читалось скорее беспокойство, чем раздражение.

— Всё в порядке? — его голос был тёплым и мягким. — Я не смотрел, куда бегу. Вы не ушиблись?

Он всё ещё придерживал меня за руки, и я почувствовала, как по щекам разливается краска. Я поспешно освободилась.

— Нет, нет, я в порядке. Это я виновата, побежала сломя голову. Мой рисунок… — я беспомощно оглянулась.

— Вот он, — он улыбнулся, и от этого у него в уголках глаз собрались лучики морщинок. Он наклонился и поднял мой скетч, прижавшийся к корням старого дуба. Аккуратно, стараясь не помять, стряхнул с него пыль и протянул мне. — Кажется, не пострадал. Очень красиво, кстати.

Я взяла рисунок, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Его рука была тёплой. По-человечески тёплой.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя себя нелепо смущённой. — Я… Алиса.

— Марк, — представился он. Его взгляд скользнул по моему альбому, потом снова вернулся к моим глазам. — Ты художник?

— Да, вроде того, — кивнула я, начиная приходить в себя. Пахло осенью, кофе из термоса, который он держал в другой руке, и простой, человеческой симпатией. И это было так непривычно и так прекрасно, что я невольно улыбнулась в ответ.

Мы вернулись к скамейке, и ещё час пролетел незаметно. Говорили обо всём на свете: о любимых книгах, о музыке, о том, как пахнет осенью воздух, и о глупых случаях из жизни. Это было так… нормально. Так по-человечески. Я смеялась так легко, как давно уже не смеялась.

Когда стало холодать, Марк взглянул на часы и с сожалением вздохнул.

— Мне пора, к сожалению. Дела. — Он посмотрел на меня, и в его карих глазах плескалась тёплая, искренняя симпатия. — Может, как-нибудь повторим? Например, за чашкой кофе?

Моё сердце ёкнуло. «Да!» — кричало всё внутри. Но где-то на задворках сознания шевельнулась тень Иветты и её холодных предупреждений.

— Я… я бы очень хотела, — наконец выдавила я.

Он улыбнулся, взял мой скетчбук и на чистом листе аккуратно вывел свой номер.

— Напишешь? — он выглядел немного застенчивым.

— Обязательно, — пообещала я, и это было чистой правдой.

Он кивнул на прощание и зашагал прочь, обернувшись ещё раз, чтобы помахать рукой. Я сидела ещё с полчаса, с глупой улыбкой разглядывая цифры в своём блокноте. Потом, наконец, собрала вещи и потащилась домой, вся пропитанная ощущением лёгкого счастья.

Это ощущение испарилось в тот момент, когда я открыла дверь своих апартаментов. Воздух внутри был ледяным, и дело было не в кондиционере. Иветта стояла в центре гостиной, застывшая, как изваяние из самого дорогого и самого хрупкого фарфора, которое вот-вот треснет от напряжения. Её глаза сверкали холодной яростью.

Рейвер сидел на подлокотнике кресла, его поза была расслабленной, но взгляд, которым он меня проводил от двери до центра комнаты, был тяжёлым, как свинец.

— Где. Ты. Былa. — Иветта не спросила, она прошипела. Каждое слово было обледеневшим осколком гранита.

— Я… я гуляла в парке, — растерянно ответила я, снимая сумку. — Я же оставила записку…

— ЗАПИСКУ? — её голос взорвался, заставив меня вздрогнуть. — Ты исчезла на полдня, оставив клочок бумаги, и думаешь, что этого достаточно? Ты не взяла телефон! Мы обыскали весь район! Мы думали, тебя… — она резко замолчала, сжав кулаки.

В этот момент она стремительно приблизилась ко мне, её ноздри дрогнули. Она понюхала воздух, и её лицо исказилось от нового, ещё более острого гнева.

— Что это? Что это за запах? Чужой! Мужской! — она отшатнулась от меня, как от чего-то заразного. — Ты рисковала собой, исчезла, и всё это время была с каким-то… человеком?!

— Иветта, — Рейвер поднялся, его голос прозвучал как предупреждение.

Но Иветту было уже не остановить.

— Безрассудная, глупая девчонка! Хрупкая человечка, которая оказалась в мире жутких монстров, которые в любой момент могут оборвать твою жизнь. Или ты думаешь, что мы такие добренькие, раз приютили сиротку, дали работу, кров. Так нет. Я могу одним движением прекратить твоё существование, и больше не будет на свете художницы Алисы, которая разбрасывает свой дар направо и налево, тратя его на всех! И ты даже не представляешь, что творится в этом городе! — она круто развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стёкла в окнах.

В гостиной повисла гнетущая тишина. Я стояла, опустив голову, чувствуя себя провинившимся ребёнком.

Рейвер тяжело вздохнул.

— Её методы, как всегда, изысканны, — проворчал он. Затем его взгляд смягчился. — Но она права. Мы волновались. В последнее время в городе участились нападения. Не только на людей. И на наших. Появилась какая-то новая сила. Агрессивная и непредсказуемая. Ты для них… ты уникальный образец. И добыча.

Он подошёл ближе, и теперь в его глазах я читала не гнев, а усталую озабоченность.

— Мы не хотим ограничивать твою свободу, Алиса. Но ты должна понимать. Быть осторожной. И ставить в известность. Хотя бы меня.

Я кивнула, чувствуя ком вины в горле.

— Прости. Я не подумала.

Рейвер изучающе посмотрел на меня, и гнев в нём, казалось, окончательно улёгся, сменившись привычным циничным любопытством.

— Ладно. Так где же ты пропадала? И с кем это ты умудрилась познакомиться, что Иветта аж закипела? — он скрестил руки на груди, ожидая ответа. И в его взгляде читался немой вопрос.

Я рассказала Рею всё. О парке, о случайной встрече, о Марке. Без прикрас, но и без восторженности, которую чувствовала сама. Рейвер слушал, не перебивая, его лицо было невозмутимым.

— Человек, — наконец произнёс он, словно пробуя на вкус странное слово. — Ну что ж. Мир не крутится вокруг нашего клана, как бы Иветта ни хотела думать иначе. — Он вздохнул. — Но будь осторожна, Алиса. Не потому что он человек, а потому что ты не знаешь, кто он на самом деле. Доверяй, но проверяй. И, чёрт возьми, носи с собой телефон. Всегда. Забей наши номера как экстренный вызов. На всякий случай.

Я кивнула.

— И не обижайся на Иветту, — добавил он неожиданно мягко. — Она… она забыла, что такое бояться за кого-то. Прошло слишком много времени. И когда это чувство вернулось, оно вырвалось наружу в такой… своеобразной форме. Грубые слова — это её броня.

— Я понимаю, — прошептала я. И правда понимала. За её яростью сквозил страх.

Я ушла в свою комнату, но сон не шёл. Слова Иветты, её взгляд, полный не просто гнева, а настоящей паники, жгли мне душу. Я ворочалась, пока не поняла, что есть только один способ всё это переварить.

Я взяла альбом и карандаш. Я не стала рисовать её яростной или холодной. Я закрыла глаза и представила её настоящую. Ту, что скрывалась за всем этим: одинокую, вечно бдящую, забывшую, каково это — позволить себе слабость.

Я рисовала всю ночь. На рассвете передо мной лежал портрет. Иветта стояла у панорамного окна в наших апартаментах, спиной к зрителю, глядя на ночной город. Её поза была по-прежнему гордой и неприступной, но в отражении в стекле её лицо было иным: усталым, почти хрупким, а в глазах, таких же острых, читалась невысказанная тревога. И самый главный штрих: на столе рядом с ней стояла вторая чашка с чаем, будто она ждала кого-то.

Я не стала ждать, когда Иветта проснётся. Аккуратно свернув рисунок, я вышла в гостиную и положила его на её место за столом для завтрака, прислонив к вазе с цветами. Затем, не задерживаясь, ушла на работу.

В атриуме «Aeterna Arcis» царила утренняя суета. И как всегда, над всем этим возвышался Григорий. Я, как обычно, направилась к турникетам, готовая просто молча пройти, как вдруг…

Воздух над моим ухом дрогнул от тихого, низкого звука, больше похожего на подземный гул, чем на человеческий голос.

— Доброе утро.

Я застыла на месте, не веря своим ушам. Это было так тихо, что можно было принять за скрип турникета или шум в голове. Я медленно повернула голову. Григорий смотрел прямо перед собой, его лицо было всё тем же каменным изваянием. Но затем, почти микроскопически, его голова склонилась на сантиметр в мою сторону. Едва заметный, но не оставляющий сомнений кивок.

У меня само собой вырвалась лёгкая, счастливая улыбка. Я не сказала ничего в ответ, просто кивнула в ответ и прошла на работу, чувствуя, как тёплое чувство разливается по груди. Это было маленькое, почти неосязаемое изменение. Но в мире, полном вечной тьмы и одиночества, такие вещи значили больше, чем любые громкие слова.

День прошёл в привычном ритме: эскизы, правки, обсуждения с коллегами. Я старалась не заглядывать в телефон слишком часто, хотя мысль о номере Марка согревала изнутри. Когда я вернулась с совещания к своему рабочему месту, то замерла от удивления.

На столе стояла картонная коробка для ланча из дорогого ресторана. Рядом небольшая корзинка с мытыми ягодами и виноградом, несколько изысканных шоколадных конфет и… маленький плюшевый щенок, сидевший рядом с коробкой, как верный страж. Он был глупым, ушастым и до безобразия милым.

К этому «трофею» была приколота записка. Тот самый острый, элегантный почерк, знакомый до боли, вывел всего два слова:

«Всё съесть»

Ни подписи, ни лишних намёков. Но стиль ультиматума, за которым скрывалась забота, был неподражаем. Уголки моих губ поползли вверх. Я села, открыла коробку — внутри был свежий салат с креветками, тёплый круассан и ещё несколько полезных и явно дорогих вкусностей. Я достала телефон и открыла мессенджер. Наша переписка с Иветтой до этого состояла из трёх тестовых сообщений.

«Обед получила. Щенка тоже. Спасибо»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Я не для благодарностей это затевала. Ешь»

Я улыбнулась ещё шире и отправила фото плюшевого щенка в ответ.

«Он на меня смотрит голодными глазами. Говорит, что я ничего ему не оставила»

На этот раз пауза затянулась. Я почти представила, как она на другом конце линии закатывает глаза.

«Нелепая. Концентрируйся на работе»

Но больше никаких упрёков не последовало. Мир был восстановлен. Точнее, наш хрупкий, специфический мир.

Весь остаток дня я работала с лёгким сердцем, изредка поглядывая на глупую мордочку плюшевой игрушки. А когда собралась уходить, рука сама потянулась к телефону. Страх и сомнения отступили перед простым человеческим желанием увидеть того, с кем было легко и тепло.

«Привет, это Алиса. Ты ещё не передумал насчёт того кофе?»

Ответ пришёл через пару минут, и я представила его улыбку.

«Привет! Я как раз думал, не слишком ли навязчиво выглядел) Конечно, не передумал! Свободен завтра, может, встретимся в шесть?»

«Да, отлично, — ответила я, чувствуя, как по телу разливается приятное волнение. — Напиши адрес».

Договорившись о встрече, я вышла из здания, держа в одной руке сумку, а в другой — своего нового плюшевого друга. Предстоящий вечер вдруг заиграл новыми красками. Было страшновато, но неизмеримо больше — радостно. И впервые за долгое время будущее казалось не мрачным тоннелем, а дорогой с множеством поворотов, и на одном из них меня ждала чашка обычного кофе с симпатичным парнем.

Отступление

Глубокой ночью в кабинете Мастера на 200-м этаже царила напряжённая атмосфера. За окном город сиял, как гирлянда, но здесь, в этой комнате, воздух был густым и тяжёлым.

Мастер стоял у стеклянной стены, его руки были сцеплены за спиной. Иветта, изысканная и холодная, как всегда, сидела в кресле, но её поза была неестественно прямой. Рейвер прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди, его обычная циничная маска сменилась мрачной серьёзностью.

— Ещё двое, — нарушил молчание Рейвер. — Молодые. Из окраинного клана. Найдены на свалке. Обезглавлены и выпотрошены. Серебро и осина. Работа профессионалов.

Иветта резким движением поставила свой хрустальный бокал на стол.

— Охотники. Они нарушают договор. Их «Штиль» дал клятву не пересекать черту!

— «Штиль» — это лишь самая крупная и дисциплинированная из их гильдий, — спокойно, без интонации, ответил Мастер, не поворачиваясь. — Есть и другие. Меньшие, более радикальные. Осколки. Отступники. Договор для них — просто бумага.

— Но масштаб! — в голосе Иветта впервые прозвучало нечто, похожее на тревогу. — Они становятся смелее. Координированнее. Раньше это были случайные стычки. Теперь — настоящая охота. И не только на нас. Пропажи людей участились. Они набирают силу.

— Ищут союзников или ресурсы, — хрипло добавил Рейвер. — Кто-то их направляет. Или финансирует. Это не бывает просто так.

Мастер, наконец, обернулся. Его лицо в лунном свете казалось высеченным из древнего мрамора.

— Война нам не нужна. Она привлекает внимание, которого мы избегали веками. Но мы не можем позволить им безнаказанно истреблять наш род. — Его взгляд скользнул между Иветтой и Рейвером. — Алиса. Она ничего не знает?

— Нет, — коротко ответила Иветта. — Она поглощена своими… человеческими делами.

— И пусть так и будет, — тихо, но твёрдо сказал Мастер. — Не пугайте её. Она наше зеркало, а не щит. Её хрупкий мир — её сила. Не лишайте её этого. — Он сделал паузу. — Но бдительность удвойте. Рейвер, твои люди должны быть глазами и ушами на улицах. Иветта… используй свои светские связи. Кто-то должен знать, кто стоит за этими нападениями.

— И что насчёт её нового… увлечения? — ядовито спросила Иветта, снова беря в руки бокал. — Этот Марк.

Мастер замер, его взгляд стал пронзительным.

— Это слишком большое совпадение. Художница, пережившая укус, находит утешение в объятиях незнакомца как раз в то время, когда в городе объявились охотники. — Он посмотрел на Рейвера. — Узнай о нём всё. Где работает, где живёт, каков его круг общения. Всё. Но делай это незаметно. Если он просто человек… пусть останется в неведении. Если же нет…

Он не договорил, но в тишине кабинета его неозвученная угроза прозвучала громче любого крика.

Рейвер мрачно кивнул.

— Будет сделано.

— Иветта, — Мастер посмотрел на неё. — Твоя задача сложнее. Держи её близко. Но не отпугни. Она не должна чувствовать себя узницей.

Иветта смерила его холодным взглядом, затем коротко кивнула.

— Как скажешь.

Они вышли, оставив Мастера одного в его стеклянной башне, смотрящим на спящий город, под которым зрела буря. Буря, что могла поглотить их всех, включая хрупкую девушку с карандашом в руках, которая и не подозревала, что её новая надежда на обычное человеческое счастье может оказаться самой страшной ловушкой.

Вечер в кафе был тёплым и уютным. Запах свежемолотого кофе смешивался со сладким ароматом выпечки. Марк оказался приятным собеседником: он шутил, рассказывал забавные случаи из жизни курьерской службы, которой управляла его семья.

— Так, выходит, ты у нас предприниматель, — я улыбнулась, отламывая кусочек брауни.

— Если можно так назвать человека, который половину времени разъезжает на старой машине и лично развозит посылки, чтобы сэкономить на курьере, — рассмеялся парень. — Но да, бизнес семейный. Основали ещё родители… — но тут его улыбка на мгновение потухла. — Их уже давно нет. Сейчас остались я, дядя Саша — брат мамы, и дедушка. Он, правда, уже отошёл от дел, болеет часто.

В его глазах мелькнула тень грусти, и я почувствовала внезапный прилив тепла к этому парню. Он казался таким… настоящим.

— А ты? Легендарная «Aeterna Arcis»! — Марк свистнул. — Это круто. Как тебе удалось туда попасть? Говорят, туда так просто не устроиться, нужно чуть ли не знать всю верхушку из управления.

Я лишь на секунду замерла, заранее приготовленная ложь внезапно показалась невероятно грубой и фальшивой.

— Мне… повезло, — ответила уклончиво, переводя взгляд на свою чашку. — Меня заметили. Устроилась художником-дизайнером. А где живёшь ты? — поспешила я сменить тему.

Мы проговорили ещё около часа, а потом Марк предложил прогуляться. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Болтали обо всём подряд, и я ловила себя на мысли, что за этот короткий вечер смогла расслабиться больше, чем за все последние недели.

Слишком скоро оказались у подножия знакомого небоскрёба. Я уже собралась попрощаться, как вдруг мой взгляд упал на одинокую фигуру, прислонившуюся к стене у входа. Высокая, мощная, в тёмной кожаной куртке. Рейвер. Он курил, его лицо было освещено тусклым светом фонаря, и он смотрел прямо на нас. Вернее, на Марка.

— Это кто? — тихо спросил Марк, инстинктивно чувствуя исходящую от незнакомца угрозу.

— Это… мой коллега, — быстро придумала ложь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Рейвер.

Я сделала шаг вперёд, как бы закрывая Марка от взгляда Рея.

— Спасибо за вечер, Марк. Мне было очень хорошо.

— Алиса, подожди… — он выглядел обеспокоенным.

— Всё в порядке, — я заставила себя улыбнуться. — Правда. Я напишу тебе завтра, хорошо?

Он нехотя кивнул, всё ещё бросая настороженные взгляды на неподвижную фигуру у входа.

— Не беспокойся. Он с виду только грозный, на самом деле — хороший.

— Если ты так говоришь, поверю тебе. Спокойной ночи.

Повернувшись, я быстрыми шагами направилась к входу. Проходя мимо Рейвера, почувствовала, как его ледяной взгляд скользнул по мне, а затем снова вернулся к Марку, который всё ещё стоял на тротуаре.

— Идём, — сипло бросил Рейвер, оттолкнувшись от стены и затушив сигарету. — Иветта ждёт.

Не оборачиваясь, я последовала за ним в здание, чувствуя на спине взгляд Марка и тяжёлое, невысказанное неодобрение Рея. Лёгкость и тепло вечера таяли с каждым шагом, сменяясь знакомым холодом моей новой реальности. И впервые я подумала, что, возможно, эти два мира — простой человеческий и вампирский — никогда не смогут мирно сосуществовать в моей жизни.

Лифт плавно и бесшумно понёсся вверх. Дверцы закрылись, отсекая остальной мир и оставляя нас в тесной, освещённой кабине. Тишина повисла густая и тяжёлая, как свинец. Я смотрела на меняющиеся цифры над дверью. Рейвер стоял вполоборота, уставившись в стену.

Минута молчания.

— Всё нормально? — сипло бросил он, не глядя на меня.

— Да, — ответила коротко, не зная, как вести себя после этого.

Ещё минута. Гул механизмов казался оглушительным.

— Хорошо погуляли? — наконец повернул ко мне голову Рей.

— Да.

— Хороший парень? — в его голосе слышалась плохо скрываемая насмешка.

— Достаточно, — отрезала я, скрестив руки на груди.

Рейвер фыркнул, но не стал развивать тему. Он снова уставился в стену, его челюсть была напряжена.

Я чувствовала, как нарастает раздражение. Его молчаливое осуждение витало в воздухе, осязаемое, как туман.

— Тебе есть что сказать, так и говори, — не выдержала я.

— Нет, — он бросил на меня быстрый, холодный взгляд. — Всё ясно и так.

— Прекрасно, — я прошипела, как змея.

Мы доехали до этажа, где были апартаменты Иветты и мои, так и не обменявшись больше ни словом. Когда двери открылись, я вышла, не оглядываясь. Рейвер не двинулся с места, и двери закрылись перед его каменным лицом. Перед тем как двери окончательно сомкнулись, я услышала:

— И вовсе я не добрый. Маленькая ехидна.

Качая головой, я шла по коридору. Опека Рейвера и Иветты напрягала. Они явно что-то от меня скрывали. И я понимала, что всего лишь человек со странным, но интересным «даром» в мире монстров, где главенствуют боль, кровь и ужас. Но эти «монстры» за недолгое время стали мне ближе. Спасли от нищеты и будущей смерти.

Выходной день был ясным и по-осеннему прохладным. Встреча в торговом центре, среди шума и суеты обычных людей, казалась мне глотком свежего воздуха. Выставка современного искусства оказалась интересной, а Марк — неожиданно чутким собеседником. Он не просто кивал, а действительно смотрел, задавал вопросы, и его замечания были простыми, но точными.

Я то и дело делала пометки в своём блокноте, набрасывала особенно понравившиеся композиции или детали. Марк терпеливо стоял рядом, иногда указывал на что-то, что ускользало от моего взгляда.

— Смотри, как здесь цвет работает, — говорил он, и я с удивлением понимала, что он прав.

После выставки мы пошли в фуд-корт. Ели пиццу, смеялись, и я почти забыла о существовании вампиров, башен из стекла и каменных охранников. Почти.

— Подожди тут минутку, хорошо? — вдруг сказал Марк, вставая. — Мне нужно кое-что купить в том магазине. Я быстро.

— Конечно, — легко согласилась я.

Он ушёл, а я, оглядевшись, нашла уютный уголок рядом с огромным, во всю стену, аквариумом. Сначала решила сесть, но очень скоро меня полностью поглотило зрелище.

Подводный мир был невероятен. Внутри плавали стайки разноцветных тропических рыб, похожих на живые драгоценности. Они мелькали среди причудливых кораллов и зелёных водорослей, безмолвные и грациозные. Но больше всего заворожили пузырьки воздуха. Они поднимались со дна тонкими серебряными нитями, чтобы потом, у поверхности, превратиться в переливающиеся сферы. Они танцевали в толще воды, кружились в медленном, гипнотическом вальсе, ловили свет и разбивались о поверхность, чтобы уступить место новым.

Я забыла о блокноте, о времени, о том, где нахожусь. Я просто смотрела, чувствуя, как моё дыхание замедляется и подстраивается под этот безмятежный ритм. Это была чистая, ничем не омрачённая красота. Простая, но совершенная. Я уже мысленно представляла, как бы написала это прозрачными лессировками, лёгкими мазками, пытаясь уловить игру света на воде и хрупкую недолговечность этих воздушных шаров.

Я так увлеклась, что не сразу заметила, как прошло время. Мысль «где же Марк?» мелькнула где-то на заднем плане, но тут же утонула в танце пузырьков. Чувствовала себя спокойно и безопасно, завороженная этим тихим, прекрасным миром за стеклом, в полной уверенности, что мой спутник вот-вот вернётся.

Я была полностью погружена в гипнотический танец пузырьков, когда что-то заставило меня оторвать взгляд от воды. Не движение, не звук, а скорее смутное ощущение присутствия.

Подняла глаза, и… сердце провалилось в ледяную бездну.

Прямо напротив, по другую сторону аквариума, стояла мужская фигура. Он смотрел на меня. Не сквозь, не рассеянным взглядом прохожего, а пристально и осознанно. Но не это заставило кровь застыть в жилах.

А его глаза.

В тусклом голубоватом свете, отражённом от водной глади, они казались почти бесцветными. Бледными, как зимнее небо перед метелью. И в них не было ни капли человеческого тепла или любопытства. Только плоская, безжизненная пустота, в которой тонул всякий свет. Взгляд хищника, зафиксировавшего добычу.

«Опасность».

Мысль пронеслась в сознании с кристальной, парализующей ясностью. Это не был вампир. Это было нечто иное. Нечто, что пришло за мной.

Ледяной ужас, острее и примитивнее любого страха перед вампирами, пронзил меня насквозь. Я дёрнулась назад, пытаясь отпрянуть, но собственные ноги подкосились. С глухим стуком я ударилась об пол, а ладонь, инстинктивно выброшенную назад, резко пронзил осколок стеклянной витрины, стоявшей рядом.

Боль была яркой и жгучей, но даже она не могла пересилить всепоглощающий страх. Я увидела, как по моей ладони растеклась алая полоса. Запах крови, моей крови, остро ударил в нос.

В ушах поднялся оглушительный рёв. Это была моя собственная кровь, пульсирующая в висках с бешеной скоростью, заглушая все звуки мира. Я попыталась отползти, оттолкнуться пятками от скользкого пола, но тело не слушалось, застыв в оцепенении.

Фигура по другую сторону аквариума исчезла.

И тут он появился рядом. Словно материализовался из самой тени. Он присел передо мной на корточки, его движения были плавными и неестественно тихими.

— Вам помочь? — его голос был низким и ровным, без единой ноты эмоций.

Он протянул руку, чтобы коснуться моего плеча.

Это движение всколыхнуло во мне новый виток паники. Я рванулась назад, ударившись спиной о стену аквариума. Стекло холодно отозвалось у меня за спиной.

— Не трогайте меня! — собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в оглушённых страхом ушах. — Отстаньте!

Я прижимала окровавленную ладонь к груди, стараясь свернуться в клубок. Дыхание стало коротким и прерывистым. Но я видела только его глаза — эти бледные, бездушные озёра, в которых не отражалось ничего, кроме моего собственного искажённого ужаса. Он не уходил. Он просто смотрел. И в его молчаливом, неподвижном наблюдении было нечто бесконечно более пугающее, чем любая угроза.

Время словно замерло. Я сидела, прижавшись к холодному стеклу аквариума, чувствовала, как дрожь становится неконтролируемой. Бледные, пустые глаза незнакомца приковывали, не позволяя пошевелиться. Он медленно протянул ко мне руку, и дыхание застряло в горле, не давая нормально вздохнуть.

— Эй! Алиса! Что случилось?

Голос Марка прозвучал, как выстрел, разрывая гипнотическую паузу. Он стремительно подошёл, его лицо вытянулось от ужаса, когда он увидел меня, сидящую на полу, с окровавленной ладонью и широко раскрытыми от страха глазами.

— Я… я упала, — смогла выдавить я, но взгляд был прикован к незнакомцу.

Марк последовал за моим взглядом, и его выражение лица сменилось на растерянное.

— Дядя Саша? Ты что сделал? — он резко повернулся к мужчине.

Дядя Саша? Мысль с трудом укладывалась в моём сознании. Этот… этот незнакомец был тем самым дядей, братом его матери?

— Ничего, Марк, — голос мужчины был на удивление спокойным и даже мягким. Он улыбнулся, но его бледные глаза оставались неподвижными, устремлёнными на меня. — Девушка, видимо, поскользнулась. Я просто хотел помочь.

Марк, всё ещё хмурый, наклонился и помог мне подняться. Мои ноги были ватными, и я инстинктивно вцепилась в его руку, используя его как щит между собой и его дядей.

— Алиса, это мой дядя, Александр, — сказал Марк, всё ещё пытаясь осмыслить ситуацию. — Дядя Саша, это Алиса.

Александр кивнул, его улыбка не дрогнула.

— Очень приятно. Марк много о тебе рассказывал.

Но я не слушала, о чём они говорят. Пальцы, липкие от крови, с трудом нашли телефон в кармане. Я не думала, действовала на чистом инстинкте. Трясущимися руками открыла список контактов. Первый номер, на который упал палец, был «Иветта».

Я поднесла трубку к уху, прижимаясь к плечу Марка, мой голос дрожал и срывался.

— Забери меня. П-пожалуйста, забери м-меня сейчас же, — выдохнула в трубку, не дожидаясь ответа. — Торговый центр, центральный вход, у большого аквариума.

Опустила телефон, даже не услышав, что ответили на том конце.

— Алиса, твоя рука! — Марк смотрел на неё с нарастающей тревогой. — Ты ранена, нужно вызвать скорую.

— Нет! — мой ответ прозвучал слишком резко. И я заставила себя сделать глубокий вдох, пытаясь соврать. — Всё в порядке. Небольшая царапина. Просто… мне плохо. Голова кружится. Наверное, отравилась чем-то за обедом. Меня… меня заберут.

Всё это время Александр стоял и смотрел. Его улыбка была вежливой, даже дружелюбной. Но его глаза… его глаза были всё теми же плоскими, безжизненными озёрами, которые изучали меня с холодным, нечеловеческим любопытством. Он видел мой страх. Он наслаждался им. И эта тихая, улыбающаяся жестокость была в тысячу раз страшнее открытой угрозы.

— Как жаль, что так вышло, — сказал он, и его голос был сладким, как яд. — Надеюсь, ты скоро поправишься, Алиса, и мы ещё увидимся.

Эта фраза прозвучала не как пожелание, а как обещание. Как приговор.

Время исказилось. Для меня прошла вечность, но, возможно, лишь пара минут отделяла мой панический звонок от того момента, когда по мраморному полу торгового центра раздались отчётливые, быстрые щелчки каблуков.

Она появилась, как видение. Иветта. В своём безупречном тёмном платье, с холодным огнём в глазах, она шла так, будто толпа расступалась перед ней сама собой. Её взгляд скользнул по мне, как я прижимаюсь к Марку, по окровавленной ладони, и остановился на Александре.

Воздух сгустился, стал тяжёлым и колючим. Не говоря ни слова, Иветта резким, властным движением взяла меня за здоровую руку выше локтя и буквально подтянула к себе, отстранив от Марка. Её хватка была твёрдой и прохладной, но в ней не было жестокости, лишь абсолютное, неоспоримое владение ситуацией.

— Алиса, — её голос был обжигающе спокойным. Только я, стоявшая так близко, могла разглядеть, как напряжены мышцы её шеи и как горят её зрачки. — Всё хорошо, я заберу тебя.

Затем Иветта подняла взгляд на Марка.

— Марк, — кивнула она с ледяной вежливостью, но её внимание уже вернулось к Александру. Она смотрела на него так, как смотрят на ядовитую змею, внезапно появившуюся на пороге дома. — Мы уходим. У неё шок.

Я почувствовала, что меня трясёт чуть меньше. Плотная стена энергии, которую излучала Иветта, была почти физическим барьером между мной и тем мужчиной. Я не смотрела в его сторону, уткнувшись лбом в плечо Иветты, вдыхая её знакомый запах дорогих духов и древней силы.

— Но что случилось? Она поранилась, надо отвезти её в больницу, — растерянно спросил Марк. — Она сказала, что отравилась…

— Она не в себе, чтобы ставить диагнозы, — отрезала Иветта, уже разворачиваясь, чтобы увести меня. Её прощальный кивок в сторону Марка и его дяди был коротким, как удар кинжала. — Я уже позвонила своему врачу, он ждёт нас.

Она не дала им возможности ответить, твёрдо ведя меня на выход. Я слышала за спиной голос Александра, всё такой же спокойный и вежливый: «Выздоравливайте, Алиса», — но это звучало, как эхо из другого, враждебного мира.

У выхода нас ждала длинная чёрная машина. На заднем сиденье сидел один из помощников Иветты, молодой вампир с бледным лицом. Увидев меня, он глубоко вдохнул, чувствуя запах моей крови, инстинктивно напрягся, и в его глазах вспыхнул голод.

— Вон, — бросила ему Иветта, открывая дверь.

Он не спорил, мгновенно исчезнув в толпе.

Иветта усадила меня на сиденье, села рядом и тут же захлопнула дверь.

— Гони. Домой. Быстро, — её голос в салоне прозвучал тише, но от этого стал только опаснее.

Машина тронулась с места. Я сидела, свернувшись калачиком на сиденье. Дрожь вернулась, но теперь это была дрожь от холода, пробиравшего до костей. Зубы начали стучать. Я сжала окровавленную ладонь, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри.

Сквозь нарастающий туман в голове услышала голос Иветты, уже не сдерживающий ярости. Она ругала водителя, требуя ехать быстрее, её слова были резкими и отточенными, как лезвия. Потом она набрала чей-то номер и прорычала в трубку всего четыре слова:

— Рейвер. Доктора. Сейчас же.

Я закрыла глаза. Мир качался и плыл. Единственным якорем был прохладный, твёрдый локоть Иветты, прижатый к моему боку, и её голос, который, стиснув зубы, приказал: «Держись. Ещё немного». И едва нежное касание к волосам.

Последнее, что я запомнила — это вибрацию двигателя и леденящий холод, пробирающий до костей. Потом мир провалился в чёрную, беззвучную пустоту.

Сознание вернулось обрывками. Приглушённый свет. Голоса. Ощущение движения, но уже не в машине. Меня кто-то нёс на руках, и шаги были твёрдыми и быстрыми. Сквозь полуприкрытые веки я мельком увидела знакомый коридор, потом потолок своих апартаментов.

Так же бережно уложили на кровать. В комнате было прохладно, но не от кондиционера. Здесь витал холод иного свойства, древний, неотвратимый.

Я смутно видела фигуры вокруг. Доктор Орлов со своим чемоданчиком, его лицо — маска профессиональной отстранённости. Рейвер стоял в ногах кровати, его руки были сжаты в кулаки, а взгляд, тяжёлый и тёмный, был прикован к моей окровавленной ладони. Иветта замерла у изголовья, её осанка была идеально прямой, но бледность кожи выдавала внутреннее напряжение.

И Мастер. Он стоял поодаль, в тени, словно сама тьма наблюдала за происходящим. Его присутствие наполняло комнату, делая воздух густым и тяжёлым.

Доктор молча обработал рваную царапину на моей ладони. Боль была острой, но далёкой, словно происходила не со мной. Потом он поднял взгляд на Мастера. Тот молча, почти незаметно, кивнул.

Доктор Орлов взял ватный тампон, ещё раз провёл им по ранке, на которой выступила свежая капля крови. Затем, с тем же научным бесстрастием, он поднёс тампон к губам и слегка коснулся его кончиком языка.

В комнате застыли не только люди. Застыло само время. Рейвер перестал дышать. Иветта не моргала. Доктор медленно опустил руку, его острый взгляд стал сосредоточенным, будто он прислушивался к внутренним ощущениям.

— Паническая атака, — произнёс он наконец, его голос был ровным и безразличным. — Сильнейший испуг. Шок от травмы и потери крови, пусть и незначительной. — Он сделал паузу, переводя взгляд на Мастера. — В остальном… состояние удовлетворительное. Ни следов яда, ни посторонних воздействий. Только адреналин и чистый, неразбавленный ужас.

Иветта резко выдохнула, её плечи чуть опустились. Рейвер разжал кулаки, но его взгляд не стал мягче.

Мастер сделал шаг из тени.

— Ужас, — повторил он за доктором, и это слово прозвучало как приговор. — Перед кем?

Никто не ответил. Ответ и так витал в воздухе, пахнущем чужим кофе и ледяной улыбкой дяди Саши.

Доктор закончил перевязку, сделал укол, и постепенно чёрная пустота снова начала затягивать меня. Последнее, что я слышала, уходя в забытьё, был тихий, как шелест похоронного шёлка, голос Мастера:

— Никто не имеет права пугать то, что находится под моей защитой. Никто.

И в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. Буря приближалась. И на этот раз вампиры не собирались отсиживаться в тени.

Отступление

Просторная гостиная в доме Марка тонула в полумраке. Только один торшер у дивана отбрасывал тёплый, но беспомощный свет, не в силах рассеять тревогу, витавшую в воздухе. Марк метался по комнате, как раненый зверь. Смартфон в его руке казался раскалённым.

— Оператор абонента недоступен… — безжизненный голос автоответчика в который раз ударом отдавался в тишине. Марк с силой сжал аппарат, едва не раздавив стекло.

— Чёрт! — он швырнул телефон на диван, где тот безвольно отскочил от мягкой спинки. — Почему она не отвечает? Ты видел её лицо, дядя? Она была в ужасе! А эта её… подруга? Коллега? Кто эта женщина, которая забрала её, как какую-то вещь?

Напротив в массивном кожаном кресле развалился Александр. Он медленно потягивал коньяк, его поза была воплощением спокойствия. Лёгкая, почти невидимая улыбка играла на губах, пока он наблюдал за метаниями племянника.

— Успокойся, Марк, — его голос был бархатным и убаюкивающим. — Девушка сказала, что плохо себя чувствует. Возможно, ей просто нужен покой. А её… начальница, — он сделал небольшую паузу, будто пробуя это слово, — просто проявила заботу. Деловые женщины часто бывают резковаты.

— Заботу? — Марк скептически фыркнул, снова хватая телефон и лихорадочно проверяя мессенджеры. — Она глядела на тебя, как на ядовитую змею! А Алиса… она смотрела на тебя, будто видела призрака. Что произошло, пока меня не было? Что ты ей сказал?

Александр поднял бровь, делая глоток коньяка.

— Абсолютно ничего, племянник. Я лишь заметил, что она поскользнулась, и хотел предложить помощь. Девушка, видимо, очень впечатлительная. Или, — он задумчиво покрутил бокал, наблюдая, как играет в нём свет, — у неё очень буйное воображение. Возможно, она просто не привыкла к вниманию.

— Это не ответ! — Марк с отчаянием провёл рукой по волосам. — С ней что-то не так. Я это чувствую.

— Или, — Александр медленно поставил бокал на стол, его голос приобрёл лёгкий, но ощутимый стальной оттенок, — что-то не так с тобой, Марк. Ты позволяешь эмоциям затмевать разум. — Он пристально посмотрел на племянника, и в его бледных глазах на мгновение мелькнул тот самый холод, что так напугал Алису. — Эта девушка… Алиса… она работает в «Aeterna Arcis». Ты задумывался, что это за место? Кто они такие? И почему такая… хрупкая художница оказалась в их рядах?

Марк замер, слова дяди пронзили его, как холодные иглы.

— Ты что хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что мир не чёрно-белый, племянник. — Александр снова улыбнулся, но теперь его улыбка была подобна лезвию, прикрытому бархатом. — И прежде чем бросаться на помощь, стоит узнать, от чего именно ты собираешься её спасти. Возможно, ей есть что скрывать. Или вот, скажем, её новые друзья. Сильные покровители редко берут под своё крыло без причины. Очень… специфической причины.

Он поднялся с кресла, потянулся с небрежной грацией хищника и положил руку на плечо ошеломлённого Марка.

— Успокойся. Дай ей время. Если она захочет, она сама тебе всё объяснит. А если нет… — он мягко сжал плечо племянника, — тогда, возможно, тебе стоит задать себе правильные вопросы. И найти на них честные ответы.

С этими словами Александр вышел из гостиной, оставив Марка в одиночестве с гудящей тишиной и тревожными мыслями, которые, как ядовитые ростки, начали прорастать в его сознании. Его дядя не сказал ничего прямо. Но он посеял семена сомнения. И Марк с ужасом понимал, что они уже начали пускать корни.

Три дня. Целых три дня Марк проводил в машине, припаркованной у подножья холодного стеклянного небоскрёба, который поглотил Алису. Он стал частью пейзажа — одинокий силуэт за рулём, чей взгляд постоянно скользил по входной группе в тщетной надежде увидеть её хрупкую фигурку.

Утро. Он приезжал к семи, с термосом кофе, который остывал нетронутым. Он следил за тем, как сотрудники «Aeterna Arcis» гуськом заходят внутрь. Его глаза выхватывали каждую девушку с тёмными волосами, и каждый раз сердце сжималось от разочарования.

День. Он отлучался лишь на быстрый обед, возвращался и снова дежурил, проверяя телефон каждые пять минут. Экран оставался чёрным и безмолвным. Его сообщения висели в мессенджере с одинокими галочками «доставлено». Звонки уходили в пустоту.

Вечер. Когда окна башни начинали зажигаться в наступающих сумерках, он следил за выходящими людьми, вглядываясь в их уставшие лица. Её среди них не было. Никогда.

Отчаяние росло, превращаясь в навязчивую идею. Он начал копать. Через старых знакомых, через базу данных курьерской службы, оставшейся ему от родителей, он вышел на её прежние адреса. Старую съёмную квартиру, где пахло краской и растворителем. Бывшее место работы — маленькое дизайн-бюро, где её помнили как талантливую, но замкнутую девушку.

— Она просто перестала выходить на связь, — разводил руками её бывший арт-директор. — Ни звонков, ни сообщений. Словно сквозь землю провалилась. Потом нам пришло официальное письмо об её увольнении. Из «Aeterna Arcis». До сих пор не понимаем, как она туда устроилась.

Эти слова лишь подлили масла в огонь. Всё сходилось к одной точке: к этой проклятой башне. Они её заполучили. Заперли. Или… с ней что-то случилось после того шокирующего вечера в торговом центре.

Марк снова сжал в руке телефон. Палец привычным движением вызвал её номер. Снова беззвучные гудки, снова голос робота. Он с силой швырнул телефон на пассажирское сиденье.

Ему нужны были ответы. А дать их могла только она. Но Алиса молчала. А её молчание становилось всё громче и страшнее любого крика. И оно говорило ему лишь одно: то, во что он ввязался, было гораздо страшнее и опаснее, чем он мог предположить.

Это был отчаянный, почти безумный план. Натянув кепку и надев куртку с логотипом вымышленной курьерской службы, Марк с папкой в руках прошёл через турникеты «Aeterna Arcis», стараясь дышать ровно под пристальным взглядом Григория. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднялся на этаж, где, как он выяснил, работала Алиса.

Её рабочее место было пустым. Стул аккуратно задвинут, монитор выключен. Ни следов её присутствия, ни знакомой сумки, ни плюшевого щенка, которого он видел. Холодный ужас сковал его. Она не просто не выходила на связь, её здесь не было вообще.

Отчаявшись, он начал бродить по коридорам, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. И нашёл. Табличка на двери: «Иветта Волкова, руководитель департамента стратегического развития». Та самая женщина, что забрала Алису.

Дверь была заперта. Осмотревшись, Марк быстро вскрыл замок отмычкой — навык, которому его в шутку научил дядя Саша в юности. Внутри царил идеальный, стерильный порядок. Ни одного лишнего документа, ни одной личной вещи. Он с отчаянием обыскивал ящики, но находил лишь финансовые отчёты и проектные чертежи. Ни намёка на Алису.

Выйдя из кабинета, он попытался сориентироваться в лабиринте коридоров. И вот тогда он увидел его. Того самого высокого мужчину в кожаной куртке. Рейвер. Он стоял, разговаривая по телефону, спиной к Марку.

Марк замер, прижавшись к стене, надеясь проскользнуть незамеченным. Он уже было начал двигаться, как вдруг услышал:

— Да, доктор только что ушёл. Состояние стабилизировалось… Нет, Алиса ещё спит…

Имя прозвучало как удар тока. Все сомнения, вся ярость и страх, копившиеся все эти дни, вырвались наружу. Рациональность отключилась. Марк с рыком бросился вперёд, целясь кулаком в спину вампира.

Рейвер, не оборачиваясь, просто сделал шаг в сторону, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Удар Марка пришёлся в пустоту, а сам он по инерции едва не грохнулся на пол.

— Осторожнее, посыльный, — раздался спокойный, насмешливый голос. Рейвер медленно повернулся, убирая телефон в карман. В его глазах плескалось холодное веселье. — Протоколы могут помяться.

— Где она?! — выдохнул Марк, снова бросаясь в атаку. — Что вы с ней сделали?!

На этот раз Рейвер даже не сдвинулся с места. Он просто ловко парировал удар, отвел руку Марка в сторону и легко толкнул его, заставив отлететь на пару шагов.

— С ней? — Рейвер поднял бровь. — А с чего ты взял, что мы что-то «сделали»? Может, ей просто надоели назойливые поклонники, которые преследуют её на работе?

— Она боялась! Я видел её глаза! — Марк снова ринулся вперёд, пытаясь поймать вампира в захват, но Рейвер с той же лёгкостью ушёл от него, будто танцуя.

— О, это да, — Рейвер усмехнулся, кружа вокруг разъярённого парня. — Она боялась. Но не нас. Хотя, — его взгляд стал пронзительным, — теперь, глядя на тебя, я начинаю понимать почему. Ты и правда выглядишь немного… неадекватно.

— Ты…! — Марк попытался нанести удар ногой, но Рейвер поймал его лодыжку и с силой оттолкнул, заставив Марка потерять равновесие и грузно сесть на пол.

Он, тяжело дыша, с ненавистью смотрел на Рейвера.

-Я хочу её видеть. Убедиться, что с ней всё в порядке.

— А какое ты имеешь на это право, мальчик? — Рейвер выпрямился, глядя на него свысока. — Ты провёл с ней парочку вечеров, и теперь думаешь, что можешь диктовать ей условия? Она здесь потому, что сама этого захотела. У неё здесь есть всё: работа, кров, защита. — Он сделал ударение на последнем слове. — Что можешь предложить ей ты? Нервный срыв и визиты к её бывшим работодателям?

Марк сжал кулаки, понимая, что его выследили, что его маленькое расследование не осталось незамеченным. Но в словах Рея он услышал не только насмешку, но и вызов. Истинную причину этой жестокой игры.

— Я… — он сглотнул, пытаясь совладать с яростью. — Я беспокоюсь о ней. Всё время звоню и пишу, но она не отвечает. С ней всё в порядке?

Рейвер замер, его насмешливое выражение сменилось изучающей серьёзностью. Он несколько секунд молча смотрел на Марка, будто взвешивая его на невидимых весах.

— «Беспокоюсь о ней», — наконец повторил он без тени насмешки. — Хм. — Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо: — Я передам ей, что ты спрашивал о ней. Если она захочет тебя увидеть, то сама найдёт способ. А пока… не лезь не в своё дело, курьер. Война никому из нас не нужна. Особенно — из-за неё.

С этими словами Рейвер растворился в конце коридора, оставив Марка сидеть на холодном полу, разбитого, униженного, но с тлеющей в груди искрой понимания. Это была не просто угроза. Это было предупреждение. И где-то в глубине души он понял, что Рейвер проверял не его силу, а его намерения. И, возможно, даже… одобрил их. Но цена ошибки была теперь выше, чем когда-либо.

Тьма была плотной и вязкой, как смола. Я стояла по горло в ледяной воде огромного, безбрежного озера. Поверхность воды была идеально гладкой, чёрной, словно отполированное обсидиановое стекло, отражающее лишь звёзды, которых не было на небе. Тишина давила на уши, абсолютная, бездыханная.

И тогда вода вокруг меня зашевелилась.

Из чёрной глубины всплыло нечто бледное, фосфоресцирующее. Огромная, толстая белая змея. Её чешуя отливала мертвенным молочным светом, а глаза были пустыми чёрными дырами. Беззвучно, с гипнотической медлительностью, она начала обвивать моё тело.

Первое кольцо сомкнулось вокруг лодыжек, холодное и неумолимое, как стальной канат. Второе — вокруг коленей, третье — на талии. Я пыталась дергаться, вырваться, но мое тело было сковано ледяным параличом. Я не могла даже крикнуть.

Кольца сжимались, поднимаясь всё выше. Грудь. Плечи. Дыхание стало прерывистым, сердце колотилось где-то в горле, вытесняемое холодной тяжестью. Последнее кольцо обвилось вокруг моей шеи, мягко, почти ласково, и начало сжиматься.

Воздух заканчивался. В глазах потемнело. Я чувствовала, как лёгкие разрываются от пустоты, а в ушах нарастал оглушительный, высокочастотный звон. Ещё одно мгновение, ещё один вдох, которого не будет…

— А-а-ах!

Я подскочила на кровати с глухим стоном, отчаянно ловя ртом воздух. Комната плавала перед глазами, залитая тусклым ночным светом. Я судорожно хватала себя за горло, ожидая ощутить на нём холодную чешую, но пальцы наткнулись лишь на собственную горячую кожу.

— Дыши, — раздался рядом спокойный, твёрдый голос. — Медленно. Вдох. Выдох.

Прохладные руки легли мне на плечи, заставляя опуститься обратно на подушки. Я зажмурилась, пытаясь отдышаться, меня всё ещё трясло от ужаса.

— Иветта… — мой голос был хриплым шёпотом.

— Я здесь, — та сидела на краю кровати, её черты были смягчены полумраком. В её глазах не было обычной насмешки или холодности, лишь пристальное, сосредоточенное внимание. Одна её рука продолжала лежать на плече, прохладная и тяжёлая, как якорь, а другой она медленно, ритмично гладила меня по голове, словно маленького ребёнка. — Это был всего лишь сон. Кошмар. Он прошёл.

— Она… она душила меня… — Я сглотнула, чувствуя, как подступают слёзы от пережитого ужаса и облегчения. — Белая змея…

— Символы, — тихо сказала Иветта. — Страх, который твой разум не может переварить наяву, принимает обличье чудовищ во сне. — Её пальцы на секунду сжали плечо. — Но ты здесь. Ты в безопасности. Стены этой комнаты прочнее, чем тебе кажется.

Я позволила себе расслабиться под её прикосновениями, вдыхая знакомый аромат духов Иветты, который теперь ассоциировался не с угрозой, а с защитой. Дрожь понемногу отступала, сменяясь истощением.

— Спи, — приказала Иветта, но на этот раз в её голосе слышалась не повелительность, а… странная, почти материнская забота. — Я побуду здесь.

И я, всё ещё чувствуя на своей голове прохладную, твёрдую ладонь, снова закрыла глаза. На этот раз тьма за веками была пустой и безмолвной, без бледных колец, сжимающих горло. Потому что в этой реальности за мной бдели. И это знание было сильнее любого кошмара.

На этот раз проснулась сама. Не от кошмарного удушья, а от тупой, ноющей боли в ладони. Я лежала, слушая тиканье часов, и осознавала, что провела во сне несколько часов без единого кошмара. Это было маленькой победой.

Осторожно поднялась, разминая одеревеневшие мышцы. Рана под повязкой пульсировала, но уже не так яростно. Свет, проникающий сквозь жалюзи, говорил, что наступил день. Обеденное время, судя по положению солнца.

Выйдя в гостиную, я застала Иветту за привычным занятием: та сидела на диване, откинувшись на спинку, и говорила по телефону короткими, деловыми фразами. Её взгляд скользнул по мне, оценивающе, но без прежней тревоги. Она лишь подняла палец, показывая: «Минуту».

И тут я увидела стол.

На нём не было изысков из дорогого ресторана. Стояла простая белая керамическая тарелка с наваристым куриным супом с лапшой и морковью. Рядом — бутерброд на цельнозерновом хлебе с индейкой и свежими овощами и небольшая пиала с сезонными фруктами. И стакан свежевыжатого апельсинового сока. Еда, которую прописывают ослабленным после болезни. Насыщенная, простая, целебная.

Иветта закончила разговор и отложила телефон.

— Ты должна быть голодна, — сказала она, её голос был ровным, без намёка на вчерашнюю мягкость, но и без привычной стали. — Ешь. Доктор настаивает на лёгкой, но калорийной пище.

Молча подошла к столу и села. Аромат куриного бульона вызвал слюну, и я осознала, что действительно проголодалась. Взяла ложку и осторожно начала есть. Суп был тёплым, солёным, по-домашнему успокаивающим.

— Спасибо, — тихо проговорила я, не поднимая глаз от тарелки.

— Не за что, — Иветта откинулась на спинку дивана, наблюдая за мной. — Ты выглядишь лучше. Живее, я бы сказала.

В этом не было оскорбления. Констатация факта. Я доела суп и принялась за бутерброд. В комнате царила тишина, но на этот раз она не была напряжённой. Она была… терпимой. Почти мирной.

— Марк… — вдруг проговорила я, не удержавшись. — Он звонил?

Иветта не изменилась в лице.

— Его номер в чёрном списке. Как и всех остальных, кто не принадлежит к компании. На время твоего восстановления.

В её голосе не было места для дискуссий. Это была не просьба, а мера безопасности. Я кивнула, понимая, что спорить бесполезно, да и сил не было. Допила сок и отодвинула тарелку. Боль в руке всё ещё напоминала о себе, но внутри появилась долгожданная ясность. Кошмары отступили. Меня накормили. И, возможно, впервые с тех пор, как я оказалась в этом мире, почувствовала не просто защиту, а нечто, отдалённо напоминающее заботу. Жестокую, специфическую, но заботу.

— Что теперь? — спросила я, глядя на Иветту.

Та подняла одну идеально очерченную бровь.

— Теперь ты отдыхаешь. А потом… потом мы разберёмся с тем, что так напугало тебя в торговом центре. Но уже на наших условиях.

В её глазах вспыхнул знакомый холодный огонь. Огонь охотницы.

Несколько дней прошло в размытой, спокойной рутине. Я отдыхала, читала книги из обширной библиотеки Иветты, смотрела фильмы. Пыталась рисовать, делала наброски в блокноте, но это было механически, без привычного огня внутри. Уголь и карандаш скользили по бумаге, оставляя след, но не душу. Вдохновение, всегда бывшее моим спасительным якорем, куда-то ушло, оставив после себя лишь пустоту и лёгкий звон тревоги.

Иветта была поглощена работой. Её кабинет в апартаментах превратился в штаб-квартиру, она постоянно была на видеоконференциях, её телефон разрывался от звонков. Я видела её сосредоточенное лицо и чувствовала себя лишней, пятном на безупречном холсте её упорядоченной жизни.

На третий день моё терпение лопнуло. Безделье и чувство вины за срыв рабочих сроков стали давить сильнее страхов.

— Иветта, — осторожно начала я, заглянув в кабинет. — Я понимаю, что ещё не в форме, но… могу я пойти в свою мастерскую? Хотя бы на пару часов? Я не хочу подводить отдел.

Иветта оторвала взгляд от монитора, изучая меня. В её взгляде не было одобрения, но и прямого отказа тоже.

— Ты уверена, что готова? — спросила она, откладывая планшет. — Доктор говорил о полном покое.

— Я не буду напрягаться. Просто… приведу в порядок эскизы, — Я придала голосу твёрдости, хотя тоже сомневалась в своих силах. — Сидеть без дела невыносимее любой работы.

Иветта взвесила все «за» и «против».

— Хорошо. На два часа. Но если почувствуешь усталость, сразу идёшь отдыхать.

— Спасибо, — я кивнула и, собравшись с духом, добавила: — И… можно мне мой телефон? Хотя бы ненадолго? Мне нужно проверить рабочую почту.

Воздух в кабинке мгновенно похолодел. Иветта откинулась в кресле, сложив пальцы домиком.

— Нет, — её голос был мягким, но абсолютно неоспоримым. — Твой цифровой запрет продлится до тех пор, пока доктор не скажет, что ты полностью здорова. И ментально, и физически. Никаких внешних раздражителей. Ни звонков, ни сообщений. — Она посмотрела на меня прямо. — Это не наказание. Это мера предосторожности.

Я хотела возразить, привести десяток аргументов, но слова застряли в горле. Я видела в глазах Иветты не просто запрет, а стальную решимость. Меня отрезали от внешнего мира для моего же блага, каким бы они его ни видели. И спорить было бесполезно.

— Я поняла, — тихо сказала я, разворачиваясь к выходу.

Я сидела в мастерской, сжимая в пальцах угольный карандаш. Белый лист бумаги на мольберте казался мне укором. Я водила по нему кончиком угля, оставляя бледные, неуверенные штрихи абстрактной формы, которые тут же стирала ребром ладони. Вдохновения не было. Была лишь смутная, но навязчивая тоска по свободе, по обычной жизни, где можно выйти на улицу, не оглядываясь на каждую тень.

Мысленно я ругала себя за эту слабость. Ведь понимала, что разумнее сидеть здесь, под защитой. Но разум и сердце редко живут в гармонии.

Чтобы заглушить тревогу, я позволила мыслям унестись к Марку. К его тёплой улыбке, к смеху, который заставлял меня забыть обо всём. К тому, как он смотрел на мои рисунки: не с осуждением или холодным анализом, а с искренним интересом. Рука сама потянулась к бумаге, и на этот раз линии стали увереннее, живее.

Я не думала — чувствовала. И вот на листе уже проступали знакомые черты: вьющиеся волосы, падающие на лоб, тёплые, чуть грустные глаза, уголки губ, готовые тронуться улыбкой. Это был не просто портрет. Это был образ того утра, того спокойствия и тепла, которого мне так не хватало. Он получался почти дышащим, будто вот-вот обернётся и посмотрит на меня.

И в этот миг, в самой середине рисунка, когда улыбка на бумажном лице была почти закончена, что-то щёлкнуло.

Воздух в мастерской стал ледяным. Словно кто-то включил кондиционер. Я вздрогнула, но не от холода в комнате, а от того, что случилось внутри. Я вдруг с болезненной чёткостью перенеслось обратно в торговый центр. Снова услышала шум воды, увидела танцующие пузырьки в аквариуме… и почувствовала на себе тот самый взгляд.

Рука, только что рисовавшая тёплый портрет, вдруг затряслась. Пальцы с такой силой сжали уголь, что он с хрустом сломался. Но я не заметила. Другая рука, будто жившая своей собственной, одержимой жизнью, потянулась к краске. Не к мягкому углю, а к чёрной, густой туши.

Я не думала больше о композиции или технике. Это был порыв, попытка вырвать из себя впившийся крюк страха.

Тушь ложилась на бумагу резкими, рваными мазками. Рядом с живым, почти светящимся портретом Марка начало проявляться нечто иное. Сначала просто тёмный, искажённый силуэт. Потом бледное пятно лица, на котором, словно раны, проступили два пустых круга. Глаза. Те самые бездонные, лишённые всякой мысли или эмоции, кроме холодного, аналитического интереса хищника.

Моя рука вывела улыбку. Но это не была улыбка. Это был оскал, растянутый и неестественный, кривая гримаса, от которой кровь стыла в жилах. Я работала быстро, яростно, заливая тушью фон, создавая вокруг фигуры ореол сгущающейся тьмы.

Когда я, наконец, остановилась, дыхание срывалось, а пальцы были измазаны в чёрном. На бумаге, в страшном контрасте, существовали два мира. Слева — свет, тепло, память о человечности. Справа — холодный, всепоглощающий ужас, пришедший извне и навсегда поселившийся в моей памяти.

И самое ужасное было в том, что оба этих мира были теперь неразрывно связаны. Ужас смотрел прямо на тепло. И казалось, ещё мгновение — и мрак поглотит свет.

Что-то во мне надломилось. Спокойствие сменилось навязчивой, лихорадочной потребностью изгнать демона из своей памяти. Я хватала один лист за другим. Уголь, сангина, тушь — всё шло в ход. На каждом новом листе возникал тот же силуэт, те же бледные, пустые глаза, та же искажённая улыбка. Рисовала его в тенях, в отражениях, в абстрактных пятнах, будто пыталась понять саму суть этого ужаса, разложив его на составляющие.

Я работала в исступлении, не замечая ничего вокруг. Ладонь горела, но боль была далёким фоном. В одном резком, размашистом движении, занося руку для нового удара по бумаге, случайно ударилась костяшками пальцев о край мольберта.

Острая, жгучая боль пронзила незажившую рану. Я вскрикнула и отдернула руку. Повязка промокла, и на её поверхности проступил яркий алый цвет.

И тут же мой взгляд упал на свежий, ещё не просохший рисунок. Капля крови с раненой ладони упала прямо на бумагу, расплывшись кляксой на лице нарисованного кошмара.

Это стало последней каплей. Реальность и кошмар смешались. Моя собственная кровь, запах которой ударил в нос, слилась с изображением того, кто вселил в меня этот ужас. Паника, дикая и всепоглощающая, накатила с новой силой. Я задышала часто-часто, отступая от мольберта, я смотрела на него с ужасом. Я снова была там, в торговом центре, чувствуя на себе этот взгляд, а теперь ещё и запах собственной крови.

Дверь в мастерскую с силой распахнулась. Иветта замерла на пороге, её ноздри вздрогнули, уловив запах свежей крови. Её взгляд метнулся ко мне, прижавшейся к стене, на окровавленную руку, а затем на серию пугающих рисунков, усеявших пол.

— Доктора! Сейчас же! — её голос, резкий и властный, прозвучал не как просьба, а как приказ в пространство. Почти сразу в дверях появился Орлов со своим чемоданчиком.

Я не сопротивлялась, когда он взял меня за руку, снова перевязал её, а затем сделал укол. Мир поплыл, краски смешались, и меня накрыла волна искусственного забытья.

Отступление

Когда Алису уложили в спальне, в гостиной снова собрался их мрачный совет. Мастер стоял у окна, Иветта у камина, скрестив руки. Доктор отчитывался.

— Физически рана неглубока. Но ментально… — Орлов покачал головой. — Травма глубже, чем я предполагал. Она не просто напугана. Образ этого человека стал для её психики якорем, триггером, запускающим паническую атаку. Каждый раз, вспоминая его, она будет переживать тот шок заново.

— Значит, нужно убрать воспоминание, — холодно констатировала Иветта. — Гипноз. Внушение. У нас есть средства.

Мастер медленно кивнул, его лицо было невозмутимым.

— Согласен. Этот «дядя Саша» угроза. Его образ в её сознании — бомба. Её нужно обезвредить.

— А что с мальчиком? Марком? — спросил Орлов. — Они связаны. Убрав одно, мы можем задеть другое. Стоит ли удалять и его?

Иветта задумалась.

— Рискованно. Если мы полностью сотрём его, а он продолжит свои попытки выйти на связь… её необъяснимое отчуждение и наша реакция могут вызвать у него ещё больше подозрений. Сейчас он действует из чувства привязанности. Если мы превратим его во врага, он станет куда опаснее.

В этот момент дверь открылась, и в гостиную вошёл Рейвер. Он выглядел раздражённым.

— Говоря о мальчике… — он бросил на стол смятый пропуск курьера. — Он был в офисе. Пролез внутрь под видом доставки. Искал её.

Иветта выпрямилась.

— И?

— И мы столкнулись, — Рейвер усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Он набросился на меня. Дрался, как разъярённый котёнок. Не от страха. От ярости. За неё. — Его взгляд скользнул в сторону спальни. — Он кричал, что хочет убедиться, что с ней всё в порядке. Что ему «не всё равно». И знаете что? Он не врал.

Мастер повернулся, его внимание теперь было полностью приковано к Рею.

— Ты уверен?

— Я чувствую страх и ложь за версту, — парировал Рейвер. — В нём не было ни того, ни другого. Была лишь… упрямая, глупая, человеческая решимость. Она ему небезразлична. По-настоящему.

Воцарилось молчание. Это меняло расстановку сил. Марк был не просто назойливой помехой. Он был переменной, мотивированной подлинными чувствами, а это делало его непредсказуемым и потенциально стойким.

— Значит, мы действуем точечно, — заключил Мастер. — Стираем угрозу. Оставляем… привязанность. Но под нашим контролем. Доктор, подготовьте всё необходимое. Мы входим в её разум и вырезаем оттуда один-единственный образ. Остальное… посмотрим.

Решение было принято. Они собирались хирургическим путём удалить страх из памяти Алисы, оставив на его месте зияющую пустоту, которую, они надеялись, заполнят более безопасные воспоминания. Но впервые они столкнулись с чем-то, что не поддавалось простому контролю — с человеческим чувством. И это могло стать их самой большой ошибкой.

Утро нового дня было на удивление… обычным. Я проснулась от будильника, в отличном настроении, с лишь лёгкой тянущей болью в заживающей ладони. Странная тяжесть на душе, беспокоившая меня последние дни, куда-то испарилась, оставив после себя лишь лёгкую пустоту, которую я списала на последствия травмы и недоедания.

По дороге на работу я зашла в любимую кофейню. И, как уже вошло в привычку, заказала два больших стаканчика. Один свой, с сиропом и взбитыми сливками, другой — простой эспрессо, крепкий и без всего.

В атриуме «Aeterna Arcis» я, не сбавляя шага, подошла к своему личному левиафану. Григорий стоял на своём посту, неподвижный и грозный.

— Доброе утро, — бросила я ему, ставя картонный стаканчик с эспрессо на его столик рядом с турникетом.

Он медленно перевёл на меня свой взгляд-буравчик, потом на кофе. Его массивная рука поднялась, взяла стаканчик. И снова тот самый, почти невидимый кивок. Я в ответ одарила его лёгкой улыбкой и прошла на работу.

День закрутился как всегда: эскизы, правки, обсуждения с коллегами. В перерыве я переписывалась с Иветтой, которая с обычной для неё язвительной заботой осведомилась, поела ли она. Отмахнувшись, пообещала разобраться с обедом позже.

И вот «позже» настало. Я с нетерпением открыла холодильник в общей кухне, где с утра оставила свой контейнер с домашним салатом и запечённой курицей… и обнаружила на его месте пустую полку.

Возмущению не было предела. Я обвела взглядом кухню. Взгляд упал на молодого стажёра из отдела маркетинга. Тот, поймав мой взгляд, вдруг смутился, глаза забегали, будто ища, где спрятаться, и почти сразу буквально вылетел из кухни.

— Ах так? — прошипела я, и в моих глазах зажёгся огонёк праведного гнева. — Ну, держись, кровопийца малолетний!

Вооружившись пластиковой вилкой, как верным клинком, я вышла в коридор, выслеживая добычу по едва уловимому, как мне показалось, запаху своего салата. Каким-то образом я всегда чувствовала, где вампир, а где человек. Я уже почти настигла его у лифтов, готовясь изобразить грозную сцену, как вдруг сильная рука обхватила меня вокруг талии и легко подняла в воздухе.

— Куда это мы собрались с оружием? — раздался у меня над ухом низкий, насмешливый голос.

— Рейвер! Отпусти! Он съел мой обед! — возмущённо закричала я, дрыгая ногами.

— Ужас, — флегматично констатировал он, закидывая меня, как мешок с картошкой, себе на плечо. — Наш художник собирается проткнуть вампира пластиковой вилкой. Героически.

Он, не обращая внимания на мои возражения и удивлённые взгляды сотрудников, пронёс через весь этаж и зашёл в свой кабинет. Там он усадил меня на диван.

— Сиди.

Через пять минут он вернулся, неся большой контейнер. Изнутри пахло невероятно вкусно: судя по запаху, там были паста с трюфелями, тёплый хлеб и салат из свежих овощей.

— Ешь, — приказал Рейвер, ставя еду передо мной. — И хватит уже терроризировать стажёров. Если проголодался — ему простительно. Он ещё не научился себя контролировать. А ты… — он сел напротив, развалившись в кресле. — Ты должна быть умнее.

Я, всё ещё немного взъерошенная, сняла крышку. Аромат был божественным. И я сломалась.

— Ну ладно, — сдалась я, беря вилку. — Но если он тронет мой шоколад в холодильнике, война неизбежна.

Рейвер фыркнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто, почти похожее на одобрение.

— Как скажешь, воин. Только сначала доешь свою пасту. Какие планы на вечер?

Я с удовольствием зачерпнула вилкой пасту, когда вопрос Рея застал меня врасплох. Прожевала, стараясь не подавиться, и выпалила:

— На свидание. С Марком.

Воздух в кабинете мгновенно сгустился. Рейвер не изменился в лице, но его расслабленная поза стала чуть более собранной.

— Ага, — протянул он, и в его голосе зазвучала опасная игривость. — И где же вы, молодые и прекрасные, планируете развлекаться?

Я положила вилку и посмотрела на него прямо, уперев руки в боки.

— Во-первых, это не твоё дело. А во-вторых, — мой взгляд стал предупреждающим, — чтобы ты, грозный «папочка», даже не думал за нами следить. И уж тем более не отправлял своих мелких вампирят шнырять за нами по пятам. Понял?

Уголки губ Рейвера дёрнулись.

— «Папочка»? — он приподнял бровь. — Смелая. Учитывая, что я могу разорвать твоего ухажёра на твоих же глазах до того, как ты моргнёшь.

— А я могу нарисовать тебя в образе пушистого розового пони и выставить в корпоративной галерее, — парировала я, не моргнув глазом. — Так что давай договоримся без угроз. У меня будет нормальное свидание. Без присмотра. Я взрослый человек и сама могу о себе позаботиться.

Рейвер изучающе посмотрел на меня, потом медленно откинулся в кресле.

— Ладно, — неожиданно легко согласился он. — Без присмотра. Но если с тобой что-то случится… если он тебя хоть пальцем тронет…

— …ты устроишь ему кровавую баню, я знаю, — закончила за него, снова принимаясь за пасту. — Слушай, а если я сама его трону? Тоже баню устроишь?

Рейвер фыркнул, и на его лице, наконец, промелькнула настоящая, не притворная улыбка.

-Тогда, может, и прощу. Но ненадолго. И телефон, будь добра, на этот раз взять с собой. На всякий пожарный. Чтобы не пришлось всему городу устраивать облаву, как в прошлый раз.

— Обещаю, — я улыбнулась в ответ, чувствуя странное облегчение. Это был не просто разговор о свидании. Это была проверка границ. И, кажется, я только что их отстояла.

Я доедала последние кусочки пасты, как вдруг Рейвер с наигранным, преувеличенным вздохом откинулся в кресле.

— Ничего не забыла? — спросил он, глядя в потолок с видом мученика.

Я нахмурилась.

— Забыла? Вроде нет… Спасибо за обед, если ты об этом.

— Не об обеде! — он покачал головой, и на его лице играла маска глубокой обиды. — О несправедливости судьбы. Всем тут раздала кусочки своей души на бумаге, а я что? Мебель?

— О чём ты? — я смотрела на него с полным непониманием.

— Рисунки! — пояснил он, раздражённо взмахнув рукой. — Мастер получил свой шедевр про «вечную суть». Иветта — своё хрупкое отражение в стекле пристроила где-то в потайном альбоме и носит с собой, как талисман, хоть и брыкается. Даже этот пиявка в белом халате, Орлов, хвастается своим карикатурным портретиком! Каждый раз, когда я прихожу, он тычет мне его в нос и бормочет: «Вот это да, Рейвер, взгляд ей удался! Передай ей, кстати, витаминки». Витаминки! А у меня что? Воздух!

Я смотрела на него, и по лицу медленно расползалась улыбка. Этот громила, способный одним движением руки разорвать дверь, сейчас сидел и дулся, как ребёнок, которому не купили мороженое.

— Так ты хочешь, чтобы я и тебя нарисовала? — просияла я. — Просто нужно было попросить!

Рейвер смущённо хмыкнул и отвёл взгляд, внезапно заинтересовавшись видом из окна.

— Я не прошу. Я констатирую факт дискриминации. Старому солдату тоже хочется немного… художественного признания. Только, — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула привычная ехидная искорка, — чтоб без этих ваших душевных терзаний. Я не вечная скала и не хрупкая ваза. Нарисуй меня кем-нибудь попроще. Например, довольным котом, который только что съел целый выводок голубей. Или… грозным папочкой, как ты выразилась. Только чтоб похоже было.

Я рассмеялась.

— Договорились. Довольный кот, поедающий голубей. Будет тебе шедевр. Но имей в виду, за портреты я беру дорого. Готовь свой кошелёк, старый солдат.

— Обсудим, — буркнул он, но было видно, что он доволен. — А сейчас иди, готовься к своему свиданию. И помни про телефон.

Всё ещё улыбаясь, я вышла из кабинета. Мысль о том, что эти могущественные древние существа так трогательно дорожат моими рисунками, согревала изнутри. Даже самый сильный из них хотел остаться в моей памяти не только как охранник или воин, а как образ, запечатлённый на бумаге. И в этом был странный, но очень человечный смысл.

Вечер был идеальным. Таким, о каком я могла только мечтать, сидя в своих роскошных, но душных апартаментах. Марк встретил меня у выхода из метро с букетом нежных осенних астр. Никаких намёков на тревогу или прошлые странности, только тёплая улыбка и взгляд, в котором читалось искреннее восхищение.

Сначала был театр. Небольшая камерная постановка, где актёры играли так пронзительно, что порой я забывала дышать. Я украдкой смотрела на профиль Марка, освещённый светом со сцены, и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя просто зрителем, просто девушкой на свидании.

Потом уютное кафе с ароматом свежей выпечки и травяного чая. Мы болтали обо всём на свете, и я с удивлением обнаружила, что мне есть, что рассказать о работе — конечно, тщательно фильтруя детали. Я говорила о коллегах, о проектах, и это звучало так… нормально.

И наконец — кульминация вечера. Небольшая галерея, где проходила выставка того самого художника-графика, на которую я безуспешно пыталась купить билет последние два месяца.

— Как ты узнал? — прошептала я, замирая на пороге.

— Ты упомянула его имя в парке, помнишь? — улыбнулся Марк. — Сказала, что обожаешь его работу с тенями. Я запомнил.

Я была на седьмом небе. Я провела в залах почти два часа, в полном восторге, комментируя каждую работу, а Марк слушал меня с тем самым внимательным, заинтересованным выражением лица, которое сводило меня с ума.

Единственным напоминанием о моей другой жизни были короткие сообщения каждый час.

«Театр, всё ок»

«Кафе, едим круассаны»

«Галерея, я в раю!»

На каждое сообщение почти мгновенно приходил ответ от Иветты:

«Хорошо. Не ешь много сладкого.»

«Круассаны — это мусор. Но ладно.»

«Твои рисунки лучше.»

И где-то на периферии сознания мне иногда чудилось что-то знакомое. Мелькнувшая в толпе у театра тёмная куртка, похожая на ту, что носил один из людей Рея. Или силуэт высокого мужчины, отразившийся в витрине напротив галереи, который исчез, стоило мне обернуться. Но это были лишь тени, мимолётные и ненавязчивые. Если за нами и следили, то делали это с высочайшим профессионализмом, не нарушая ни на секунду иллюзии полной свободы.

Вечерний воздух стал по-настоящему холодным, и я непроизвольно ежилась, стараясь прижаться к Марку чуть ближе. Мои пальцы, переплетённые с его пальцами, были ледяными.

— Ты замёрзла, — констатировал он, останавливаясь и снимая свою куртку, чтобы накинуть мне на плечи. Запах его одеколона, смешанный с теплом его тела, окутал меня, и стало чуть теплее.

— Всё нормально, — попыталась я возразить, но зубы предательски застучали.

Марк покачал головой, его лицо в свете фонаря выражало заботу.

— Нет, не нормально. Слушай, моя квартира совсем рядом. Давай зайдём, согреемся? Я приготовлю чай, какой-нибудь согревающий, с имбирём и мёдом. А потом я вызову такси и лично отвезу тебя до дома. Обещаю.

Предложение повисло в воздухе. Мысль о тёплом, уютном пространстве, о чашке чая в руках была невероятно соблазнительной. Но другой, более осторожный внутренний голос напоминал мне о правилах, о том, что меня ждут отчёты, что за мной, возможно, следят.

Однако сегодняшний вечер был таким идеальным. Таким нормальным. И я так устала от постоянной настороженности. Я посмотрела на его искреннее, открытое лицо и почувствовала, как последние остатки сопротивления тают.

— Только на чашечку чая, — сдалась я, улыбаясь. — И потом сразу домой.

— Конечно, — он сияюще улыбнулся в ответ и, крепче сжав мою руку, повёл по освещённым улицам.

Его квартира оказалась такой, какой я себе её и представляла: небольшой, но уютной студией с книжными полками до потолка, гитарой в углу и приглушённым светом торшера. Пахло кофе, деревом и чем-то ещё, чисто его.

Пока он хлопотал на крохотной кухне, грея воду и нарезая имбирь, я сидела на диване, закутавшись в его куртку и плед, и чувствовала, как дрожь, наконец, отступает, сменяясь приятной, ленивой истомой. Это был тёплый, живой, человеческий мирок. И мне в нём было так хорошо. Я тихонько достала телефон и отправила быстрое сообщение Иветте:

«Зашла к Марку погреться, пьём чай. Скоро выезжаю».

Ответ пришёл почти мгновенно, и я мысленно похвалила себя за предусмотрительность.

«Чаем. Только чаем. И чтобы через час ты была дома. Или я сама за тобой заеду. С чайником».

Я усмехнулась про себя, представляя, как Иветта в своём идеальном платье и на каблуках врывается в эту уютную квартирку с чайником в руке. Нет, уж лучше я сама. Марк принёс две большие кружки с дымящимся золотистым чаем. Мы сидели рядом, пили горячий, согревающий напиток, и разговаривали обо всём подряд, и я понимала, что этот простой момент — возможно, самый ценный подарок за весь вечер. И пусть где-то там, на улице, возможно, притаилась тёмная машина с одним из подчинённых Рея, здесь, в этом тепле, его существование казалось далёким и почти нереальным.

Я, разгорячённая чаем и уютной атмосферой, рассказывала, размахивая руками. Говорила о своих тайных зарисовках, о том, как пыталась поймать угрюмую сосредоточенность Григория, охраняющего вход, и о том, как Рейвер, этот громила, спас неловкого стажёра от моего праведного гнева из-за украденного обеда.

— Представляешь, этот новый стажер чуть не плакал, прося прощения за обед, а Рейвер его за шиворот вытащил из-под стола, где он спрятался, как котёнка, — смеялась я. — А потом принёс мне пасту с трюфелями, будто это могло всё исправить!

Марк слушал меня, улыбаясь, его взгляд был тёплым и приглушённым. Он смотрел на моё оживлённое лицо, на тени, которые отбрасывали мои ресницы на щёки в мягком свете гирлянд. В какой-то момент моя прядь волос выскользнула из-за уха и упала на лицо.

Марк не сказал ни слова. Просто мягко, почти невесомо, протянул руку и убрал непослушную прядь, заправив её мне за ухо. Его пальцы на мгновение задержались на щеке, и это прикосновение было обжигающе тёплым и невероятно нежным. Я замолкла, смех застыл на губах. Воздух в комнате внезапно стал густым и сладким, как мёд. Я почувствовала, как учащённо забилось моё сердце.

Марк медленно наклонился ко мне. Его движение было неторопливым, давая мне время отстраниться, но я не двигалась, заворожённая. Дыхание мужчины коснулось моих губ раньше, чем губы. Первый поцелуй был лёгким, вопросительным, почти невесомым прикосновением. В нём была вся нежность этого вечера, всё накопленное напряжение последних недель.

Я ответила ему, губы дрогнули под его губами. Я подняла руку и коснулась его щеки, чувствуя лёгкую щетину под пальцами. И тогда поцелуй изменился. Он стал глубже, увереннее, но не менее нежным. В нём не было спешки, только медленное, внимательное изучение. Свет гирлянд мерцал за закрытыми веками, смешиваясь с теплом, которое разливалось по всему телу, согревая куда лучше любого чая. В этом полумраке, в этом маленьком уютном мире, существовали только мы двое, а всё остальное казалось далёким и не имеющим значения сном.

Идиллию разорвал резкий, настойчивый звонок. Я вздрогнула, оторвавшись от поцелуя. На экране телефона горело имя «Иветта». Я с раздражением сбросила вызов, чувствуя, как закипает ярость от этого вторжения.

— Всё в порядке? — тихо спросил Марк, его дыхание всё ещё было сбитым.

— Сейчас будет, — прошептала я, мои пальцы быстро забегали по экрану. Я написала Рейверу, зная, что он единственный, кто сможет обуздать тревогу Иветты.

«Рей, я остаюсь у Марка. Всё хорошо. Утром поеду прямо на работу. Для успокоения Иветты можешь прислать за мной машину и сменную одежду к 8 утра. Угомони её, пожалуйста».

Отложила телефон и, прежде чем Марк успел что-то сказать или помочь мне подняться, снова притянула его к себе, возобновив поцелуй. На этот раз в моих движениях была не только нежность, но и дерзкая решимость, вызов тому, кто посмел прервать этот момент.

— Я… я думал, ты собираешься уходить, — проговорил он, когда у нас снова перехватило дыхание.

— Нет, — твёрдо сказала я, глядя ему прямо в глаза. Мои пальцы вцепились в ткань его рубашки. — Я остаюсь. Если, конечно, ты не против.

В ответ он только глубже притянул меня к себе, и его поцелуй стал тем самым ответом, который был нужен. Телефон молчал. Иветта, должно быть, получила моё сообщение. Я позволила себе полностью погрузиться в настоящее, в тепло его рук, в мерцание гирлянд и в тишину, нарушаемую лишь нашим дыханием. Впервые я чувствовала, что сама строю свою жизнь, и это ощущение было слаще любого поцелуя.

Раннее утро застало меня в тёплых объятиях Марка. Он ещё спал, его дыхание было ровным и спокойным, а рука лежала на моей талии. Осторожно, чтобы не разбудить его, я приподнялась на локте и потянулась к телефону на прикроватной тумбочке. Экран светился уведомлением от Рейвера.

«Машина в 8. Одежда и завтрак внутри. Не опаздывай»

Уголки губ дрогнули в улыбке. Предсказуемо и эффективно. Ни намёка на осуждение или любопытство, лишь деловой подход к моей просьбе.

Я бесшумно выскользнула из-под руки Марка и из-под одеяла. Прохладный воздух комнаты заставил поёжиться. Бросив последний взгляд на спящего Марка, я на цыпочках направилась в душ.

Струи тёплой воды смыли остатки сна и… следы его прикосновений. Я стояла, закрыв глаза, наслаждаясь непривычным ощущением, когда вдруг дверь душа тихо открылась.

— Место занято, — улыбнулась я, не оборачиваясь, узнав его присутствие по лёгкому изменению воздуха.

— Я как раз проверю, насколько занято, — его сонный, хриплый голос прозвучал прямо у меня за ухом, а сильные руки обхватили меня за талию.

И всё закружилось снова. Вода, пар, прикосновения, ставшие теперь знакомыми, но от этого не менее волнующими. На этот раз не было спешки, только медленное, почти ленивое исследование, прерываемое поцелуями, которые казались слаще, чем накануне, потому что теперь мы знали вкус друг друга.

Позже, уже одетая в свежую, идеально подобранную кем-то из свиты Иветты одежду, я стояла у двери. Марк, в одних джинсах, с взъерошенными волосами, смотрел на меня.

— Уверена, что не нужно тебя подвезти? — спросил он, поправляя воротник блузки.

— Лучше не надо, — покачала головой я, с любопытством заглядывая в бумажный пакет с завтраком. Пахло кофе и свежей выпечкой. — Меня уже ждут. Но… сегодня после работы? У меня будет пара свободных часов.

— Я заеду за тобой, — Марк улыбнулся той самой улыбкой, тёплой и открытой, что свёла меня с ума с самого начала. Он наклонился и поцеловал коротко, но твёрдо, как обещание.

— До вечера, — прошептала я в ответ, выскальзывая за дверь.

Спускаясь в лифте, я чувствовала странную смесь лёгкости и трепета. В груди пела какая-то безумная птица, а на губах всё ещё жило прикосновение его губ. Мир за окном машины казался ярче, а будущее — внезапно распахнувшимся настежь. И пусть впереди ждала башня из стекла и стали, древние существа и их тайны, сейчас я была просто девушкой, у которой было свидание вечером. И это перевешивало всё.

Машина плавно катила по утреннему городу, и я, прикрыв глаза, всё ещё мысленно возвращалась к тёплым объятиям, к струям душа и его смеху. В руках сжимала бумажный стаканчик с ароматным кофе из того самого пакета. Казалось, ничто не может омрачить это утро.

Это произошло внезапно и с оглушительным грохотом.

Удар пришёлся сбоку. Мир перевернулся в какофонии скрежета металла, звонкого хруста разбитого стекла и оглушительного автомобильного гудка. Меня резко дёрнуло вперед, ремень безопасности врезался в плечо, а голова с силой ударилась о боковую стойку кузова.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем меня накрыла волна тошнотворной боли. В висках застучало, в ушах зазвенело. Перед глазами зарябили тёмные пятна, и всё поплыло. Я почувствовала тёплую струйку, сползающую по виску.

Где-то вдали, словно под водой, доносились приглушённые крики, звук бегущих ног. Дверь со скрипом открылась, и чьи-то руки потянули меня наружу.

— …дышит! — кто-то кричал. — Скорее грузите её! Водителя в расход.

Я попыталась сфокусировать взгляд, но мир расплывался. Видела перекошенное лицо водителя, смотревшее на меня в ужасе, осколки стекла, сверкающие на асфальте. Последнее, что я запомнила — это холодный асфальт под щекой и навязчивую мысль, что не доехала. И где-то там, в телефоне, лежало неотправленное сообщение Марку, что я благополучно добралась.

А потом сознание окончательно отключилось, оставив лишь боль и нарастающий гул сирены, врывавшийся в беспросветную тьму.

В кабинете Рейвера царило утреннее спокойствие, нарушаемое лишь тихим гулом компьютера. Он набрал номер Алисы, ожидая услышать её победный доклад о успешно проведённой ночи. Вместо этого в трубке отдавались ровные, пустые гудки.

Нахмурившись, он положил трубку. «Наверное, в душе», — мелькнула мысль. Но что-то ёкнуло внутри — смутное, неприятное предчувствие.

Через пятнадцать минут, когда Алиса всё ещё не вышла на связь, он позвонил снова. И снова. И снова.

— Чёрт возьми, где она? — проворчал он, вставая из-за стола.

Он вышел в смежный кабинет, где Иветта, с идеальной осанкой, просматривала утренние отчёты. На её столе стоял хрустальный стакан с водой.

— Алиса не отвечает, — коротко бросил Рейвер.

Иветта не подняла глаз от монитора.

— Наслаждается утренней ленью в обществе своего нового возлюбленного, не сомневайся.

— Она должна была быть в пути. Я послал за ней машину.

Это заставило Иветту оторваться от экрана. Её глаза встретились со взглядом Рея. В воздухе повисло молчание, напряжённое и тяжёлое.

— Позвони водителю, — приказала она, и в её голосе впервые зазвучали стальные нотки.

Рейвер тут же набрал номер. Гудки. Снова и снова. Его лицо стало каменным.

— Не берёт трубку. Но он написал мне, что она села в машину, и они выдвигались в офис. Это было сорок минут назад.

Иветта медленно поднялась с кресла. Её пальцы сжали хрустальный стакан так, что костяшки побелели.

— Найти их. Сейчас же.

Она с силой швырнула стакан в каменную стену. Хрусталь разлетелся с оглушительным, похожим на выстрел, треском, осколки и вода разлетелись по комнате.

— Они посмели, — прошипела она, и её глаза загорелись холодной яростью. — Если они тронули её…

Рейвер уже не слушал. Он мчался по коридору, набирая номер своей команды, его голос гремел, отдавая приказы:

— Все на ноги! Проследить последний сигнал с телефона Алисы и с телефона водителя! Поднять все камеры по маршруту! Я хочу знать, где эта машина, сейчас же!

Тихий утренний покой в «Aeterna Arcis» был взорван. Сотрудники, люди и вампиры, замирали, видя, как мимо них вихрем проносится Рейвер, а из кабинета Иветты доносится ледяная, безмолвная ярость, страшнее любого крика.

Они знали: с Алисой что-то случилось. И на этот раз это не было паникой или несчастным случаем. Это пахло засадой. И тихий, шаткий мир с охотниками треснул по швам.

Рейвер уже нашёл в базе данных номер Марка. Его палец замер над кнопкой вызова, когда экран телефона осветился новым сообщением. Неизвестный номер. Предчувствие беды сжало его горло ледяной хваткой.

Он открыл сообщение.

И мир остановился.

На экране была Алиса. Она сидела на металлическом стуле, привязанная верёвками, её голова бессильно склонилась на грудь. Светлая прядь волос слиплась от запёкшейся крови на виске, та самая, что он видел утром такой живой и шелковистой. Лицо было бледным, в ссадинах и грязи. Её любимая блузка, та самая, что он прислал ей утром, была порвана на плече, обнажая синяк. Но самым ужасным были не физические повреждения. Это была поза полной безнадёжности, разбитости, словно из неё вынули всю её яростную, упрямую жизненную силу.

По телу Рея прошла волна оглушающей ярости, такой всепоглощающей, что он на мгновение ослеп. Его пальцы с такой силой сжали телефон, что стекло затрещало.

В этот момент телефон завибрировал. Тот же неизвестный номер.

Рейвер поднёс аппарат к уху. Он не сказал ни слова. Просто слушал.

— Рейвер, — раздался в трубке голос. Он был искажён, механически изменён, сквозь него пробивался неприятный электронный шип. — Рад, что ты на связи. Кажется, мы нашли одну из ваших… игрушек. Очень нежную. Очень хрупкую.

Рейвер молчал. Он дышал ровно, выжидая, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь.

— Она ещё жива, — продолжил голос, и в его тоне слышалось сладострастие. — Пока. Но её жизнь зависит от одного звонка. От одной встречи.

Пауза, рассчитанная на то, чтобы вызвать страх.

— Мы хотим поговорить с вашим Мастером. Только с ним. Лично. Никакой свиты, никаких войск. Он приходит один. В месте, которое мы укажем. Если мы увидим хоть тень… — голос стал сладким, как яд, — …мы пришлём вам её по кусочкам. Начиная с пальцев. Я слышал, она рисует? Жаль.

Связь прервалась.

Рейвер несколько секунд стоял не двигаясь. Затем он медленно, с нечеловеческим усилием воли, опустил телефон и обернулся. Иветта стояла в дверях, её лицо было белее мрамора. Она видела фото на его экране.

— Кто? — одно-единственное слово вырвалось у неё, и оно было острее любого клинка.

— Они требуют встречи с Мастером, — голос Рея был низким, хриплым, едва сдерживаемым рёвом. — В обмен на неё. В одиночку.

Иветта замерла. Её глаза, полные ужаса, встретились с его — горящими яростью. Впервые за многие столетия перед ними стоял выбор, у которого не было правильного ответа. Пожертвовать своим лидером? Или пожертвовать той, что стала для них чем-то большим, чем просто человеком?

Телефон Рейвера вибрировал, настойчиво и неуместно, отвлекая от леденящего душу выбора. На экране горело имя «Марк». Рейвер сжал аппарат так, что чуть не раздавил его. Каждая клетка его тела требовала игнорировать этот звонок, но холодный расчётливый ум взял верх. Этот мальчик мог что-то знать.

— Что? — его голос прозвучал, как скрежет камней, когда он принял вызов.

— Рейвер? Это Марк! — в трубке звучала отчаянная паника. — Алиса… она не отвечает! Я… я ехал на работу и увидел… увидел её машину! Тот самый чёрный автомобиль! Он весь разбит, перевёрнут! И вокруг полиция, скорая…

Голос Марка дрожал, переходя почти на шёпот.

— Я спросил… один человек сказал, что видел, как из машины вытащили девушку. Без сознания, всю в крови… Её куда-то увезли! Какие-то люди в другой машине! Рейвер, что происходит?! Где Алиса?!

Рейвер закрыл глаза. Картина выстраивалась стремительно и безжалостно. ДТП было не случайностью. Это была засада. Чистая, отлаженная работа. Забрать её, пока она была уязвима, без защиты.

— Марк, — голос Рея потерял сталь, в нём появилась опасная, звериная мягкость. — Слушай меня очень внимательно. Уйди оттуда. Сейчас же. Забудь, что ты видел. Забудь, что звонил мне.

— Но Алиса!.. — в голосе Марка слышались слёзы. — Мы должны что-то делать! Надо вызвать полицию,…

— НЕТ! — рык Рея прозвучал так, что, казалось, задрожали стены. Он тут же овладел собой, продолжая тише, но с неоспоримой угрозой. — Никакой полиции. Ты ничего не видел. Ты ничего не знаешь. Если ты хоть на шаг отступишь от этих указаний, ты станешь следующей мишенью. И я не смогу тебя защитить. Ты понял меня?

Из трубки доносилось лишь тяжёлое, прерывистое дыхание.

— Марк. Ты её любишь? — внезапно спросил Рейвер.

— Да, — ответ шёпотом, но в нём слышалась бездна отчаяния. — У меня есть связи. Я могу помочь. Наша семья…

— Тогда дай мне её найти. И сиди тихо. Как мышь. Это единственный способ дать ей шанс.

Не дожидаясь ответа, Рейвер разорвал соединение. Его взгляд встретился с взглядом Иветты. В её глазах он прочёл то же решение, что созрело и в нём.

— Они сыграли на нашем чувстве к ней, — сипло проговорил Рейвер. — Они знали, что мы не оставим её. Они хотят Мастера.

— Они получат его, — холодно ответила Иветта, её пальцы сжали край стола, оставляя вмятины в дереве. — Но они не знают, с кем связываются. Мы идём на встречу. И мы уничтожим их всех. До последнего.

Рейвер кивнул, его лицо стало маской беспощадной решимости. Они шли на сделку с дьяволом. Но дьяволом в этой игре были они. И похитители только что подписали себе смертный приговор, даже не осознавая этого.

Марк мчался по улицам, не замечая ни светофоров, ни пробок. В ушах стоял оглушительный гул, а перед глазами так и маячили разбитое стекло и пустой салон машины. Слова Рея «сиди тихо, как мышь» горели в мозгу. Но он не мог сидеть, сложа руки. Не тогда, когда с Алисой явно случилось что-то ужасное.

Он рванул не к себе, а в фамильное поместье — большой, старый, мрачноватый дом на окраине города, где жил его дед и откуда велись все их «семейные дела». Подъезжая, он сразу заметил неладное. У ворот и по периметру дома сновало небывалое количество охраны. Суровые мужчины с каменными лицами и неестественно бдительными взглядами. Воздух был густым и напряжённым, словно перед грозой.

Марк влетел в дом, почти не отвечая на кивки прислуги. Он искал деда. Или дядю Сашу. Но дяди нигде не было видно.

— Дедушка? — он распахнул дверь в кабинет, но тот был пуст.

Пробегая по длинному коридору, ведущему в библиотеку, он замер, услышав приглушённые голоса из-за полуоткрытой двери в курительную комнату.

— …глава сказал, что это наш шанс. Мы получили их ахиллесову пяту, — доносился один голос.

— Но договор… Нарушим перемирие, — сомневался другой.

— Договор? С этими тварями? — первый голос фыркнул. — Александр Николаевич наконец-то захватил их игрушку, их любимого человечка. Теперь они будут танцевать под нашу дудку. С вампирами будет покончено. Раз и навсегда.

Лёд пробежал по спине Марка. Игрушка. Любимый человечек. Это могла быть только Алиса. Его дядя… его дядя был тем, кто её похитил. Он использовал её как приманку для вампиров. Марк отшатнулся от двери и почти бегом кинулся обратно, вглубь дома, в зимний сад, где его дед, Николай Игнатьевич, обычно пил утренний чай.

Старик сидел в кресле-качалке, неподвижный, глядя на цветущую орхидею. Его лицо, испещрённое морщинами, было серьёзным и усталым.

— Дедушка, — выдохнул Марк, подбегая к нему. — Я знаю. Я знаю, кто мы. Охотники. И я знаю, что мама с папой… возможно, погибли от их рук.

Старик медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было удивления, лишь глубокая, вековая печаль.

— Но сейчас… прямо сейчас… дядя Саша похитил невинную девушку! Алису! Она не имеет к этому никакого отношения! Она просто… она просто человек, который мне дорог! И он использует её, чтобы выманить вампиров! Он нарушил договор!

Марк схватился за спинку кресла, его пальцы побелели.

— Мы не можем допустить этого! Мы не можем быть теми, кто убивает невинных! Мама и папа… они бы этого не хотели! Я в этом уверен!

Николай Игнатьевич тяжело вздохнул. Он отставил чашку.

— Саша… всегда был горяч. Полон ненависти. После смерти твоих родителей… он поклялся истребить их всех. Договор для него — лишь бумага.

— Но мы лучше этого! — голос Марка дрогнул. — Мы должны быть лучше! Пожалуйста, дедушка. Её жизнь в наших руках. Я не могу позволить ему убить её. Я не могу потерять её из-за этой старой войны!

Он смотрел в глаза старому охотнику, вкладывая в свой взгляд всю свою боль, страх и любовь к Алисе. Он бросал вызов не просто деду, а целой семейной традиции, вековой ненависти. И от ответа старика зависело не только будущее Алисы, но и его собственная душа.

Николай Игнатьевич смотрел на взволнованное лицо внука, и в его старых, усталых глазах отразилась тяжесть многих лет. Он медленно покачал головой, и в этом жесте была не столько печаль, сколько горькая беспомощность.

— Ты прав, Марк, — его голос был тихим, словно шелест старых страниц. — Мой дед, твой прадед, скрепил кровью тот договор. Не из любви к ним, нет. Из понимания, что бесконечная война поглотит обе стороны. Мы дали слово: не поднимать руку на нелюдей по прихоти. Они поклялись не охотиться без нужды и уважать наши границы. Это перемирие… это то, что спасло наш род от исчезновения, а город от кровавой бойни.

Он с трудом поднялся с кресла, опираясь на трость.

— Но я… я уже давно лишь тень у власти, мальчик мой. Бумажный тигр. Реальная сила, все нити… они давно в руках твоего дяди. Александр… он видит в договоре лишь слабость. Он считает, что прадед предал наше дело, заключив мир с монстрами. Смерть твоих родителей… — голос старика дрогнул, — лишь разожгла в нём ненависть, которую я не в силах была сдержать.

Он подошёл к окну, глядя на охрану, расставленную его же сыном.
— Он нарушил не просто закон. Он нарушил клятву, данную нашими предками. Охотиться на невинную человеческую девушку, использовать её как разменную монету… — Старик с силой стукнул тростью о пол. — Это бесчестие! Это низость, недостойная звания охотника!

Старик повернулся к Марку, и в его глазах внезапно вспыхнул отблеск былой решимости.

— Но я не могу остановить его, Марк. Мои приказы уже ничего не значат. Охрана подчиняется ему. Все здесь — его люди.

Марк почувствовал, как надежда уходит сквозь пальцы.

— Значит… мы ничего не можем сделать?

— Я не могу, — поправил его дед. Он подошёл к старому дубовому шкафу, отодвинул потайную панель и достал оттуда небольшой, но массивный ключ. — Но ты можешь. Ты должен.

Он протянул ключ Марку.

— Это ключ от старого охотничьего убежища в промышленной зоне. Там есть оружие. Доспехи. Всё, что может понадобиться. Александр считает его заброшенным. — Он посмотрел на внука. — Ты хочешь спасти её? Тогда забудь о приказах. Забудь о долге перед семьёй. Руководствуйся долгом своей совести. Ты должен остановить его. Не ради вампиров. Ради неё. И ради души нашей семьи, которую твой дядя готов погубить в слепой ярости.

Марк сжимал в руке холодный металл ключа. Это был не просто ключ от убежища. Это был ключ к его собственному выбору. Путь теперь был ясен: он должен был пойти против своей крови, своей семьи, чтобы спасти ту, кого любил. И чтобы вернуть своей семье честь, которую его дядя растоптал.

Глубоко в недрах башни «Aeterna Arcis», в кабинете Мастера, царила тишина, более громкая, чем любой взрыв. Воздух был тяжёл от древней власти и принятия неизбежного.

— Это ловушка, — произнесла Иветта, её голос был холоден, как лезвие ножа. Она стояла прямо, но пальцы, сжимавшие спинку кресла, выдавали напряжение. — Очевидная и примитивная. Они знают, что мы её не оставим.

— Они знают больше, — мрачно добавил Рейвер. Он не сидел, а стоял у стены, словно тигр в клетке, готовый в любой момент сорваться с цепи. Его взгляд был прикован к фотографии на столе — к изображению избитой, связанной Алисы. — Они знают, что она для нас не просто человек. Они используют нашу… слабость.

Мастер сидел в своём кресле, его лицо было непроницаемой маской. Века научили его бесстрастию. Но сейчас, глядя на тот снимок, в его каменном сердце что-то шевельнулось. Нечто острое и давно забытое.

— Сотни лет, — тихо начал он, и его голос прозвучал как отдалённый раскат грома, — я наблюдал за тем, как наш род медленно угасает в этой вечной ночи. Мы стали тенями, хранителями ритуалов и холодной логики. Мы забыли, что значит… чувствовать.

Он поднял взгляд, и его тёмные глаза встретились сначала с взглядом Иветты, потом Рея.

— До неё. До этой «маленькой боевой девочки», как ты её назвал, Рейвер. — На его губах дрогнуло подобие улыбки. — Если бы на её месте был кто-то другой, я бы не колебался. Я бы принёс жертву во имя сохранения баланса и избежания войны. Разум превыше всего.

Он медленно встал, и его тень, удлинившись, поглотила половину кабинета.

— Но она показала нам самих себя. Не монстров, не богов, а… одиноких существ, застрявших во времени. Она вернула нам отблеск того, что мы утратили. Ярость. Страсть. Жизнь. — Он посмотрел на рисунок, прислонённый к стене — тот самый, с разбитым кубком и одинокой скалой. — Она разбудила во мне нечто, что я считал мёртвым. И за это… за эту дерзость… я не позволю им её сломать.

Решение витало в воздухе, осязаемое и окончательное.

— Значит, мы идём, — заключила Иветта, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, что видела на рисунке Алиса. Не страх, а решимость.

— Мы идём, — подтвердил Рейвер, и его зубы на мгновение обнажились в зверином оскале. — Но это будет не сдача. Это охота. Они думают, что тянут на крючке старую, уставшую рыбу. Но они не знают, что в воду вошёл левиафан.

Мастер кивнул.

— Они хотят встречи со мной? Они её получат. Но на наших условиях. На нашей территории. Мы выберем поле боя. — Его взгляд стал острым, как бритва, стратегический ум уже просчитывал варианты. — Они нарушили договор первыми. Они похитили человека под нашей защитой. Это даёт нам право на ответ.

Он повернулся к окну, к ночному городу, лежавшему у его ног.

— Готовьте всё. Мы идём за нашей художницей. И мы напомним этим охотникам, почему наш род пережил тысячелетия. Не потому, что мы прятались в тени. А потому, что мы — сама тень. И когда тень решает нанести удар, света не остаётся ни для кого.

Заброшенный заводской цех был похож на ржавые внутренности мёртвого исполина. Воздух был густым от пыли, запаха машинного масла и старой стали. Сквозь разбитые стеклянные панели в крыше пробивались бледные лунные лучи, выхватывая из мрака призрачные очертания конвейеров и станков.

И в самом центре этого металлического кладбища, под огромным, застывшим молотом пресса, стоял одинокий металлический стул.

На нём сидела Алиса. Её руки и ноги были грубо привязаны к холодному металлу верёвками, впивавшимися в кожу. Голова бессильно склонилась на грудь. По её лицу из рассечённой брови медленно стекала струйка крови. Капля за каплей она падала на пыльный бетонный пол, образуя маленькое, почти чёрное в полумраке пятно. Она была без сознания, её дыхание поверхностно и прерывисто.

В нескольких метрах от неё, в позе нарочитой небрежности, располагался Александр. Он развалился на чистом, явно специально принесённом сюда кожаном диване, словно был в своей гостиной. В руке он лениво покачивал бокал с коньяком. Его фигуру окружало кольцо вооружённых до зубов людей — не просто охранников, а профессионалов с пустыми глазами, чьи взгляды методично сканировали тени цеха. Они стояли не кучкой, а были стратегически расставлены между станками, создавая смертельную зону перекрёстного огня.

Александр поднял бокал, словно собираясь с кем-то чокнуться.

— Скоро, моя дорогая, — произнёс он тихо, глядя на бесчувственную Алису. — Скоро твои друзья придут за тобой. И мы наконец-то сведём старые счёты. Наши предки были слишком мягки, заключая свои договоры. Война — единственный язык, который понимают эти твари.

Александр отпил коньяк, его бледные глаза блестели в полумраке холодным, почти фанатичным светом. Вся сцена была выверена до мелочей: идеальная ловушка, приманка в центре, и паук, ждущий в уютном коконе стали и мышечной силы. Он ждал. И знал, что они придут. Потому что иначе они перестали бы быть теми, кем были. А он сомневался, что тысячелетние привычки можно изменить ради одной-единственной человеческой жизни.

Тишину цеха нарушал лишь мерный, гипнотический звук: кап… кап… кап… — кровь Алисы, отсчитывающая секунды до начала бойни.

С оглушительным скрежетом ржавых петель массивные ворота цеха медленно распахнулись, впуская внутрь кромешную тьму ночи. И из этой тьмы, словно материализовавшись из самой субстанции теней, вошли трое.

Впереди шагал Мастер. Его высокая, прямая фигура в тёмном пальто казалась незыблемым монолитом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, веками отточившем бесстрастие до совершенства. Его шаги были беззвучными, а взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по цеху, мгновенно считывая расстановку сил, позиции каждого наёмника, и наконец, остановился на неподвижной фигурке Алисы. В его глазах не было ни гнева, ни страха, лишь холодная, безраздельная уверенность хищника, оценивающего обстановку перед решающим броском.

Слева от него, чуть отступив назад, двигалась Иветта. Её осанка была безупречной, словно она шла по красной дорожке, а не по пыльному бетону заброшенного завода. Её узкое чёрное платье облегало фигуру, не стесняя движений. Но если Мастер был льдом, то Иветта — это ледяной шторм, готовый обрушиться в любую секунду. Её подбородок был гордо поднят, а тонкие губы сжаты в одну черту. Её глаза, холодные и яркие, как лезвия, были прикованы к Александру, и в них пылала такая немая, сконцентрированная ярость, что, казалось, воздух вокруг неё должен трещать от статического напряжения. Каждый её жест, каждый вздох были наполнены смертоносной грацией.

И замыкал их Рейвер. Он шёл, как большой зверь, выпущенный из клетки. Его плечи были напряжены, мощные руки слегка согнуты в локтях, готовые в любой миг превратиться в оружие. На его лице не было ни маски спокойствия, ни аристократической холодности. Он был воплощением чистой, необузданной агрессии. Его горящий взгляд скользнул по Алисе, и по его скуле пробежал нервный тик. Рейвер облизнул губы, и в этом жесте не было ничего человеческого — только голодный оскал хищника, который вот-вот сорвётся с цепи. Он дышал глубоко и шумно, ноздри раздувались, словно он уже чуял запах крови — но не её, а крови тех, кто посмел к ней прикоснуться.

Они остановились в нескольких десятках метров от дивана Александра. Тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем крови, стала ещё громче, ещё невыносимее.

Александр медленно улыбнулся, подняв свой бокал в их сторону.

— Вовремя, — произнёс он, и его голос эхом разнёсся по пустому цеху. — Я начал бояться, что вы не цените нашу… общую знакомую.

Но его слова повисли в воздухе, не достигнув цели. Их не интересовали его речи. Они пришли не для переговоров. Они пришли за своим. И вид их говорил об этом громче любых слов.

Голос Мастера прозвучал в ответ, низкий и безразличный, словно скрежет камней под землёй. Он не повышал тона, но каждое слово обладало весом веков.

— Мы соблюдали договор, — произнёс он, и его слова повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. — Десятилетия мира. Десятилетия, когда ваши предки и наши могли спать спокойно. Мы сдержали своё слово.

Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по бесчувственной фигуре Алисы, но не задержался на ней. Он вернулся к Александру, и в нём не было ни капли эмоций.

— Эта смертная не обращена. Ей дан лишь кров и работа под нашей защитой. Она не представляет для вас угрозы. Её похищение… — он сделал едва заметную паузу, — это акт несанкционированной агрессии. Нарушение вами же установленных правил.

Он выдержал паузу, давая этим словам просочиться в сознание охотников, заставить их усомниться.

— Мы пришли не для войны. Мы пришли восстановить статус-кво. Отдайте её нам, и мы покинем это место. Конфликт будет исчерпан.

Это была не просьба. Это был ультиматум, облечённый в форму дипломатии. Он предлагал им лазейку, шанс избежать того, о чем все в цеху знали — неминуемой бойни. Он говорил с ними, как с разумными существами, а не с дикими зверями, какими они себя сейчас показали.

Но в его ледяном спокойствии таилась такая мощь, что у нескольких наёмников непроизвольно сжались пальцы на спусковых крючках. Они чувствовали это. Это была не слабость. Это была непоколебимая уверенность силы, которая лишь позволяет другой стороне сделать правильный выбор, прежде чем стереть её с лица земли.

Иветта стояла неподвижно, но её поза говорила: «Соглашайтесь, пока можете». Рейвер же, напротив, всем своим существом излучал разочарование. Он хотел, чтобы они отказались. Он жаждал, чтобы эта бутафорская дипломатия рухнула, и ему дали сигнал превратить этот цех в скотобойню.

Отступление

Пока в центре цеха разворачивалась ледяная драма переговоров, в густой тени под огромным ржавым токарным станком затаился Марк. Он пробрался сюда через полуразрушенный вентиляционный ход, о котором он помнил с детства, когда они с другими подростками из клана играли здесь в войнушку. Теперь он играл по-настоящему.

Марк прижался спиной к холодному металлу, сердце колотилось как бешеное, но дыхание он контролировал, делая его тихим и ровным, как учили в детстве. «Охотник должен быть тенью, должен быть тишиной». Эти уроки, которые он так ненавидел, теперь спасали ему жизнь.

Его взгляд метался между фигурами в центре. Он видел своего дядю, Александра, развалившегося на диване с видом победителя. Видел трёх вампиров — Мастера, чья древняя мощь ощущалась даже на расстоянии; Иветту, от которой веяло смертоносным холодом; и Рея, который выглядел, как живое олицетворение ярости, готовое взорваться в любую секунду.

И он видел её. Алису. Бледную, окровавленную, привязанную к стулу. Каждая капля её крови, падающая на пол, отзывалась в нём острой болью. Марк сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливаются адреналин и ярость. Ярость на дядю, на эту бессмысленную войну, на всю свою семью, которая породила это безумие.

«Я не хочу этого, — проносилось в его голове. — Я не хочу охоты. Я не хочу убивать. Я хочу простую жизнь. С ней».

Мысль об Алисе стала его якорем. Марк видел, как она рисовала, как смеялась, как её глаза сияли, когда она говорила о чём-то, что её волновало. Она была самой живой, самым настоящим из всего, что случалась с ним, настоящим счастьем. И она была связана с ними. С вампирами.

И сейчас, глядя на них, Марк понимал: они пришли за ней. Не как за вещью или оружием. Мастер вёл переговоры. Вёл переговоры за жизнь простой человеческой девушки. Рейвер, этот воплощённый гнев, сдерживался, потому что её жизнь была на кону. В их поведении он видел не холодность монстров, а стратегию и… ответственность.

«Они защищают её. А мой род… мой дядя пытается её убить».

Это осознание перевернуло всё с ног на голову. Пропасть между тем, чему его учили, и тем, что он видел своими глазами, стала непроходимой.

Марк был готов. Готов принять их. Ради неё. Ради того, чтобы видеть её живой и счастливой, он был готов переступить через клятвы своего рода, через вековую ненависть. Он видел в них не врагов, а единственных союзников в этой безумной западне.

Его глаза, привыкшие к темноте, выискивали слабые места в обороне наёмников. Он заметил одного снайпера на галерее, другого за бетонной колонной. Он видел, как пальцы охранников лежат на спусковых крючках. Он был всего один, вооружённый лишь пистолетом и ножом. Но он был их тайной картой. Тенью, которую они не ждали.

Марк затаил дыхание, готовясь к моменту, когда переговоры неизбежно сорвутся. Он не знал, что сможет сделать. Но он знал, что будет действовать. Ради Алисы. Даже если это будет последнее, что он сделает в этой жизни.

Глухой, неприятный смех Александра разорвал напряжённую тишину, эхом отразившись от ржавых стен цеха.

— Перемирие? — он фыркнул, отставив бокал с коньяком. — Вы называете это перемирием? Это трусость! Позорное бегство с поля боя, прикрытое красивыми словами! Мой дед — старый мягкотелый дурак, как и отец, а ваш… ваш «Мастер» просто испугался настоящей войны!

Александр резко поднялся с дивана, его движение было резким, полным презрительной энергии. Он медленно, с театральной неспешностью, направился к привязанной Алисе.

Иветта застыла, превратившись в изваяние изо льда. Только её глаза, сузившиеся до двух ядовитых щелочек, выдавали бушующую внутри бурю. Рейвер издал низкий, похожий на рычание зверя, звук. Его мускулы напряглись так, что казалось, ткань куртки вот-вот лопнет по швам. Он был как пружина, сжатая до предела, готовая в любую миллисекунду сорваться в смертоносном броске.

Александр подошёл к Алисе и грубо схватил её за волосы у виска, там, где запеклась кровь. Он дёрнул её голову назад, заставив запрокинуться. Бледное, безжизненное лицо оказалось подставлено под свет, струящийся с потолка. Капля свежей крови выступила из ранки и медленно потекла по её щеке.

— Смотрите! — его голос гремел, полный торжествующей жестокости. — Ваша «муза»! Хрупкая, беспомощная игрушка! И вы, древние, могучие, приползли по первому зову, как собаки на поводке! Где же ваша великая сила? Где ваше бессмертное достоинство?

Пальцы Александра впились в её волосы.

— Может, она уже мёртва? Хотите проверить?

Это была последняя капля. Воздух зарядился электричеством неминуемой вспышки. Сдерживающая нить, на которой держалось шаткое перемирие, порвалась. Всё теперь зависело от того, кто сделает первое движение: Рейвер, в чьих глазах плескалась слепая ярость, или Иветта, чьё хладнокровие было тоньше лезвия бритвы. И над всем этим царила неподвижная фигура Мастера, в молчании которого копилась мощь грядущей бури.

В цеху наступила мертвая тишина, которую пронзил тяжёлый, глухой звук. Что-то тёмное и бесформенное с грохотом рухнуло с высокой железной галереи, отрикошетило от выступающей балки и растянулось на бетонном полу в луже быстро расползающейся темноты. Это был снайпер. Из его горла торчала рукоятка охотничьего ножа, а алая кровь медленно заливала пыль вокруг.

Александр, всё ещё сжимавший волосы Алисы, замер. Его торжествующая ухмылка сползла с лица, сменяясь шоком и непониманием. Он медленно поднял голову, следуя за траекторией падения.

И увидел его.

На галерее, в том самом месте, где секунду назад был его козырной стрелок, стоял Марк. Его лицо, освещённое косым лучом луны, пробивавшимся сквозь разбитую крышу, было искажено гневом. Не юношеской яростью, а холодной, взрослой решимостью. В его руках был пистолет, ствол которого он уверенно направлял в сторону людей своего же дяди. Его поза, его взгляд — всё кричало об одном: он перешёл границу решения.

— Марк?.. — имя сорвалось с губ Александра, больше похожее на хриплый выдох, полный неверия и нарастающего бешенства. — Что ты… ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, МАЛЬЧИШКА?!

— Я остановил убийцу, дядя, — голос Марка был твёрдым и громким, он звенел в оглушительной тишине цеха. — Тот, кто целится в спину — не воин. Он трус. А я, — его взгляд скользнул по бледному лицу Алисы, и в нём вспыхнула боль, — я не позволю вам убить её. И я не позволю вам развязать бойню из-за своей слепой ненависти.

Он сделал шаг вперёд, к краю галереи, становясь видимым для всех.

— Я знаю, кто я. Я — Марк Игнатьев, сын охотников. Но сегодня… я выбираю свою сторону. И она не с вами.

Это было отречение. Публичное и бесповоротное. Он не просто ослушался — он объявил войну своему клану, своей крови, всему, что составляло основу его жизни до этого момента.

Иветта и Рейвер всё ещё не двигались, но теперь их позы изменились. Шок от неожиданной помощи сменился быстрой переоценкой обстановки. У них появился союзник. Слабый, но находящийся на критически важной позиции. Рейвер оскалился в сторону Александра, и в его ухмылке было уже не только бешенство, но и торжество.

— Кажется, твой щенок укусил тебя за руку, Александр, — сипло бросил он.

Александр, багровея от ярости, отшвырнул голову Алисы и сделал шаг назад, к своей охране.

— Предатель! — его голос взорвался, полный ненависти. — Ты будешь проклят нашим родом! Я убью тебя сам!

Но момент был упущен. Шах и мат, который он готовил вампирам, был разрушен его же кровью. Игра изменилась. И теперь в тёмных углах цеха завязывалась уже совсем другая битва, где линии фронта проходили не только между людьми и вампирами, но и внутри самой семьи охотников.

— УБИТЬ! — проревел Александр, отскакивая за спины своих людей. Его лицо, искажённое яростью от предательства племянника, стало маской чистого безумия.

Прогремели первые выстрелы. Оглушительные, раскатистые, разрывающие тишину цеха. Пули полетели в троих вампиров.

Но то, что произошло дальше, заставило кровь охотников застыть в жилах.

Рейвер даже не пытался уворачиваться. Он шёл навстречу шквальному огню, как демон из преисподней. Пули впивались в его грудь, плечи, но не пробивали насквозь. Они будто застревали в плотной плоти, оставляя кровавые, но неглубокие отметины. Каждое попадание лишь заставляло его вздрагивать, а на его лице расплывалась ещё более широкая, безумная ухмылка. Рейвер был похож на медведя, которого раздражают пчёлы. Он врезался в первую же группу охранников, и началась бойня. Его руки, больше похожие на ломы, с хрустом ломали кости, отшвыривая людей в стороны, как тряпичные куклы.

Иветта исчезла. Она не бежала, она скользила между траекториями пуль, её тёмное платье мелькало в полумраке, как крыло летучей мыши. Её движения были смертельным балетом. Когда очередной охранник попытался в неё прицелиться, Иветта оказалась рядом с ним, её изящная, но невероятно сильная рука с хрустом вывернула его запястье, отбирая оружие. Вторым движением острыми ногтями она распорола ему горло, даже не замедляясь. Она не дралась — она собирала кровавую жатву, беззвучную, эффективную и пугающе красивую.

А Марк в это время спустился с галереи. Он не кричал, не рвался в гущу схватки. Его цель была одна — дядя. Александр, увидев его, с рыком выхватил боевой нож.

— Предатель! Я вырву твое сердце! — закричал он, бросаясь на племянника.

Марк встретил его атаку. Годы тренировок, которые он ненавидел, сейчас оказались как никогда нужными. Он парировал удар, стальной клинок скользнул по его предплечью, оставив глубокую кровоточащую рану. Боль пронзила Марка, но он стиснул зубы. Марк не отступал. Он видел перед собой не родственника, а монстра, который мучил Алису.

— Ты не мой дядя! — сквозь зубы прошипел Марк, уворачиваясь от следующего удара и отвечая коротким, жёстким ударом кулака в челюсть. — Ты чудовище!

Цех превратился в ад. Грохот выстрелов, звон стали, крики боли и рыки Рея слились в оглушительную симфонию насилия. Охранники, несмотря на численное преимущество и оружие, оказались беспомощны перед древней мощью вампиров и яростью преданного сына их же клана. И в центре этого хаоса, привязанная к стулу, всё так же без сознания, находилась Алиса — причина, из-за которой весь этот ад и разгорелся.

Пока цех погружался в хаос — оглушительные выстрелы, яростные крики, рык Рея и молчаливая смерть, которую сеяла Иветта, — Мастер двигался сквозь это безумие, как ледокол сквозь бурные, но беспомощные волны.

Он не ускорял шаг. Не замедлял. Его движение было неотвратимым, как смена времён года. Он шёл прямо к Алисе, и его путь был подобен расступившемуся морю. Ни одна пуля не летела в него. Не потому, что его не видели, а потому, что сама реальность, казалось, отводила от него угрозу. Охранники, которых не скосили ещё Рейвер или Иветта, инстинктивно отступали, натыкаясь на станки, их пальцы замирали на спусковых крючках, парализованные древним, животным страхом, который исходил от этой невозмутимой фигуры. Он был воплощением тишины в эпицентре бури.

Мастер прошёл мимо сцепившихся в смертельной схватке Марка и Александра. Его взгляд скользнул по ним на мгновение, оценивая, но не вмешиваясь. Это была их битва. Его цель была впереди.

Наконец, он остановился перед стулом. Тень Мастера накрыла Алису, словно защитным покровом. Он смотрел на её бледное, испачканное кровью лицо, на неподвижные веки, на ту самую прядь волос, которую когда-то поправил Марк. В его глазах, этих бездонных колодцах памяти, не было ни гнева, ни жалости. Было нечто иное — холодное, безраздельное признание.

Он медленно протянул руку. Его пальцы, длинные и утончённые, не коснулись её кожи. Они прошли в сантиметре от её виска, и струйка крови, сочившаяся из раны, тут же остановилась, будто повинуясь незримому приказу.

Затем рука Мастера переместилась к верёвкам, сковывавшим её запястья. Он не стал их развязывать, а просто провёл пальцем по воздуху над узлом. Плотные волокна с сухим треском лопнули, словно перерезанные невидимым лезвием.

В этот момент Александр, отбросивший на мгновение Марка, с диким рёвом ринулся вперёд, забыв обо всём, кроме ненависти к этому древнему существу, которое так спокойно забирало его приз.

— НЕТ! — закричал он, направляя на Мастера пистолет с серебряными пулями.

Но было поздно. Мастер даже не обернулся. Он уже наклонился, чтобы поднять бесчувственное тело Алисы на руки. Её спасение было не результатом боя. Оно было предрешённым фактом, который Мастер просто пришёл осуществить.

Выстрел так и не раздался.

Прежде чем палец Александра успел дожать спусковой крючок, между ним и Мастером возникла тень. Иветта.

Она стояла, залитая чужой кровью с головы до ног. Алая жидкость заливала её идеальное платье, пятнала шею и подбородок, делая её похожей на демоницу, вышедшую из самого сердца бойни. Но её собственная кожа под этим слоем грязи была безупречно белой и нетронутой. Глаза Иветты пылали холодным, бездушным огнём. В них не было ярости, лишь чистая, концентрированная решимость стереть угрозу в порошок.

Александр на мгновение застыл, шокированный её скоростью и тем, как она бесцеремонно встала на линии огня. Это мгновение стало для него последним.

Иветта двинулась. Её рука метнулась вперёд со скоростью кобры. Её пальцы, сильные, как стальные клещи, впились Александру в запястье руки, держащей пистолет. Раздался отчётливый хруст, похожий на треск ломающейся сухой ветки. Александр издал сдавленный, бессмысленный крик. Пистолет с грохотом упал на пол.

Но Иветта не остановилась. Её движение было плавным, почти танцевальным, и абсолютно безжалостным. Всего одно изящное, сокрушительное движение ногой — и тот же ужасающий хруст раздался уже под коленом Александра. Его нога подкосилась, и он с тяжёлым стоном рухнул на бетон, хватая ртом воздух от шока и невыносимой боли.

Александр лежал у ног Иветты, с переломанной рукой и ногой, беспомощный и униженный. Вся его спесь, всё его величие испарились, оставив лишь жалкое подобие человека. Иветта наклонилась над ним. Её окровавленное лицо было всего в сантиметре от его лица. Её шёпот был сладким, как яд, и холодным, как лёд.

— Никто, — прошипела она, — не поднимет оружие на моего Мастера. И никто не причинит вред тому, кто находится под моей защитой.

Она выпрямилась, оставив Александра корчиться в пыли, и повернулась, чтобы проследить, как Мастер с Алисой на руках невозмутимо покидает поле боя.

Внезапно Александр расхохотался каким-то диким, неестественным смехом, который так же резко оборвался, сменившись хриплым, прерывистым дыханием. Он лежал, сломанный, в луже собственной крови и грязи, но в его глазах всё ещё тлели угольки безумия.

Марк стоял над сломанным дядей, его голос дрожал от напряжения:

— Всё кончено, дядя. Для тебя… для тебя больше нет места в нашем клане. В нашем доме.

— Зря… Зря я тогда проявил слабость! Надо было тебя прикончить… в тот же день, когда я избавился от твоих святых родителей! — дядя снова тот же издал судорожный сумасшедший смешок, который перешёл в болезненный стон. — Ты… ты даже не представляешь, как я сейчас об этом жалею.

Он увидел, как Марк замер, и его ухмылка стала шире. Марк застыл над ним. Слова дяди сначала не дошли до сознания, ударившись о стену шока. Они просто висели в воздухе— чудовищные, невыносимые.

— Что?.. — это был даже не вопрос, а выдох, полный надвигающегося ужаса.

— Да, не смотри на меня так, племянник! Твой отец… он был слабаком! Он отрёкся от своего долга, от своей крови! Он говорил, что война бессмысленна, что нужно жить в этом гнилом перемирии, как соседи! Он ОТКАЗАЛСЯ стать главой и продолжить нашу священную войну!— прошипел Александр, с трудом выплевывая слова сквозь боль, — Он видел в этих тварях нечто большее, чем просто монстров. Он говорил о «балансе», о «сосуществовании». — Александр фыркнул, и из его рта брызнула кровь. — А твоя мать… моя собственная сестра… вместо того, чтобы вразумить его, поддержала! Говорила, что вампиры могут быть полезны, что не все они монстры! Она ПРЕДАЛА нас! Предала свою семью, свою веру!

Марк почувствовал, как подкашиваются ноги. Он отступил на шаг, мир вокруг поплыл.

— Нет… — прошептал он. — Они погибли в аварии… Ты сказал…

— «Авария»? — Александр болезненно улыбнулся. — Удобно, правда? Машина загорелась, ничего не осталось. Ни тел, ни доказательств. Я дал им быструю смерть. Милосердие, которого они не заслуживали. А тебя… тебя я пожалел. Оставил тебе жизнь. И вот благодарность.

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительнее любых выстрелов. Марк смотрел на человека, который был ему как отец, который растил его, учил его… и который убил его настоящих родителей. Всё, что он знал о своей жизни, о своей семье, рухнуло в одно мгновение, рассыпавшись в прах.

По лицу Марка текли слёзы, смешиваясь с потом и кровью, но он их не чувствовал. Внутри него всё замерло, а потом взорвалось.

Он не закричал. Не набросился на дядю с кулаками. Он просто выпрямился. И в его позе, в его взгляде что-то изменилось. Исчезла юношеская неуверенность, осталась только сталь.

— Александр Николаевич Игнатьев, — голос Марка был низким и безжалостным, словно скрежет камней. — От имени клана Игнатьевых, за убийство главы и его супруги, за предательство клятв наших предков и нарушение священного перемирия… ты объявляешься изгоем. Твоя кровь больше не наша кровь. Твоё имя будет вычеркнуто из наших хроник.

Он посмотрел на Иветту и Рея, которые наблюдали за этой сценой с холодным, отстранённым вниманием.

— Он ваш, — сказал Марк, и в его голосе не было ни злобы, ни жалости. Только констатация факта. — Сделайте с ним то, что положено делать с убийцами, нарушившими ваш закон.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь на воющего от боли и бессильной ярости дядю. Он шёл по залитому кровью цеху, и с каждым шагом из него уходил мальчик, которого он знал. А на его месте возникал новый лидер. Лидер, который знал цену миру и цену мести. И который теперь нёс на своих плечах не только память о родителях, но и тяжесть нового будущего для всего своего клана.

Прошёл месяц.

Тихий, почти незаметный для внешнего мира, но невероятно важный для тех, кто его пережил. Алиса выздоровела. Физически — полностью. Шрам на виске затянулся бледной полоской, которую она теперь с лёгкостью маскировала чёлкой. Но куда важнее были невидимые шрамы.

Она больше не вздрагивала, услышав неожиданный грохот мусоровоза за окном. Не замирала сердцем, когда тень прохожего внезапно падала на неё. Не сворачивала с пути, увидев припаркованный чёрный автомобиль, похожий на тот самый. Она научилась дышать ровно, пропуская через себя эхо тех дней, не давая ему парализовать себя.

Всё так же каждое утро она заходила в кофейню и выходила с двумя стаканчиками. Один ставила на столик Григорию, получая в ответ свой ежеутренний, почти невидимый кивок. Поднималась на свой этаж, погружалась в работу. Эскизы, макеты, проекты — всё это снова обрело для неё смысл и цвет.

По вечерам она часто оставалась в апартаментах Иветты. Их общение изменилось. Исчезли колкие шпильки и попытки перевоспитать друг друга. Теперь они могли молча сидеть рядом: Алиса с блокнотом, Иветта с книгой или планшетом. Это было молчаливое принятие, странная, нерушимая связь, возникшая на грани жизни и смерти. Иногда Иветта, не глядя на неё, протягивала чашку того самого «чая», и Алиса так же молча принимала её, зная, что это не просто напиток, а жест, который значил «я здесь, ты в безопасности».

Рейвер стал заходить чаще. Он ворчал, что Алисе нужно «наращивать мышцы, а не водить целыми днями карандашом по бумаге», и однажды даже притащил в её студию набор гантелей, вызвав у Алисы приступ смеха. Она стала подшучивать над ним, рисуя карикатуры то в виде огромного недовольного кота, то в образе «грозного папочки» с игрушечным пистолетом. И что было удивительнее всего — он не рычал в ответ, а лишь фыркал, пряча улыбку, а потом требовал отдать ему оригинал рисунка «для компрометирующего досье».

Жизнь вошла в новую, прочную колею. Она не была прежней — той наивной девушкой, бегущей за шоколадом в ночи. Она стала сильнее. В её глазах появилась глубина, которую не стереть годами спокойной жизни. И её незримыми опорами были те, кого она когда-то боялась. Древний Мастер, чьё молчаливое присутствие было гарантией её безопасности. Ледяная Иветта, чья ярость могла быть обращена в её защиту. И яростный Рейвер, чья преданность оказалась крепче стали.

Она поправилась. И мир вокруг больше не казался ей враждебным. Потому что теперь у неё была своя собственная, пусть и очень необычная, крепость. И её защитники.

Солнечный зимний день был ясным и хрустальным. Воздух звенел от морозной свежести, а с неба, словно перья ангела, медленно и величаво падали первые, по-настоящему зимние, снежинки. Алиса вышла на улицу, кутаясь в свою новую, невероятно тёплую пуховую куртку — подарок от Иветты, сопровождаемый язвительным «чтобы больше не мёрзла и не причиняла нам всем неудобств».

Она шла, не спеша, вдыхая холод и слушая, как под ногами поскрипывает только что выпавший снег. Она наслаждалась простыми ощущениями: холод, щекочущий щёки, вкус снежинки на языке, безмятежная тишина зимнего утра.

Ноги сами понесли её в знакомый парк. Тот самый, где она когда-то рисовала осенний пейзаж с прудом и летящим кленовым листом. Теперь картина была совсем иной.

Пруд, некогда тёмный и отражающий облака, был скован ровным, молочно-мутным льдом. Деревья, всего месяц назад полыхавшие огнём, стояли голые и чёрные, их ветви, как застывшие нервные окончания, тянулись к бледно-голубому небу. Всё было подёрнуто тонким, девственным слоем снега, превращавшим мир в строгую и чистую графику.

Алиса остановилась на том самом месте, где сидела тогда. Всё было иным. И она сама была иной. Она провела рукой в толстой варежке по холодной спинке скамейки, смахнула снег и села.

Она смотрела на замёрзший пруд, на голые деревья, и в её душе было так же спокойно и безмятежно, как в этом зимнем пейзаже. Страх и боль ушли, оставив после себя лёгкую грусть, как воспоминание о прошедшей осени. И благодарность. За жизнь. За тех, кто остался с ней.

Достала из кармана телефон и сделала несколько снимков. Не для соцсетей, а для себя. Как референс. Она уже знала, что нарисует этот зимний, застывший мир. Но на этот раз в картине не будет ни страха, ни одиночества. Только тихая, холодная красота и чувство глубокого, выстраданного покоя.

Алиса сидела на заснеженной скамейке, наблюдая, как ветер играет снежной пылью на льду пруда. Она услышала шаги, приближающиеся к скамейке, но не подняла головы.

— Простите, здесь место свободно? — раздался молодой мужской голос.

На её губах играла лёгкая, привычная улыбка. Она уже мысленно готовила вежливый отказ.

— Спасибо, но у меня уже есть парень, так что место занято, — сказала она, глядя на свои варежки.

Прямо перед её лицом возник картонный стаканчик с дымящимся кофе, от которого тянуло ароматом корицы и карамели — её любимым. Пальцы в варежке автоматически сомкнулись вокруг тёплой чашки. Только тогда она подняла глаза.

Рядом стоял Марк. В его тёплых карих глазах плескалось столько нежности и смеха, что у неё ёкнуло сердце. На его плечах лежали целые шапки снежинок, а сам он выглядел так, будто пробежался через полгорода, чтобы оказаться здесь.

— Нарушаю правила, — Марк улыбнулся. — Просто не мог пройти мимо.

В этот момент в кармане её куртки пиликнул телефон. Алиса, не отрывая взгляда от Марка, одной рукой достала его и скользнула взглядом по экрану.

Первое сообщение — от Иветты: «Ужин в 19:00. Не опаздывай. Милостиво разрешаю привести своего рыцаря. Но предупреждаю — если он хоть словом обидит тебя за моим столом, то станет основным блюдом. Шучу. (Возможно)».

Алиса фыркнула и показала сообщение Марку. Тот прочитал и сделал преувеличенно испуганное лицо. — Буду сидеть смирно и есть только вилкой. Обещаю.

Второе сообщение — от Рейвера. Оно было без текста. Просто фото. Фото её рисунка. Того самого, огромного холста.

На картине был изображен огромный, могучий кот. Казалось, он занимал собой всё пространство. Его шерсть была прорисована так, что чувствовалась её густота и сила. Он выглядел почти безобидным увальнем, но его глаза… Его глаза были жёлтыми, как расплавленное золото, и в них читалась такая первобытная мощь и готовность к разрушению, что по коже бежали мурашки. И прямо перед его мордой, на крошечной веточке, сидела маленькая яркая птичка. Она смотрела на гиганта своими бусинками-глазками не со страхом, а с дерзким, почти вызывающим видом. И вся невероятная сила кота была безраздельно отдана в услужение этой хрупкой, бесстрашной птичке.

Под фото была всего одна строчка от Рея:
«Висит на самом видном месте. Каждый, кто заходит, пугается. Спасибо, художница»

Алиса улыбнулась, глядя на фото. Она положила телефон обратно в карман, взяла свой кофе и обняла Марка за талию свободной рукой, прижавшись к его тёплой куртке.

— Идём? — сказала она, глядя на заснеженный парк. — А то опоздаем на ужин. Не хочу, чтобы моего парня съели в первый же день.

— Идём, — он крепче обнял её, и они зашагали по снегу, оставляя две пары следов, которые сплелись в одну.

[1] большое центральное пространство, обычно с высоким потолком и часто перекрытое стеклянной крышей, которое соединяет разные этажи и зоны, обеспечивает естественное освещение и служит местом для встреч и отдыха.